Из пленницы в пленительницу

— Просыпайся! Вставай немедленно! Поднимайся, ничтожная басурманка!        Традиционно каждое утро любого уважающего себя половца и любой обладающей чувством собственного достоинства половчанки начинается с дойки кобылы. Эта животинка всегда ценилась тюркскими народами на вес золота и в обиходе играла куда бóльшую роль, чем соль у варягов. Дойка приносила плоды в виде лошажьего молока — кумыса. Оно охлаждающе бодрило своим незаурядным горьковатым вкусом с долей землистости, но прекрасно утоляло жажду даже в самую суровую знойную жару. О пользе и ценности конины, в которую превращалась кобыла, забитая по обыкновению после сцеживания с неё кумыса, наслышаны были все, в том числе и в Европе.        Кроме того, половцы, как и у многие кочевники, не имели родного угла и скитались по белому свету. Осёдлый образ жизни славян и европейцев не укладывался в рамки их восприятия. Так они ночевали в сборно-разборных палатках, что составляли основной вид временного жилища. Порой палаткам они предпочитали коней и спали на них, особенно в долгих походах.        Вот поэтому и сейчас у Фариды не было возможности по привычки испить прохладного кумыса и так не привычно было ощущать себя привязанной к одному-единственному месту. Хотя со своим подневольным положением заложницы Радмира, с постоянной давящей холодным железом болью в запястьях скованных и прикованных рук и с затёкшими от недостатка движений суставами она постепенно свыкалась.        Князь снова облачился в свою роскошную броню, которую Фарида видела вчера на нём в тот самый злополучный день её пленения. Вот недаром ей говорила старушка Бакира: — Нечётный день календаря: число несчастий — число скорби! Помни об этом, Фарида, и верь в приметы, ведь они сбываются!        Как жаль, что она не послушала тогда мудрые советы пожилой женщины, считавшейся самой опытной ведуньей ихнего племени! Зато теперь Фарида поняла её слова… Но ныне прислушиваться к давно сказанному, некогда растраченному тихомолком и разнесённому по ветру в пустоту стало слишком поздно… — Сегодня на тебя спустилась моя безграничная княжеская милость, и сама судьба-добрячка благоволит тебе, баба, — загадочно заговорил похититель. — Сейчас ты отправишься на прогулку, а затем мы снова уединимся для утех-потех. То был денёк тяжкий, ибо вчерашнего соитья мне попросту мало и попусту не хватило для удовлетворения плотского желания!        Проговаривая последнюю фразу, пленитель Фариды провёл рукой по тому месту, которое вчера лишило девушку невинности. Но в настоящий момент его надёжно заслоняли доспехи Радмира. — Всеславур! Отвяжи басурманку и выведи её на прогулку! Не сметь как-либо попирать её или всячески вредить! И чтоб она снова была у меня в шатре через десять мигов и не сигом меньше!        Одно мгновение — и руки пленницы освободились от оков. Один миг — и она очутилась снаружи поганого шатра. Всё это происходило под строжайшим конвоем невероятно высокого, выше Радмира, витязя ростом в косую сажень. В отличие от князя красотой он не выделялся и успехом среди девушек вряд ли мог похвастаться — волосья с проседями, свисающие сальными патлами, грубые черты лица, скулы с шелушащейся кожей.        Но Фарида обратила внимание на его внешность позже. Сейчас её слишком увлекли сладостные ощущения былой свободы. Вроде бы настолько простые и обыденные чувства, но их истинную ценность половчанка осознала только находясь в кабале у русов. Конечно, Фарида понимала быстротечность этих мгновений и поэтому ловила каждый луч, исходящий от взошедшей солнцем надежды среди её новой жизни вне воли.        Выведя её наружу, Всеславур накинул на шею невольницы ошейник с остро заточенными металлическими колами. — Ты меня понимаешь? — вдруг отчётливо спросил он Фариду по-половецки. — Откуда… тебе знать… мой… язык? — в удивлении вопросила девушка.        Это были её первые внятные слова, произнесённые в новой жизни за пределами свободы. — Тише ты, глупая! Не шуми так! — грубо шикнул конвойный витязь. — Я закалённый в сражениях с половцами и печенегами боец. Имя мне Всеславур, сын Сталия. А как тебя зовут? — Фарида… — ответила половчанка. — Уяснил, — глухо откликнулся Всеславур. — В моей груди хоть и пылает безграничная любовь к отчизне, за которую я готов вырезать любое поганище, задумавшее её уничтожить, но я, в отличие от своего князя, которому хоть и присягал в непоколебимой верности, не лишён человечности и склонен к проявлению снисходительного благородства по отношению к военнопленным. Поэтому ты, Фарида, не бойся меня! Мои помыслы чисты, а намерений посягнуть на твою неприкосновенность у меня нет! Если хочешь — доверяй мне, не хочешь — не доверяй: твоё право!        Пленница молча кивнула в ответ. Внутренне же она ликовала, как никогда ранее. Хоть кто-то отнёсся к ней по-человечески как к женщине, а не к куску мяса, в который можно насильно воткнуть грязный член! Хоть нашёлся один в стане, которому не чуждо людское сострадание! А ведь это есть одна из величайших добродетелей, которая постоянно недооценивается в человеке и зачастую попирается огнедышащей бездуховностью. Добрые люди часто высмеиваются и носят клеймо мягкотелых слабаков, однако вопреки расхожим мнениям скабрезных софистов это отнюдь не так.        Фарида, еле шевеля отёкшими ногами, неуклюже заковыляла вперёд по отмашке Всеславура. Она чувствовала себя не взрослой опороченной девушкой около двадцати лет отроду, а как маленькое невинное дитя, который только познаёт сей бренный мир, полный непостигнутого всепоглощающего тлена, и делает свои первые неуверенные шаги навстречу чему-то возвышенному, великому и недостижимому, точно небесный рай после неминуемой смерти…        Проходя по всему стану, невольница приковывала к себе мужские взгляды. Одни смотрели на неё похотливо, другие — с состраданием, а третьи — вовсе чёрство и с равнодушием.        Всеславур шёл позади и держал Фариду в колючем ошейнике привязанной к нему тугой верёвкой. Само приспособление для сковывания неугодных оснащалось шипами, если невольник задумает взбунтоваться, чтобы проткнуть ему шею и таким образом умерщвить. Но только в таком случае смерть бунтарям была уготована медленная и мучительная…        Дойдя до конца стана, где расположились остатки наступательного обоза, пленница и её страж стали свидетелями неописуемого. Это поистине устрашающее и подавляющее любой здравый рассудок зрелище оказалось наголову отмороженнее, чем все те страшные вещи, который ранее повидала Фарида. Но теперь на её глазах развернулся куда более чудовищный и бесчеловечный ужас.        Шестеро витязей, на наплечниках которых реяли алые ленты, сразу всем дикарским скопом насиловали совершенно нагую пожилую женщину, кисти которой были обрублены неизвестно чем и превратились в кровавые культи. Сама бедняжка даже не кричала, а слабо стонала от боли, пытаясь что-то сказать, но вместо ясных слов просто харкала кровью из-за нанесённых увечий.        И тут Фарида в величайшем ужасе узнала в этой несчастливице старушку Бакиру из своего племени! Оказывается, она тоже попала к ним в заточение! Но вот только кровожадный злой рок обошёлся с несчастной старенькой женщиной, которая тихо-мирно доживала свой век, намного более безжалостным и слишком беспощадно, чем с половчанкой. «На её месте должна быть я!» — невольно промелькнула мысль в голове пленницы.        Так уж вышло, что их дороги сплелись воедино, и они обе попали между жерновами неволи, оказавшись зажатыми между адскими шестерёнками механизма заточения. И эти самые шестерёнки неумолимо раздрабливали плоть Бакиры на куски, одновременно унижая её до состояния бесправного скота и позволяя немолодому телу становиться и становиться мишенью для самого гнусного разврата, который только знала эта земля, происходившего на ней.        Кроме того, Фарида заметила, как поодаль стои́т такой же витязь с алой лентой на плече. Его лицо, за исключением выступающего рта и обветренных губ, скрывало опущенное забрало, а сам он сквозь узкие щели в шлеме наблюдал за всей это мрачнейшей и удручающей вакханалией, самоудовлетворяясь острым обрывком истекающий жгучим растительным соком осоки и держа в одной из рук зазубренный серп с искривлённой рукояткой.        А садистов-насильников даже не смущала лужа крови, в которой плавало грязное бесформенное нечто, которое раньше было не куском мяса, а человеком со своими чувствами, переживаниями, проблемами и жизнью, которая ради временного греховного удовольствия ничего не значила для них.        В той части стана, незаметно превратившейся в кровавый театр безудержного грехопадения и падения просвещённых нравов, стояли ещё около десяти-пятнадцати витязей с алыми лентами. Кто-то смеялся, подавляющее большинство молчало, но абсолютно никто и не думал помочь. — О нет! Я знаю эту женщину! Помоги ей, Всеславур! Спаси её из лап этих изуверов! — отчаянно возопила Фарида.        Всеславур ничего не ответил, но подошёл ближе к витязю-рукоблуду с серпом и принялся что-то яростно объяснять ему на непонятном для Фариды языке. Тот, завидев пленницу, перестал удовлетворять сам себя и ответил ему парой односложных фраз. Потом он подошёл к сборищу и немного поорудовал своим страшным серпом над умирающей Бакирой, производя странные манипуляции.        Сквозь бессвязный поток омерзительных звуков Фарида в оторопи разобрала несколько слов. — Хочу пить!.. Воды… — страшно хрипела старуха, отвратительно изрыгая зловонную рвоту со сгустками крови, помешанной с мерзкой жёлчью и пакостной мокротой, задохнувшись этими массами.        Это были её последние слова. Деяния витязя-блудника привели к тому, что тупое лезвие серпа в несколько махов избавило некогда мудрую Бакиру от невообразимых мучений вкупе с умирающей жизнью.        Перед тем, как окончательно опочить, она из последних сил взглянула в сторону, и её налитые кровью угасающие глаза встретились с оцепеневшим взором Фариды, который постепенно увлажнялся, наполняясь горькими слезами. Как будто бы на вечное прощанье она улыбнулась, глаза Бакиры потускнели, и жизнь покинула её.        Ещё никогда смерть не представала перед Фаридой в столь уродливом и жутком обличии. — Сожалею о твоём горе, Фарида, — проговорил вполголоса Всеславур. — Мне очень жаль тя, ведь мне не понаслышке знакома потеря ближнего. Страшное чувство утраты… Чур меня, чур!.. Я сделал всё, что мог, попросив Горислава избавить её от мук. К сожалению, не в моих скромных силах обернуть время вспять… — Здесь нет вашей вины, Всеславур! — давясь слезами, обречённо проскулила Фарида. — Вы и впрямь благороднейший человек! Самый благородный, которого я знаю из русичей! Я всего лишь простолюдинка-бусурманка, игрушка для утех вашего князя, бесправное существо второго сорта, но я хочу вас попросить об одном! Молю вас, похороните Бакиру достойно, а лучше всего сожгите её! Останки этой павшей мучительною кончиною от рук изуверских извергов мудрейшей когда-то моей соплеменницы не должны гнить на так ненавистной мне навсегда чужой земле!..