Из пленницы в пленительницу

— Просыпайся, Фарида! Ты нужна князю!        Впервые за последнее время мирно спавшую девушку разбудил Всеславур. Он выдал ей новую одежду, мешковатую серую сорочку, затем вывел её из комнаты и по вытянутым проходам отвёл в небольшое помещение, которое вело в другую комнату, наполненную банными принадлежностями. — Княже попросил тебя помыться, — пояснил Всеславур. — Чтоб ты была чистая при вашей новой встрече.        С этими словами он запер дверь и вышел. Фарида разделась и окатила себя водой из ушата. Свежая водица взбодрила её не хуже утреннего кумыса, и на губах девушки впервые за её пребывание в плену у русов появилась улыбка. Довольная, она обливалась вновь и вновь, пока не опустошила ушат.        Фарида тщательно вытерлась полотенцем и накинула на тело сорочку. — Я готова! — сказала она ожидающему в предбаннике Всеславуру.        Тот зашёл и предупредил девушку, что отведёт её в княжеские покои. Также Всеславур обучил её некоторым фразам на славянском языке, которые могут ей понадобиться. Пройдя по бесконечным переходам и крутясь волчком на винтовой лестнице, ведущей к верхним палатам, Фарида и Всеславур оказались перед высокой дверью, через которую раздался приглушённый голос Радмира о приглашении войти.        Горница представляла из себя просторную широкую комнату, богато обставленную разнородными предметами быта. На роскошном седалище с выступающим навершием, напоминающим османский балдахин, между двумя окнами, чрез которые золотыми лучами струился солнечный свет, восседал сам князь Радмир Заполецкий, одетый в накинутую на тело кольчугу и красно-белые шаровары, заправленные в сапоги со шпорами. Возле него стоял на страже Усыня с бердышом. В центре горницы: продолговатый стол, за которым сидели пятеро детей — два юноши лет девятнадцати и пятнадцати, мальчик около двенадцати лет, юная дева лет шестнадцати и девочка четырнадцати лет, — а также миловидная женщина во главе стола, плотно укутанная в расшитую бисером накидку. И дети, и женщина глядели на Фариду с недоверием. — Батюшка, а кто это? — спросила девочка лет четырнадцати. — Много будешь знать — скоро состаришься, Рогнеда, — поучительно ответил князь и обратился к старшему сыну, приятному на вид юноше лет девятнадцати: — Ратомир, уведи детей моих. — Как прикажешь, батюшка, — понимающе поклонился юноша и, подозрительно покосившись на вошедшую пленницу, прикрикнул на младших братьев и сестёр: — Люда, Пересвет, Рогнеда, Ярополк! Нам велено удалиться! На то воля батюшки нашего! — Усыня, Всеславур, — приказал Радмир, когда его дети удалились в соседнюю светёлку, — вы тоже оставьте нас!        Поравнявшись друг с другом, телохранители вышли. — Рад тебя видеть, Фарида! — Впервые Радмир обратился к ней по имени и без ненависти в голосе — точно как к старой подруге. — Исвинить мьена, княшэ, я толика ухчитиася нарэчиу слафьянзкому, — на ломанном языке ответила ему Фарида. — Ого, уже на нашем наречии заговорила! — нарочито по-детски обрадовался князь. — Всеславур тебя поучил? — Та, ето таак, княшэ, коспотин Фсьезлав’ур, — был ему ответ из уст невольницы. — Что же, очень хорошо, — проговорил Радмир. — Иди ко мне!        Для понимания он поманил девушку пальцем. Фарида пересекла горницу и вплотную приблизилась к нему, изредка озираясь на сидящую за столом женщину. Радмир развязал тесёмки на горловине сорочки пленницы, она распуталась и упала, позволив девушке стоять обнажённой перед князем. — Что ты делаешь? — недовольно спросила его женщина за столом. — Видишь ли, Викентия, ты стала уж чересчур брюхатой за последнее время, — заговорил Радмир, ощупывая грудь и ягодицы Фариды. — На заре нашего брака ты была чрезвычайно стройной и хорошенькой, доколе я не впрыснул тебе в живот очередного отпрыска, а теперь обрюхатилась. Цыцки обвисли, гузло разжирело, сама растолстела, эка не видаль… А покуда я в походе был, себе наложницу взял половецкую. — Да где это видано, где это слыхано? Зачем мне изменять с бляднями басурманскими, Радмир? Неужели я тебе больше не нравлюсь? — осыпала Викентия князя расспросами. — С чего ты взяла? — вопросил Радмир. — Ты мне и по-прежнему нравишься, и остаёшься любимой супругой, но мне захотелось чего-то новенького, заморского. Вот, ты посмотри, какая мне в путы попалась. Видала, а?        После этих слов князь приспустил свои шаровары, и наружу вынырнул его возбуждённый до предела член. — Ступай к алькову! — повелел он, указывая наложнице на кровать, располагавшуюся в углублении стены и частично закрываемую занавесками.        Фарида отошла и скромно уселась с краю. — Да как ты смеешь?! — вскричала Викентия. — Как Радмир, моё солнце, позволил делить наше ложе с презренной рабыней?! — Она не рабыня, — огрызнулся князь, снимая с себя кольчугу и сапоги, — а наложница! Ишь, дура недалёкая! Помнится, Викентия, в первую нашу с тобой брачную ночь разум твой был намного острее, нежели ныне! То-то и понятно. Свиноматка жирная, уроди́ла пятерых, сейчас шестого вынашиваешь… Ну а тебе, Фарида, — обратился Радмир к наложнице, — я покажу настоящую страсть, на которую токмо способен князь заполецкий, и преподнесу любовь истинную, что переполняет сердце русское!        Казалось, чем больше князь говорил, тем больше Фарида его понимала. Не все слова, но общий смысл схватывала и улавливала. Она постепенно начала приспосабливаться к чужому языку.        По мановению длани Радмира, девушка улеглась на кровати. Впервые она ощутила мягкость и тепло, которых ранее была лишена и о которых пару дней назад даже мечтать не смела.        Радмир облизнулся и поцеловал Фариду в губы, припав всем своим сильным телом к её телу и упираюсь трепещущим удом в пупок. От переизбытка чувств она страстно засосала язык князя и провела ладонями по его груди. Ещё никогда её пленитель ни казался ей таким желанным. Наложнице захотелось ощущать его орудие любви в своих руках, захотелось подарить ему удовольствие, захотелось ласкать его до изнеможения…        Руки Фариды скользнули чуть ниже и обхватили напряжённый член Радмира. Он дрожал, как никогда раньше, и от него веяло теплом и живостью. Девушка цепко схватилась одной рукой за уд, а другой — за яйца, и стала быстро ими водить из стороны в сторону. Князь застонал от удовольствия и принялся трогать её небольшие конусовидные груди с каплевидными сосками.        Не доводя до извержения, он аккуратно разжал руки увлекшейся малакией невольницы и направил чресла в лоно. Тугой зев раздвинулся, пропустив внутрь венчик головки, а затем и весь член плавно вошёл внутрь. Фарида отчаянно застонала и сильнее прижалась к Радмиру, который с каждым мигом всё больше входил во вкус и двигал пахом, бороздя девичьи полости. Дабы наложница не забеременела от него, он, чувствуя приближающуюся разрядку, вынул уд и излился на её тело. — Йа льиубити сфоэхо княся… — изнемождённо проговорила девушка.        Радмир молча улыбнулся, встал с кровати, и обратил внимание на лужицу крови, вытекшую из лона Фариды. — Неужто ты девстенница, голубушка? — удивлённо вытаращился он на девушку.        Та, поняв его вопрос каким-то подсознательным образом, кивнула. — Как она тебе, моя княгиня? — обратился князь к супруге. — Я и подумать не могла, что Радмир предпочтёт своей Викентии какую-то шишигу залётную, кикимору половецкую! — возмутилась та. — Так? — тупо спросил Радмир. — А сама-то небось возбудилась не хуже меня? Чую зов плоти… Ну да я тебе ещё воздам. Обязательно воздам…        Он не договорил, потому что отвлёкся на вошедшего в комнату юношу. — Отец, извиняй, что отвлекаю, но мне кажется нам пора на поклон… — сказал старший сын, но осёкся, покосившись на обнажённую наложницу. Его таинственный взгляд излучал настороженность, а он сам как будто бы осматривал девушку с головы до пят своими пронзительными голубыми очами. — Уходи прочь, непослушное чадо! — прорычал гневно князь. — Сколько раз тебе повторять, Ратомир, отпрыск ты мой непутёвый, чтоб меня не беспокоил? Я и сам знаю об этом! Но сегодня ты с братьями и сёстрами останешься здесь. Со мной поедут ваша мать и моя наложница!        Не проронив ни слова более, Ратомир виновато поклонился и, еле заметно улыбнувшись Фариде, вышел из комнаты по велению отца

* * *

       Девять человек — князь и княгиня Заполья Радмир и Викентия, наложница Фарида, телохранители Усыня и Всеславур, предводитель княжеской дружины Горислав и три заполецких дружинника — выехали из жилых палат в священную рощу Городища-Светлинского, где располагались изваяния языческих богов. Дело в том, что Заполецкое княжество являлось единственным на всей Киевской Руси местом, в котором сохраняли, как могли, старую веру.        Перед входом в рощу остался дежурить Горислав с дружинниками, а Радмир с Викентией и Фаридой под охраной Всеславура и Усыни двинулся вперёд по поросшей мхом тропке. Она петляла и извивалась, ведя дальше в кустистые дебри. Наконец они дошли до опушки, на которой стояли в ряд пять каменных статуй — олицетворения Перуна, Велеса, Даждьбога, Стрибога и Мокоши.        Русичи остановились и неподвижно застыли, смотря округлившимися зеницами на древних идолов. Отвесив полупоклоны на четыре стороны света, Радмир воздел руки к каменному Перуну и проревел: — О, владыко! Ты даровал жизнь моему новому чаду, которого сейчас вынашивает Викентия! Так пусть же будем мы жить в любви и согласии, покамест кончина нас не разлучит до нашей новой встречи в миру ином! — после чего припал до земли около пяти раз.        Поднявшись с колен, он резко схватил Фариду и толкнул её так, чтобы она опиралась руками о рядом стоящее дерево. Затем князь приподнял сорочку невольнице и похлопал её по ягодицам, после чего стремительно засадил девушке по самые яйца, приговаривая словно мантру: — Перун, владыка! Сделай так, чтобы Фарида никогда не забеременела! Подай мне силу земли великой!        На этот раз Радмир кончил быстро, но много. У Фариды, впитавшей в себя его мужские дары, подкосились ноги, и девушка повалилась на землю. При этом она неудачно перекувыркнулась, из-за чего обрызгала себя подтекающим из середины между ягодиц семенем князя, и несколько капель даже попали в её лоно.        Испытывавшая двойственные чувства, Викентия, хоть и наблюдала с нескрываемым возмущением за совокуплением мужа с рабыней посреди капища, всё же чувствовала отголоски природы, распалявшей в ней сладострастие, которое заставляло её покусывать губы и слегка намокать нижнему подолу платья. Поэтому ей приходилось самоудовлетворяться из-за бессильной ревности и зависти к ненавистной басурманке, приковавшей на себя всё внимание любимого мужа.