бабочки сохнут и одновременно рисуют картинки

это всё-таки магнитола?

ага. они — подобие перевёртышей: отвратительное и медленно доживающее свои последние двадцать два. с разбитых коленей стекает чернота — орущая, хрипящая и жутко воняющая то ли травой, то ли исколотым асфальтом, на котором раскатали жратву; они улыбаются, пищат и целуются, вымазываясь в сладких бальзамах, растворённых обезболах и зубной муке. они — странное и почти, и чуть несокрушимое (и почти — слишком для них громкое слово) в цветах уличных неонов; поплывшие, как скоты, дико ржущие и сидящие на поребрике у проезжей части в надежде, что их переедет — и пережет.  а в руках тлеет распечатка-фотография: они, животом прижатые к полу спортивного зала, ловящие прилёты-улёты после попадания меча прямо по макушке, из которой вытекает жидкость — и то ли кровь, то ли виноградная газировка, которую прятали в разломанной стене мужской раздевалки (зверильника, проще говоря), то ли это просто измазанный уголок фотографии в угольных чернилах протёкшей ручки. короче, хуёвое зрелище для долбанутых людей. но это весело.  джуён ржёт, выкидывает обрубок фотокарточки; ржёт, потому что сломан нос, растерзаны неумело костяшки о чужое лицо и испуганы расплаканные глаза, смотрящие в черноту — скверну, перебитую стеклом и смешанную со взглядом червоточин — лезвий, похожих на тонкие-тонкие ножики (такие, какие у психопатов из хоррор-игр, блять).  джисок ржёт, потому что пьяный (да они оба, в принципе, пьяные; поплывшие бакланы без мозгов), потому что губы морозит предзимний вечер, потому что живот горит и щёки режет — от одновременной усталости и одновременной лёгкой эйфории, пришедшей от разливающейся крови по нёбу и горлу, как сок. алкоголь живот не разбалтывает в субстанцию, но распарывает и сжигает (как ки-сло-та). а сжигает больно — так, что приходится задрать голову и пытаться оклематься вот так по-идиотски — смотря на расплывающиеся буквы с биллборда и ближайшей (восседающей над головой, летающей над душой) вывески, на зашторенные окна, на выглядывающую из окна морду, которая вот-вот норовит улететь прямо на асфальт и разложиться в фарш из костей и мозгов. морда похожа на маску, которые используют для ужасного маскарада в японии. и оттого смешнее — и органодробительнее. джисок ржёт и давится воздухом — и это похоже на лай собаки. или маленького щенка, которого выкинули, истоптали. или того, кого однажды травили из благих побуждений.  джуён ржёт, всовывает себе в рот леденец и грызёт его сколами — и это похоже на симфонию ангелов. чего-то святого и до чего дотронуться нельзя: о, святая материя, являющаяся прозрачной пеленой искаженного восприятия, кажущаяся тем, что легко расплывается под суженным зрачком и истерзанным глазом, веко которого оттягивает палец; в попытках оклематься перед зеркалом, конечно же. о, святая материя, почему же ты такая ненастоящая, сука? аберрационная информация какого-либо смысла не несёт.  хотя, джуён вполне себе настоящий: раскумаренный и так же, как и джисок, по-скотски ржущий; царапающий собственные колени и убивающий глотку, куря дешёвый, свёрнутый в туалетную бумагу никотин. такой р-е-а-л-ь-н-ы-й.  аберрационная информация какого-либо смысла не несёт.  поэтому и смеются: один — дико, другой — кошмарно; в хорошем смысле. пока есть возможность смеяться, а не валяться в собственной крови и ошмётках чего-то, так сказать, человеческого, они ловят дикую весёлость: раскалённую, металлическую, острую.  — ты похож на чела с обёртки жвачек лав из. — и когда ты пришёл к этой мысли? — когда бил чувака в нос, а потом пытался вправить свой и плакал от ужаса, а ты пытался успокоить и тупо шутил. гониль, кстати, сказал, что завтра он мне проведёт воспитательную, э-э, — джуён задумчиво чешет расцарапанный лоб, расковыривает болячку посильнее, срывает бутон иррационального и гложущего (почему-то и по причине какой-то там) и облизывает пальцы. по виску начинает течь гранатовая карамель, — беседу. боже, да я не в состоянии буду…  джисок заваливается на бок и тяжело хрипит: кажется, ему отбили почку. или почки. — а почему из жвачек лав из? — игнорируя про гониля, спрашивая про сердцевыдирающее — и тёплое. джуён ведёт плечом, топит бычок в луже.  и сказать ничего не может: потому что если скажет — будет ангельская симфония; потому что если скажет — пьяный и раскумаренный джисок будет совсем не уверен, что сможет продолжать жить. и захочет жить, честно говоря.  (потому что захочет). но джуён говорит: выходит ломано, тихо. проезжающая с гулом машина глушит его признательное, довольно-таки честное «ты мне нравишься», отдаляя квак джисока от инфаркта, инсульта, тахикардии, злой — злокачественной, быть точнее — опухоли мозга и вгоняющая снова в эйфорию — лёгкую от адреналина и тяжелую, потому что руки отвратительно дрожат.  слышным потому выходит только: — романтизируешь жизнь так же, как он, и даришь подарки такие же. ну типа. не дари больше цветочки-хуёчки чонсу или сынмину, дари мне. а я тебе буду дарить шоколадки.  — а шоколадки какие? — с клубничным и малиновым джемом, конечно же. джисок одобрительно-звонко целует его в щёку. — молодец. это так странно, ну. несколько часов назад они влезли в драку, потому что их компанию задрала другая компания, состоящая из дикообразных рож с проблеском тупизны на оба глаза. они влезли в драку, потому что хёнджун, их самый любимый прекрасный хёнджун с чёрными котятами на ногтях и выкрашенной угольно-чернильной краской (как чернила из протёкшей ручки) чёлкой с ними поделился вестью: его эти ублюдки чуть не затащили туда, где полиция отлавливает стеклянных и неадекватных, а потом врезали по лицу и чуть не разбили гитару. хотя он тоже им вмазал тогда — прямо по роже; рассказал, что было слышно, как кто-то себе прокусил от неожиданности насквозь язык.  они ведь, ну, подобие перевёртышей — отвратительное и доживающее свои последние двадцать два. дикие, как то ли кинутые щенята, то ли одичалые кошки (так говорит сынмин чонсу, а чонсу говорит гонилю, гониль — хёнджуну, а он — джуёну, что улыбается по-детски и заговорчески), из коленок которых вытекает чернота, подобная скверне, смешанная с червоточинами пустоты. только вот джисок по-скотски дикий и ржущий до прорезей на животе, а джуён — ангел, и когда он говорит, то воспевает что-то всевышнее, заколдовывающее и действительно зачаровывающее. поэтому он поёт. комната джисока трещит от старости; окрашивается в разноцветный, когда зажигается лавовая лампа в углу и красная лампочка вместо тёплой и уютно-домашней в люстре над головой. комната разрывается, когда несколько раз звонит обеспокоенный гониль и спокойно скидывает трубку под тихий, подлый протрезвевший шёпот в динамики, и превращается в побитую картонную коробку, в которой трещит мошкара. как в брюшке лягушки. которая съела сохнущих бабочек, что рисовали картинки.  джуён поёт; лежит на кровати, закинув ноги на бедра джисока, вырисовывает пальцами на чужих запястьях маленькие, вычурные рожицы-эмоции. нос давно забинтован так, что его ни оторвать, ни отодвинуть, а на костяшках виднеются глупые пластыри, подаренные хёнджуном в качестве вознаграждения. за то, что отомстил за задницу, вот. джисок целует его щёки — пытается отмыться от грехов. поэтому и целует: трогает нечто божественное и, однако же, в то же время отравленное дешёвым никотином и почти потонувшее в неоновой бесчеловечности грязного сеула. джисок олицетворяет джуёна с чем-то святым и невинно-наивным, потому что так проще жить и тяжелее терять человечность; потому что отравленный желудок, раздробленный в субстанцию алкоголем, любовью, кровью, заставляет задыхаться ночами и дышать путаной агонией — и собственной глупостью. джисок целует его губы — сладкие, отдающие зубной мукой, апельсиновой таблеткой для горла из аптеки и когда-то выпитым лимонным пивом — фантомно и забыто. джисок обнимает его за плечи, утягивает на себя, почти собственноручно душится, за запястья ладони джуёна утягивая на свою шею, заставляя большими пальцами жать на кадык. улыбается. по-скотски дико. джуён смеётся: хрипло, громко, сердцеубивающе.  — я хочу клубничные пончики, потому что твои волосы похожи на вырвиглазное подобие пинки пай. — джуён шепчет в самые губы. прикосновения его — маленькие ожоги-капельки на плечах — успокаивающие, разгоняющие эндорфин по коже, втирающиеся намертво чувством счастья. а грудь пробивает нечто, схожее на ножи из хоррор-игр, блять. — покрась мне чёлку зелёнкой. джисок широко улыбается. случайно задетая ногой лавовая лампа чуть не валится с низкой тумбы. комната, что сейчас похожа на картонную коробку, расходится по швам, оплетается силуэтами двух разбитых в кровь существ, уверовавших в разное: один — в искажённое восприятие, бабочек, что сохли и одновременно рисовали картинки на груди (сердце, разбитое сердце, зашитое сердце, сердце с сердцем и сердце без сердца — кошмар), в божественного ли джуёна, что марает руки в крови и от испуга сломанных конечностей плачет, а второй — в концерты 5сос, обезболы, сигареты. в ринит, медленно раздирающий его глотку, грудь, тело. поэтому ещё и в апельсиновые шипучки от горла, продаваемые массово в аптеках. в джисока, к примеру, джуён уверовал тоже. потому что джисок боится, что не сможет продолжать жить, когда джуён ему в любви признается: настоящей, взрослой. не в детском неумелом обмене слюнями, а в более стоящем и крепком. и бошкосносящем. поэтому джуён уверовал: в джисока. а если джисок решит себя разодрать на мелкие куски нечто напуганного, кровавого, мертвецки дикого, ему придётся либо сделать с собой то же самое, либо воскресить. поэтому для джисока джуён — святой. о, святая материя, что подарила испорченное и разрезанное восприятие, почему это так кажется ненастоящим? таким нереальным? — нам чонсу башню снесёт, джуён, за твои волосы, в смысле. нам пизда. — ну и похуй? джисок тихо шепчет: «точно». хотя джуён вполне себе реальный: в растянутой футболке, чуть съехавшей с плеча; целует в шею, оставляет укусы, даёт дышать и одновременно заставляет задыхаться и созерцать. очеловечивает. окрыляет. осчастливливает и оттягивает момент последних двадцать два.  поэтому для джуёна джисок — тоже святой. потому что настоящий, умеющий до сих пор по-скотски и дико смеяться. играть на гитаре, разрезая пальцы. пусть не совсем уверенный в том, что сможет продолжать жить после джуёновского вполне реального и искреннего «я тебя люблю и ты мне пиздецки нравишься», но всё-таки тоже святой. — пошли есть пончики. у тебя день рождения прошёл. — и ты помнишь? — мы его праздновали день с остальными, — напоминает джуён. легко спрыгивает с кровати, царапает ступни об искристый мелкий лего, шипит по-кошачьи. — теперь хочу с тобой. а ты не помнишь, потому что мы напились так, что поочерёдно блевали.  они — подобие перевёртышей: отвратительное и медленно доживающее свои последние двадцать два. с коленей стекала чернота, схожая со скверной и червоточинами пустоты. жутко целующиеся на подоконнике, слушающие глухую клубную музыку, доносящуюся из приоткрытого окна (и магнитолы в клубешнике за углом. это магнитола?). джисок с перебоями смеётся — и это похоже на лай то ли собаки, то ли щенка, то ли всё-таки котёнка. джуён смеётся — и это похоже на ангельскую симфонию, нечто иллюзорное, иррациональное, но — тёплое и сердцеобжигающее. аберрационная информация какого-либо смысла не несёт. поэтому смеются: один — дико, другой — кошмарно; в хорошем смысле. и держатся за руки — с пальцев крошится засохшая клубнично-шоколадная глазурь с глиттером и сахарной пудрой: точно мука из костей.  джуён верит: джисок продолжить жить, даже если признание вырвется прямо сейчас: вот так глупо, как кровь из горла, схожая с гранатовым соком и густой кровью, как сюжетные повороты в сериалах нетфликса; но всё-таки вырвется. но признание глушится: ещё одним поцелуем, гулом машин, треском квартиры-коробки, кипением чайника. тихим джисоковским в шею: «пошли смотреть офис и спать. у меня пиздец болят почки. или болит почка». а потом хриплым и перебивающим утвердительное мычание: «ладно, я тебе что-то расскажу из биологии, мы посмотрим клипы твайс, посмотрим по возможности офис и ляжем спать». джисок пахнет прямо сейчас невинностью, детской запоздалой мечтой, приторной ванилью, лимонной сладостью, смешанной с зелёным чаем; джисоком. квак джисоком, любящим газировки, фотографии на полароид и стрелялки. джисок разморённый, отрезвевший и спит. у него забавно липнет чёлка ко лбу и вьётся. ему снится следующий день. где они снова — странное и почти, и чуть несокрушимое (и почти — слишком для них громкое слово) в цветах уличных неонов; поплывшие, как скоты, дико ржущие и сидящие на поребрике у проезжей части в надежде, что их переедет — и пережет.  джуён быстро и невесомо целует его — мило спящего — в губы — и картинка переключается. теперь джисок видит белый шум и школу. в руках тлеет распечатка-фотография: они, целующиеся на фоне сеульского грязного заката, снова пьяные и снова дико ржущие, а на обратной пустой стороне: «ты мне нравишься тоже». джисок выкидывает обугленные куски под ноги, пачкает пальцы, топчет и запрыгивает на джуёна со спины.  — пошли кататься на аттракционах. гониль и чонсу с нами. ведь они — подобие перевёртышей: отвратительное и медленно доживающее свои последние двадцать два. и в животах у них сохнущие бабочки — как те съеденные, что в брюшке у лягушки, как те, что трещат в комнате. те, что рисуют картинки. и в животах у них — сердцераздирающее, выжигающее, убивающее, согревающее и растлевающее медленно-медленно. но всё же святое.