Подношение четырех

Амензу знал о принце только то, что знал любой другой простой человек в Тинмеле. Принц считался необыкновенно красивым и остроумным человеком; хорошим наездником, хорошим лучником и искусным в дипломатии. Ходили разговоры, что его отец вскоре отречется от престола в его пользу, и в целом к этому плану относились с одобрением, хотя короля Иглафа все любили. Мендас олицетворял будущее страны. И лучше позволить ему утвердиться в своем правлении сейчас, пока Иглаф все еще был рядом, чтобы давать ему советы лично. Но о том, что за человек был Мендас, о его предпочтениях, его темпераменте, – Амензу не имел ни малейшего представления. Он был вынужден провести весь день в праздности. Слуга принес ему завтрак из лепешек, оливок, масла и мятного чая, и Амензу задержался за трапезой так долго, как только смог, а затем наблюдал за движением на рынке через окно и за действиями охранников во внутреннем дворе, которые в основном играли в карты в тени наружного здания. Он, как обычно, вздремнул в послеполуденную жару, свернувшись калачиком на толстых коврах, устилавших пол, поскольку в комнате не было никакой мебели, и проснулся с пересохшим горлом и дезориентированным. День клонился к вечеру. Скоро он встретится с принцем. Он разгладил складки на своей мантии и пригладил волосы, которые были склонны к завиткам и растрепанности. Он мало что мог поделать с дорожной пылью на своих босых ногах или с прорехой на подоле мантии, которую он не нашел времени заштопать. Но его внешность сослужит ему хорошую службу здесь, чтобы убедить принца не выбирать его. Он был простым священником, сыном крестьянина, и совершенно не подходил для жизни во дворце. Принц сразу это поймет и отправит его восвояси. При звуке мягких шагов в коридоре Амензу выпрямился во весь рост и вздернул подбородок, хотя кровь быстрее побежала у него по жилам. Но пришел всего лишь слуга, чтобы проводить его в покои принца, где они, по-видимому, должны были ужинать наедине. Все это часть протокола, сказала жрица Амензу с видом человека, объясняющего нечто само собой разумеющиеся ребенку. Посылать омегу в состоянии течки в комнату, полную незнакомцев, было нецивилизованно. Принц Мендас должен был встретиться с каждым из четверки перед подношением, и Амензу был последним. Он последовал за слугой по коридорам дворца, уже не пустым, а бурлящим в преддверии вечерней трапезы и других развлечений, которым предавались обитатели дворца. Амензу шел, опустив глаза, не то чтобы стыдясь своего внешнего вида, но определенно осознавая все недостатки. Если бы только кто-нибудь догадался принести ему мантию получше... Комнаты принца находились в одной из угловых башен, на высоте четырех этажей над землей. Амензу сложил руки на груди, когда слуга постучал в дверь, и крепко сжал их, чтобы хоть немного снять напряжение. Он не мог придумать ни одного правдоподобного представления о том, чего ожидать. Дверь открылась, и за ней оказался не слуга, а, несомненно, сам принц, одетый в бледно-голубую мантию, украшенную золотой вышивкой. Он был ниже ростом, чем Амензу, как и большинство людей, с коричневой кожей цвета плодородной земли. Его черные волосы были такими короткими, что Амензу подумал, что их сбрили совсем недавно. И он был красив. Взгляд принца скользнул по Амензу без видимого интереса. Обращаясь к слуге, он спросил: – Священник? Мужчина поклонился: – Да, ваше высочество. – Спасибо. Пригласите Тадефи, пожалуйста. Слуга снова поклонился и ушел. Обращаясь к Амензу, принц сказал: – Добро пожаловать. – Он отступил назад и жестом пригласил Амензу войти. Теплый вечерний ветерок задувал в окна и доносил до носа Амензу запах Мендаса: густой, спелый, многообещающий. Аромат наполнил рот Амензу и проник в горло, покрыв его язык. Амензу покрылся горячим потом от паники. Он не ожидал, что от Мендаса будет так пахнуть... – Ваше высочество, – пробормотал Амензу. Он боялся, что его отведут прямо в спальню принца, но вместо этого Мендас повел его в комнату сразу за дверью – приемную, посреди которой стоял низкий столик, а вокруг него было разбросано несколько подушек. В клетке, занимавшей большую часть одной стены, сидел черно-желтый попугай средних размеров, который прекратил тщательно расчесывать одну лапку и с отвращением посмотрел на Амензу. – Его зовут Опунция, – сказал Мендас, проследив за взглядом Амензу. – Ему никто не нравится. Даже я. – Тогда почему вы его держите? Мендас ухмыльнулся, отчего его лицо стало пугающе привлекательным. – Он единственное существо во дворце, которое может поставить меня на место. Что ж, полагаю, давай поедим. Принц оказался совсем не таким, как ожидал Амензу. Он сел рядом с Мендасом и с благодарностью спрятал свои грязные ноги под стол. Стены украшала раскрашенная в зеленый и желтый цвета цветочная кайма, и Амензу проследил глазами за вьющимся узором, ожидая, что принц даст какие-нибудь указания относительно того, что должно произойти дальше. – Ты смуглый, как и все северяне, – сказал Мендас. – Ты с гор? Амензу не был до конца уверен, расценивать ли это как вступление. – Да. Из Имлиля, из третьего дома. Мои родители занимаются сельским хозяйством и пасут овец. – Тогда как ты попал в Тинмел? – У меня небольшой талант к каллиграфии. Моя жрица в Имлиле отправила меня сюда на обучение. – Каллиграфия, – сказал Мендас, произнося слово так, словно никогда раньше его не произносил. – И тебе нравится? – Очень нравится, – твердо сказал Амензу. – Я почувствовал призвание в храм в раннем возрасте. Работа – мое призвание. Мендас приподнял брови: – Тогда, я полагаю, ты предпочел бы не выходить замуж за принца. – Я был бы рад отметить результат подношения. – Ах, какая дипломатия! Из тебя получился бы хороший супруг, потому что никто никогда не смог бы вытянуть из тебя ничего полезного. – Улыбка Мендаса смягчила горечь его слов. – Не волнуйся. Я буду осторожен и не выберу тебя, и ты сможешь вернуться к своей каллиграфии, когда захочешь. Сегодня вечером мы насладимся трапезой и ты сможешь рассказать мне об Имлиле. Я никогда там не был. Первоначальный оцепенелый ужас Амензу исчез. Похоже, Мендас был не из тех, кто обидится, если Амензу допустит какую-нибудь ошибку в официальном обращении. Дверь открылась, и вошла женщина с подносом, на котором лежали теплые влажные салфетки, пахнущие лавандой. Амензу вымыл руки и вытер лицо, как полагалось, и принял чашку чая, которую она ему предложила. – Надеюсь, у тебя найдется что-нибудь вкусненькое, чтобы угостить нас, – сказал ей Мендас. – Нет, вовсе нет, – сказала она со смехом. – Только кухонные объедки для нашего принца. Но для вашего гостя у меня есть тушеные персики, собранные сегодня днем. – Ах! Мне придется лишь наслаждаться запахом, – улыбнулся ей Мендас. – Спасибо, Тадефи. Я готов есть кухонные объедки до тех пор, пока ты не сочтешь меня достойным. Она вышла. Амензу посмотрел на принца с другого конца стола. Нет, он оказался совсем не таким, как ожидал Амензу. На самом деле это были не кухонные объедки, а ароматное рагу из курицы и оливок. Пока они ели, Мендас задал ряд вопросов, которые заставили Амензу рассказать об Имлиле больше, чем он хотел. Он описал, как небо за горами на закате становилось оранжевым, и рассказал про теплый ветер, который иногда дул на юг из сухой степи и моря дюн за ней. Воспоминания вернулись к нему, словно все происходило всего несколько дней назад, а не лет, и он продолжал еще долго, пока не остановился как вкопанный, увидев в улыбке Мендаса что-то необычное. – Пожалуйста, простите меня, – сказал Амензу. – Уверен, что вас не так уж интересует погода в Имлиле. – На самом деле я нахожу твои рассказы увлекательными, но вижу, что ты мне не веришь, поэтому поговорим о других вещах. Скажи мне, тот священник все еще в твоем храме, тот, что прочищает горло по четыре раза на каждое предложение? С Мендасом было легко разговаривать, и их беседа плавно переходила с одной темы на другую. Амензу был удивлен, когда Тадефи вернулась со свежими салфетками и начала ставить посуду на поднос. Неужели прошло столько времен? Да. Небо за окнами было темным, без малейшего намека на дневной свет. Амензу пришло время уходить. Мендас проводил его до двери. Он стоял на почтительном расстоянии и смотрел на Амензу снизу-вверх. Его глаза блестели в свете фонаря. – Мне понравилась наша беседа. – Мне тоже, – сказал Амензу. Он с болью осознавал, что Тадефи убирает со стола позади них. Он протянул Мендасу руку ладонью вверх, и Мендас положил свою ладонь сверху. Его кожа была теплой и сухой. Сам того не желая, Амензу сжал пальцы Мендаса в своей ладони. Их взгляды встретились. Амензу едва мог дышать. – Да здравствует Свет, – сказал Мендас. Он не убирал свою руку из руки Амензу и не отводил взгляда, пока Тадефи не уронила серебряную чашку для питья на пол. Они оба вздрогнули от внезапного звона и отступили в сторону. Тадефи сопроводила Амензу обратно в ту же комнату, где он провел свой день. Для него на полу был постелен матрас, и после ухода Тадефи он прилег на несколько минут, хотя для сна было еще рано, и попытался успокоить беспокойные мысли. Несмотря на все их разговоры, Амензу знал о принце немногим больше, чем знал до начала трапезы. Мендас так умело вел беседу, что Амензу только сейчас понял, что Мендас ничего не рассказал о себе. Но своими непринужденными улыбками и игривой беседой с Тадефи он раскрыл достаточно, чтобы у Амензу все же сложилось представление о том, что за человек принц. Он знал достаточно. Запах Мендаса все еще ощущался у него на языке.