Вечная связь

      Наконец Астарион вернулся из его недельной отлучки. Зашёл в алый дворец в ещё худшем состоянии, чем то, в каком он был, уходя из него. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорбления и отверженности, которое он ясно почувствовал при встрече с прислугой. Он думал, что они и бог знает как ждут его, однако ж ошибся. Никто не спросил, что это их господин так долго, как всё прошло, удачно ли, или почему его чёрная манишка с жабо в крови. Все молчали, склонив головы почтительно и даже с явным раболепием. За это Астарион презирал их ещё больше.       Другое дело – его новый круг «друзей».       За семь дней наверняка произошло занимательное событие, а то и парочка.       На моей памяти местный бомонд затевал устроить грандиозный бал два дня назад в честь конца жатвы. Несомненно, многие заметили моё отсутствие. Представляю, как они расстроились. До сих пор тревожатся, изнемогают в ожидании и думают, ну когда же я дам о себе знать.       Астарион подошёл к изящной корзинке, куда складывались конверты с письмами, адресованные ему, и нахмурился.       – Где письма? – спросил он.       – Не было писем, владыка, – хором ответили близняшки-дварфы.       – Что… совсем?.. Ни одного?       Дварфа, та, что с синими, заплетёнными сзади мелкими косичками, всё это время разглядывающая ворсинки на ковре, подняла голову. Глаза у неё, отуманенные постоянными мыслями о своём господине, исполнены нежности, любви, упоения. Она блаженно улыбалась, любуясь им.       – Да, мой владыка. Совсем-совсем.       Никчёмные слуги, подумал он и, чувствуя поднимающийся в себе неопределённый гнев, пересёк бальный зал и толкнул двери в душный кабинет. Бездарщина! Мусор! Не могут исполнить элементарнейшего поручения. Не писали мне? Мне не могли не написать, целых семь дней без моего общества – мука! Видно, что-то не то я делаю. Да, скорее всего. Оно и понятно. Владеть вампирским гипнозом – это не гоблинами жонглировать! Огрехи неизбежны… Здесь требуется время.       Он хлопнул дверью, щёлкнул замком.       В один из моментов что-то привлекло его внимание, когда он проходил мимо зеркала. Внимательно приглядевшись к себе в отражении, он содрогнулся, обалдевший и злой.       Полный привет.       Волосы слиплись, все в трухе и паутине. Походный кожаный плащ с узором из листьев порван в районе подмышки, на груди и лопатках, карманы оказались набиты еловыми шишками и камнями. Ботинки забрызганы болотной грязью и кровью, каблук на левом можно было считать без вести пропавшим.       Ну и как тебе такое сочетание? – подумал Астарион. – Одет как задрипанный бродяга… Хотя и очень красивый.       Он прекратил борьбу с манишкой, стянул плащ с пыльной рубашкой, сел на диван, расстёгивая пряжки ботинок. Справляться со всем приходится самому – доступ в кабинет дворцовая обслуга не имеет и даже в присутствии Астариона внутрь не заходит. Да, есть в этом некоторые неудобства – к примеру, уборку приходится делать самому. Но он не против, зато кабинет убран не хуже дамской спальни.       Когда в ботинке – в том самом, без каблука – раздался тихий звук, будто подпрыгнул камушек, его длинные брови взлетели вверх. Астарион внимательно прислушался, тряхнув ботинок, перевернул его и увидел, как что-то небольшое полетело на каменный пол. Очень медленно нагнулся, вытянув шею, и мрачно всмотрелся в каштан у босой ноги.       А его-то, мать твою, где я успел подобрать?       На мгновение в памяти промелькнула агрессивная белка, вспомнилось, как она укусила его за ухо, когда он влетел в её дупло.       Руки, безвольно висевшие, сжались в кулаки, и с трудом удалось разжать пальцы.       Свежий воздух… Нужен сейчас же свежий воздух…       Астарион, схватив каштан, отодвинул щеколду, дёрнул за ручку, но окно не поддалось.       Какой болван закрыл его?!       С треском, выражающим явный протест, окно распахнулось, холодный ветер ударил в лицо и откинул белокурые локоны назад. Дыхание оставило след в воздухе. Над городом лежал тяжёлый покров тумана, словно вуаль, скрывающая все контуры и детали. Он швырнул каштан. Не думал куда – плохо соображал от отвращения и немного испуга, просто швырнул в окно. И услышал глухой стук, похожий на щелбан, и громкое, очень грязное ругательство.       Хотя и не совсем, если взять во внимание арсенал крепких словечек Тав. А какие шутки! Не язык – бритва! – подумал он и ухмыльнулся. Но в ту же минуту вспомнил, что некому теперь говорить ему ничего смешного.       Твёрдые губы крепко сжались и стали тонкими, как ниточки.       Он помнил, очень ясно помнил, как взглянул впервые в это окно после того, как Касадор был свергнут, и то, как к нему быстро обернулось треугольное женское лицо. Как на этом прелестном лице в одно мгновение отразились, сменяя друг друга, недоумение, испуг, тревога, словно не он, а кто-то другой стоял у окна, с нахальной и грубой ухмылкой, с резким, самодовольным взглядом, и вместе с тем Астарион помнил на том лице нежную сияющую улыбку любви и надежду в глазах… Тав верила, что ей показалось. Что это тень от солнца исказила черты. Верила до последнего.       Ей бы тут понравилось, я всё перекроил, переделал, подумал он, улавливая лёгкий аромат смородины. Даже её любимые туи посадил.       Он искренне верил, дело обойдётся двумя… ну – максимум! – тремя штуками, в итоге деревья окаймляли владения всего алого дворца.       Прямо сейчас их не видно из-за серой пелены тумана. Как и почти всего города. Улицы, обычно оживлённые и шумные, были тихими и загадочными, словно забытые во времени. Холодная ночная тьма, сгоняемая неуютным серым рассветом, и то была поприятней. Наверное, весь день будет холодным и серым, подумал он, наблюдая, как вяло сочится рассвет сквозь набухшие свинцовые тучи, как он раскрашивает всё под себя, как убивает город своей монотонностью; как бредут в тумане расплывчатые и таинственные силуэты, как их шаги звучат призрачно и отдалённо, словно эхо в пустыне. Как…       Он пошатнулся. Руки вцепились в оконную раму. Боги, его чуть с ума не свело то, что виднелось там – вдалеке, у южной городской стены.       Словно в воздухе парили жирные и зловещие буквы; казалось, будто их написали кровью: «ТЫ САМ ВО ВСЁМ ВИНОВАТ…»       Кажется, он вскрикнул. А потом, когда здравый смысл начал пробиваться сквозь туман, окутавший разум, когда он спросил себя, может ли призрак преследовать и посылать страшные послания, подобные тому, что он видел сейчас перед собой… в этот момент в лицо подул холодный ветер, стал усиливаться и невидимыми длинными пальцами проникать через плотные слои пелены. Линии зданий, ранее незаметные, теперь вырисовывались ясно и чётко, особенно у южной стены города.       «ТЫ САМ ВО ВСЁМ ВИНОВАТ…       БЕЗГОЛОВЫЙ ЛУСКАС!!!»              Астарион с облегчением привалился спиной к оконной раме.       Буквы не висели в воздухе, а были написаны краской, успевшей выцвести, на самом обыкновенном транспаранте, колыхавшемся на стене. Чуть ниже висел транспарант поменьше размеров:              «Паздравляем! В этЪём году сзнова пойман ЛжиКороль!»              Не иначе как писало существо с тремя классами образования.       Астарион этому только радовался. Он – не сумасшедший, пока ещё нет. И праздник, о котором он, кстати, забыл, его не коснулся.       Разумеется, будь он в городе весь вчерашний день и вечер, ему пришлось бы оказать патриарху семьи Колдуэлл честь присутствием своей знатной особы. Хотя становилось дурно при мысли об этой семейке, она была с прибабахом и странной в моде на званые вечера, которые устраивала.       Астарион обнаружил две особенности очень богатых людей: первое, все они были большими детьми (сумевшие, однако, скопить огромное состояние), второе – они очень любили всякие глупые шалости. Взять хоть ту же охоту – или как они её называют, «забава». Они выбирали какого-нибудь деревенщину, наряжали в костюм чистильщика обуви, вешали табличку «ЛжиКороль», и тот прятался (в разрешённых правилами локациях) и ждал, пока его найдут другие захмелевшие соотечественники. Никто не знал, что за место он выбрал себе в укрытие. Богачи в поисках не участвовали, но делали определённые ставки, например, через какое количество часов найдётся «ЛжиКороль». А обязательным элементом праздника у богачей являлось переодевание в костюмы (часто – нелепые), потому что им очень уж импонировал тот самый Безголовый Лускас – перевёртыш. Облачённый в балдурского короля, он ухитрялся незамеченным исследовать райские кущи у королевы под платьем. И сиськи, которые по наблюдениям некоторых, были как две подушки. Тайну потом раскрыли, однако – самое важное – Лускаса не сумели настичь и покарать. Однажды кто-то принял чистильщика обуви за него, и тот встретил смерть на плахе.       Одним словом, у богатых свои причуды.       Впрочем, этот праздник вызывал вполне умеренный интерес: в течение двухсот лет Астарион на нём ни разу не был. Касадор почему-то запрещал (как обычно – не объясняя). В этом году всё должно было сложиться иначе из-за приглашения, которое ему определённо выслали (по-другому и быть не могло!), однако слуги куда-то его дели вместе с кипой писем.       Год я с ними маюсь! А они даже паршивое приглашение просрали! – отметил Астарион и замер, не в силах даже вдохнуть, во рту пересохло. С другой стороны, какая разница? Я бы не явился, будь оно выслано хоть сотню раз. Я был занят. Я выслеживал… тварей.       Сверкнула молния, и удары грома грянули с неба. Ветер погнал по лицу струйки промозглого дождя.       Хотелось уйти, запереть окно, спрятаться в тепле, но вдруг боковым зрением Астарион заметил какое-то движение над забором дворца; опустив взгляд, он увидел, что, пока он стоял в раздумьях, туман почти рассеялся, владения алого дворца хорошо просматривались. Как и гость, сидевший на воротах.       Белый ворон.       Дурной знак…       Мерзкая птица, снова ты… Кыш! – собственный голос, надтреснутый и хриплый, пронёсся в его голове. Взмахом руки он велел проваливать. Ворон встрепенулся, расправил крылья, но тут же снова сложил. Нахально кивнул клювом, мол, никуда я не пойду, сам иди!       Ну и пойду!       Астарион сердито захлопнул створки рамы и отскочил вглубь кабинета, глаза его горели, грудь часто вздымалась, и страх…       Он снова ощущал этот липкий страх.       

***

      Запертая дверь кабинета вдруг задрожала и застонала. Послышался грохот и сухой треск бьющихся сосудов. Астарион сердито цокнул, откинув правый ботинок за спину, и вышел оголённый по пояс и босой, моментально спотыкаясь о серебряный поднос.       Он сразу всё понял и осмотрелся.       В углу, на каменном полу меж черепков глиняного кувшина, низко наклонив голову, ползал на коленях юноша тифлинг.       – Где… Э-э-э… Где? Я? Па… па? По… П… чему… на мне эта одежда?..       Астарион не мог вспомнить его имя. Каргус… Фаркус?..       – Место… Что за место? Гол… ва. Болит. Она болит… – он дотронулся до виска и охнул. – Дом! Хочу домой. Где мой дом?       – Он здесь. Со мной, – почти добродушно проговорил Астарион.       Тифлинг поднял голову и вжался в угол. Трясся как гадящая собачонка. Глаза у него были красные и испуганные. На протянутую руку завопил, с ужасом отстраняясь.       – А-а! Не подходи! Ты! Ты! Чудовище! Я видел тебя!       – Тише! Тише, моя прелесть…       – Отойди! Кто-нибудь!.. Помогите!.. Не подходи ко мне!       Не рассчитав движений, он сильно дёрнул головой и боднул рогами стену. Искры посыпались из его глаз.       Астарион хватанул за подбородок трясущееся лицо, а другой – крепко вцепился в белый длинный витой рог, проницательно вглядываясь в глаза цвета жжёного янтаря.       – И как тебе это удаётся? Второй раз перестаёшь мне подчиняться. Досадно. Ну почему ты отвергаешь мою доброту?       Глаза тифлинга прищурились от боли. Единственное, что спасало его от того, чтобы пополнить сонм «ослушавшихся», – его притягательная внешность. Астариона в нём завлекало почти что всё: лицо, стройное тело, даже запах волос, струящихся из-за рогов, и веснушки у крыльев носа. Эдакий юный бутончик с пустой головкой. Но между тем Астарион чувствовал, как злится, а рука так и жаждет сомкнуться на горле и вырвать всё живое с корнем.       – Я хочу жить с вами в большой дружбе, заботиться о вас, пока вы заботитесь о моём дворце, содержите его в чистоте и порядке. Неужели я прошу невыполнимого? Всего-навсего быть послушными, покладистыми.       Вжав голову в плечи, тифлинг, как угорь, извивался на полу и пытался вырваться. Астарион, опустившись и держа его за рога, как непослушного барана, прижался к нему вплотную, вдавливая в холодные стены. Тифлинг взревел:       – Тварь! Убирайся в ад!       – Слушай. Слушай мой голос…       Голос, чуть живой и подобный трепету крыльев умирающей птицы, ему хочется покорно служить, его хочется просто любить.       Тифлинг слушал его.       – Смотри мне в глаза…       Жгучий взгляд которых уже проник под кожу и как хорошо выдержанное вино растёкся согревающей теплотой по его такому совершенному телу, лишая воли и рассудка.       Тифлинг смотрел. И покорился ему.       Астарион поднялся с корточек. Устремил на него испытующий взгляд и повелел:       – Подними голову и посмотри на меня.       Тифлинг, впрочем, поднял голову даже раньше, чем успел закончить Астарион, и, признаться, в его взгляде можно спокойно прочитать всё, о чём он мечтает (точнее – о ком). Жест мольбы протянутыми руками глубоко тронул Астариона.       – Ладно, не возражаю, – выдохнул он мягким голосом и протянул руку тифлингу целовать. Он пополз к нему, не поднимаясь с колен. – Хоть и не заслужил, – Астарион осмотрелся и фыркнул, одёрнув руку. – Посмотри, что ты натворил. Приберись. Этот бардак меня… Ух, он меня нервирует. И принеси мне чистую одежду. Быстро.       Не дождавшись ответа, он скрылся за дверью кабинета.       С раздражением Астарион перебирал волосы и параллельно выуживал из них всё, что успел собрать по дороге во дворец.       В который раз приходится вправлять мозги непутёвой прислуге. Странное дело. Сколько он себя помнил, у Касадора ни разу не прерывалась связь с объектами гипноза, так что же с ним не так? Почему кто-то – БАЦ! – и выпутывался из его ментальных пут, приходил в себя и, разумеется, начинал истерику? Это сейчас прошло без задоринки, совершенно гладко. А раньше кончалось тем, что ослушавшихся подавали ему на ужин. Конечно, были исключения. К примеру, одна доставила хлопот – заорала из окна башни на всю округу. Пришлось вытолкнуть. Благо всё произошло поздним вечером, под шум праздника и кавалькады, шедшей по улицам Балдура.       Астарион покосился на левую руку: на тыльной стороне ладони остались красные отметены от ногтей, которые уже затягивались. Тифлинг его поцарапал…       Подобное происходило не только с гипнозом, многое по-прежнему было неподвластным. День изо дня голос ночи лишь сильнее его запутывал, она не доверяла ему своих тайн. И доверит ли когда-нибудь?       Признаться, ему это было неприятно; он хоть и решил, что будет учиться осваивать и контролировать новоприобретённые способности, но вовсе не располагал, насколько это будет… В общем, тяжело. Это даже сбивало его с толку!       Я просто был сильно увлечён… Думал не о том.       Он открыл рот и вскочил с дивана от волнения, возбуждённого пришедшей вдруг мыслью.       Ну конечно! Разве не каждый мой провал был связан с моей одержимостью? Сначала ею, потом поиском тех, кто её убил. Что бы я ни делал, как бы ни пытался отвлекаться и жить для себя, это было просто для того, чтобы не думать о ней, как обычно. Но сейчас всё кончено. Я всех убил. Вчера свернул шею главарю. И теперь наконец-то я действительно свободен! Должен быть!       Он не шевелился. Продолжал стоять посреди кабинета, глядя в пустоту сквозь чуть приоткрытые веки и сосредоточившись на том, чтобы не совершить никаких ошибок. Он погрузился в состояние мрачного беспамятства, вокруг всё живое перестало существовать, только воображаемый туман занимал все его мысли. Это продолжалось довольно долго, впрочем, возможно, ему так только показалось. Когда пришло то правильное чувство, что служило преддверьем начала трансформации в туман, на котором он вечно запинался, Астарион вдруг услышал пение скрипки, ощутил тот особенный запах, тонкий, свежий и пронзительный… и даже поцелуй на своих губах, что был так упоительно сладок, так нежен…       Дыхание перехватило, глаза широко раскрылись. Он окинул помещение быстрым цепким взглядом и упал на диван. Никого. Почудилось… привиделось.       Это что-то новенькое.       Ему было легче всё это время, чем теперь, в день осознания того, что он с чистой совестью может её отпустить, хотя он круглый год, и тосковал как сумасшедший, метался как заполошная квочка, и даже в медитациях поминутно видел её перед собой.       А сейчас я…       Сейчас Астарион почувствовал себя по-настоящему несчастным, и это стало откровением.       

***

      Он не обернулся, продолжая разглядывать флакончик из тёмного стекла и продолговатый свёрток, укутанный в несколько слоёв змеиной шкурой, пока в дверь робко не постучались в десятый раз. Не спеша, спокойно, обстоятельно Астарион подошёл к двери, надавил на ручку и, видя в руках тифлинга стопку безукоризненно сложенной одежды, поверх которой ярко блестели начищенные ботинки, скривился.       – Бестолочь… – проворчал он себе под нос. – Зачем мне парадный камзол? Тебе что, не терпится вконец испоганить мне настроение?       Тифлинг потупился.       – Но… но… милостивый, великодушный лорд… – сказал он с виноватым видом. – Они! Но они же тут, ваши… ваши гости… – торопливо прибавил он, но на последнем слове запнулся.       – Гости?..       – Племянник патриарха семьи Хтун, господин Кранихгартен, и его супруга, Генриетта.       Судья? Удивительно, что он пришёл, я особо не рассчитывал. Проклятье… О нём я и забыл.       Похоже, Кранихгартен и впрямь считал его своим закадычным другом, потому что мало того, что не забыл о приглашении на завтрак, так ещё вылез из постели, чего он никогда не делал до обеда.       – Надеюсь, всё подготовлено?       – Не совсем, мой лорд.       – Отчего же?       – Не успели, мой лорд, – тифлинг запнулся, заметив лицо своего господина, искажённое недовольством. – Мы не знали…       – Чего вы «не знали»?       – Что они прибудут на полтора часа раньше оговорённого времени.       – Что?       Тифлинг переступил с ноги на ногу и осторожно посмотрел на настенные часы, вслед за Астарионом: тонкие чёрные стрелки сошлись на половине седьмого утра.       Надо же, явились в такую рань?       Что ж, это даже отлично, они успеют всё обсудить. Астарион затевал совместный с ним проект, и будет лучше, если он начнёт «обрабатывать» Кранихгартена сегодня, поделившись соблазнительными идеями, чтобы вскоре заставить плясать под свою дудку.       Астарион сложил руки вместе на груди, слегка склонил голову.       – Ускорьтесь. Сервируйте стол и подайте то, что готово, и фрукты. Уяснил? – тифлинг кивнул. – Но сперва гости, мой мальчик. Уверь моего драгоценнейшего друга, что я скоро к ним присоединюсь. Пусть их ожидание скрасит что-нибудь сладенькое, дубовое и пряное, – ликёр из Сембии, возможно? Астарион улыбнулся и сразу посерьёзнел. Очень уж Кранихгартен любил это дело. – Но подай в маленьких чашах, – он изобразил пальцами размер порции, на один глоточек. – Добавки не нести. А то налакается так, что из ушей польётся.       Ботинки оказались тесноватыми. Чуть-чуть. Ноги облегали узкие чёрные эбонитовые брюки. Свежая льняная рубашка с оборкой, поверх камзол, неторопливо стянутый со спинки дивана, обитого совершенно таким же малиновым сукном, каким обыкновенно обивают гробы. Камзол – один из любимых, изумрудный, длиннополый, расшитый серебряной нитью и с серебряными пуговицами. В таком наряде Кранихгартен его ещё не видел.       Выглядеть при нём требовалось эффектно. Он, что называется, был птицей высокого полёта, хоть и поначалу об этом было трудно догадаться. Их знакомство случилось девять месяцев назад, на внушительном приёме у патриарха Хтуна, где за столом Кранихгартен сидел с ним рядом (приглашение на тот вечер в дом к патриарху – честь, которую не имел в дни своей жизни Касадор); новая встреча произошла в фойе театра во время антракта, чуть позже – в других местах, набитых фешенебельной балдурской публикой. Астарион никогда в жизни не встречал человека более небрежного и важного; однако в то же время его сердце переполнялось завистью, чёрной злой завистью, потому что перед Кранихгартеном Хтуном – городским судьёй – открывались все двери.       Уже на ходу Астарион подхватил за ножку прозрачный бокал со стола. На дне плескалось рубиновое вино. Жалкий плевок, разбавленный человеческой кровью. Ужасно мало, чтобы насытиться, но достаточно, чтобы вернуть разуму привычную остроту.       С лёгкой походкой, ловкостью и изяществом движений он миновал бальный зал, пересёк коридор, спустился по винтовой лестнице и уже почуял важного гостя. Редкий мужчина поливал себя парфюмом так обильно, как это делал Кранихгартен. Аромат издалека возвещал о его появлении и долго сохранялся после его ухода. Из холла послышался тихий, с детскими нотками смех.       – Не говори чепухи, сахарный. Да, выглядит, конечно, объёмно и… э-э внушительно, однако, без сомнений, совершенно точно не живым.       В уголках рта Астариона блуждала ухмылка.       Это они о его портрете. У него их много – больших, замечательных по художественному исполнению, украшающих богатые комнаты дворца. В гостиной, к примеру, встречал опасный взгляд красных глаз, окружённых тьмой. Тьма безмолвная и густая как камень. Лицо бледное, верхняя губа едва приподнята, скрывая возбуждающие и соблазнительные клыки. Едва уловимая улыбка не растягивает губы, а делает на концах лукавые, двусмысленные углубления. Вся фигура сияет напускной честностью и сразу внушает доверие. Этот портрет стал первым в его коллекции.       На удивление скромно одетый в голубой суконный кафтан, покрытый замысловатой вышивкой коричневого цвета, Кранихгартен Хтун поправил чёрный ремень, едва заметный из-под круглого… очень круглого живота. Обычно он напоминал дружелюбную свинью, но сейчас был похож на здоровенный глобус.       – Клянусь тебе, Генри, поди сюда и посмотри под моим углом. Гляди! Да повыше, развратница, гляди. В лицо смотри – вон, прямо пожирает глазами! – глуховатым баском Кранихгартен указал спутнице, одетой в простое тёмненькое платье, отойти в другую сторону. Она ещё раз лизнула взглядом мужские бёдра на портрете, прежде чем исполнить просьбу. – Теперь видишь? Вот! Куда ни встань, его зенки тут как тут, следят за тобой.       – Вот бы ты так за своим весом следил, как эти глаза – за тобой.       Кранихгартен то сурово, то удивлённо смотрел на супругу.       – Всё равно не по себе. Выглядит это странно, – буркнул он, – и отчасти…       – Пугающе.       – В яблочко! Именно что…       Кранихгартен нервно подпрыгнул. Его живот заколыхался над ремнём.        – Ёклмн, дружище! – испуганно он уставился своими большими влажными рыбьими глазами на Астариона, стоявшего за его спиной. – Это вы! Ну, право слово, нельзя же… Вот так! Подлый вы хулиган!       – Сложно было удержаться, – сказал он, извиняюще улыбнулся и протянул руку, чтобы обменяться рукопожатиями. Рука Кранихгартена дрожала. Это было не в первый раз, и обычно – во всяком случае, в присутствии Астариона – такое происходило после алкогольных возлияний. – Приношу свои искренние извинения за эту невинную шалость.       Кранихгартен ухмыльнулся, шумно выдохнув.       Астарион уловил омерзительную смесь запахов прокисшего соуса и горькой настойки. Запах настойки был ему знаком, её принимали, когда требовалось избавиться от лишней дозы спиртного.       – Пошалить мы все любим, – с усмешкой произнесла Генриетта.       Грациозным движением она подала такую же пухлую, как у Кранихгартена, руку для поцелуя.       – Дружище, позвольте представить: Генриетта Хтун, – сказал он, с обожанием глядя на неё. – Моя супруга, моё вдохновение и моя жизнь.       – Переста-а-нь! – хохотнула она.       Прежде Астарион ни разу не видел её. Особа, на вид постарше, чем супруг, движения раскрепощённые, но он чувствовал, как она волнуется, находясь в его обществе. Как ретиво бьётся её сердечко, когда он смотрит на неё. Аромат кислой малины и запах… Запах? Нет – вонь. Вонь чего-то зловонного въелась в голову, когда он с почтением склонившись легко коснулся губами её руки. Есть у неё какая-то примесь в крови. То ли от орков, то ли от верданов. Трудно сказать, что хуже.       Он выпрямился. Как обычно, голова склонилась к правому плечу – он это делал всегда, когда приценивался к «товару» (привычка, от которой никуда не денешься), он шустро и незаметно ощупал её фигурку, на губах застыла обезоруживающая улыбка.       – Миледи, безмерно рад наконец-то встрече с вами. Я так много наслышан о вас… что почти заранее уверен, мы с вами обязательно поладим.       – Взаимно рада, господин Астарион. Позвольте отметить: портрет вне всяких похвал.       – Неужели? – спросил он с напускной застенчивостью и даже присматриваясь к портрету. – Надеюсь, увидев меня вживую, вас не постигло разочарование?       – Можете не сомневаться. Портрет верен оригиналу.       – Ах! Друг мой, надивиться не могу твоему сокровищу. Я вне себя от гордости, имея возможность видеть вас в своей скромной обители, дорогая Генриетта.       – Прошу вас. Не нужно условностей. Зовите меня Генри. Просто Генри.       Кранихгартен рассмеялся. Его лицо, сморщенное от смеха, стало похоже на поросячье рыло.       – Аа-а-а! Теперь вы, дружище, понимаете? Видите, о чём я вам говорил? Минуты не прошло, и вот – у моей супруги притупился рассудок восхищением вашей красотой и привлекательностью. Вы говорили мне: «Чушь!», но результат на лицо. Мне она разрешила к ней обращаться подобным образом спустя два года знакомства, дружище! Мне бы ваши природные ресурсы! Делать так, чтобы у других в глазах бабочки, а в голове – не то кисель, не то каша! Кстати, о каше. Не готов ли завтрак, дружище? С голоду помираю, живот как пустой колодец. Давайте покончим с почтительностью, не то у меня тоже вот-вот заклинит в мозгу.       Тем временем Астарион услышал, как за окном его кабинета хмуро шелестел дождь, гладя стекло.       Будет буря – вдруг подумал он, провожая гостей в обеденную залу.       

***

      Там и здесь, в люстрах и по стенам, горел свет, окон не было, в неглубоких нишах стояли с человеческий рост статуи полуэльфов в грациозных позах. В центре располагался длинный дубовый стол, покрытый белой скатертью. Астарион занимал своё обычное место во главе стола, по левую руку от него сидел Кранихгартен, по правую – Генриетта.       Кранихгартен ужасно много ел и много говорил. Что-то уже не в первый раз (в том числе и про праздник Лускаса, ради которого пришлось вырядиться в «худшие одежды в его жизни»), но как не быть внимательным слушателем, если гость – входил в одну из самых богатых дворянских семей Балдура и был на короткой ноге с Советом Четырёх.       Генриетта старалась выдержать темп, предложенный её супругом, но быстро сдалась и, низко опустившись в реверансе, отяжелевшая от изобилия выпитого и съеденного, вышла в уборную в сопровождении слуги.       К этому времени на столе, кроме солонок, перечниц и соусниц, были пустые тарелки, а из яств остались только наполовину обобранные от ягод виноградные кисти.       Астарион снова хлопнул в ладоши.       От лестницы, которая вела на кухню, послышался топот, в тяжёлых инкрустированных дверях возникли фигуры слуг, что стройной колонной вплыли в обеденный зал. На столе посреди комнаты громоздились хрустальные кувшины с ручками в виде серебряной сирены с очередной порцией яблочной наливки, вазы с фруктами, круглые и овальные блюда с омлетами с малиной и сосисками, запечённым поросёнком, дымящие тарелки с кашей.       Судя по довольному выражению лица, против добавки Кранихгартен не возражал.       Астарион пытался встретиться взглядом с ним и занять разговором, но отвечал достопочтенный балдурец не более, чем одним словом, и как заворожённый сворачивал шею служанкам вслед. Юбочки у них были коротенькие, едва прикрывали трусики. Они дружно охаживали гостя, а тот и рад находиться в центре внимания.       – Сегодня, мой друг, у нас особый …       Кранихгартен, продолжая тыкать на опустевший бокал, даже головы не повернул в его сторону.       Ну конечно, теперь я лишь для него предмет обстановки.       У молоденькой эльфочки, подавшейся вперёд, чтобы подлить добавки, юбочка задралась, обнажив тощие бёдра. Язык Кранихгартена очень медленно провёл сначала по верхней губе, потом по нижней. У Астариона возник соблазн кинуть в него чем-нибудь – ягодкой винограда или салфеткой. Однако он решил не перегибать палку и жестом запретил доливать бокал гостю.       – Уйдите. Все, – спокойно бросил он. – Вы больше не нужны. Дальше я сам.       Кранихгартен беспокойно шевельнулся и быстро глянул на Астариона – тот сидел неподвижно, наблюдая за всеми из-под опущенных ресниц.       Когда все слуги удалились, он сдёрнул из-за воротника белоснежную салфетку и, положив её на стол, поднялся со своего места. При этом чувствуя себя совершенно спокойно. Возможно, спокойствия у него поубавилось бы, если бы он знал, что ждёт впереди.       – Не думал, что вы, дружище, ухаживаете за своими гостями.       Астарион подхватил наполовину пустой кувшин.       – Дорогой мой, вы всегда были особым для меня. Я ценю нашу дружбу, и мне в радость поухаживать за вами.       Прежде всего его обдал тяжёлый и кислый запах из смеси пота, яблока и чеснока. Вонь застряла в носу, и Астарион буквально в замедленном времени видел, наливая Кранихгартену в бокал новую порцию яблочной наливки, как пот проложил светлые дорожки по пухлым щекам. Бросив короткий взгляд на его живот, нависший над широким поясом, он поймал себя на мысли, что скоро этот глобус лопнет по экватору.       – Сегодня особый случай. Я хочу поделиться с вами поистине удивительным…       Но Кранихгартен его оборвал:       – Забавно, – понизив свой голос до таинственного шёпота, сказал он, явно очень довольный. – Не находите?       Астарион обратил внимание, как он разглядывал плотно притворённые двери, и невольно вскинул брови, не понимая смысла его слов.       Ветер за окном в кабинете усилился и зловеще завыл. Оконное стекло задрожало.       – Мы одни здесь, – объяснил он, наконец.       Астарион чуть не выронил кувшин, когда вдруг почувствовал что-то под камзолом выше колена. Это были пальцы. Жирные, мерзкие пальцы Кранихгартена. Он обвёл ими промежность Астариона: правое бедро, левое бедро, погладил живот, затем снова левое бедро и наконец всей ладонью между ног.       Астарион вздрогнул, у него потемнело в глазах. Изумлённый и потерянный он оттолкнул руку, сказав слабым, сиплым голосом:       – Хватит…       Кранихгартен жадно опустошил бокал, при этом вглядываясь в лицо эльфа глазами, словно налитыми тёплым маслом, поперхнулся последним глотком и сунул под нос пальцы, которыми его трогал, закатив глаза.       – Как долго я этого ждал… – прошептал он.       Между его коротких ног выпирало, шея ещё обильнее вспотела.       Он смотрел на Астариона, как на добычу, на которую намерен наброситься, и жевал толстыми губами апельсиновую корку. Ухмыльнулся маслянистым лицом и потянулся к пузатому кувшину. Ладонями схватился за него так, что дотронулся до мёртвых окостеневших пальцев, сжавших ручку, но когда Астарион резко дёрнулся, то сразу убрал руки, как человек, дотронувшийся до чего-то очень горячего.       – Я сказал, хватит!..       – Хватит? – у Кранихгартена на лбу появились три резкие, тяжёлые складки. – Вы говорите мне «хватит»? – на лице снова появилась улыбка, одна из самых мерзких. – Я понял. Как неожиданно. Я в недоумении, дружище. Я так надеялся, что вы окажетесь… умней.       Астарион столкнул его со стула и обеими ногами прыгнул на его круглое и рыхлое пузо, потом, схватив вилку, метнул зубчиками в глаз… Правда, только мысленно. На самом деле он непроизвольно отшатнулся, поставив кувшин на край стола, посмотрел на Кранихгартена и быстро отвёл глаза.       Глаза, полные боли и оглушённости, будто он ещё не осознал, что случилось.       – Умней? – он отвернулся, не сводя глаз с вилки на столе. Мысли оборвались, нужные слова пропадали. А те, что приходили в голову, не желали складываться в предложения. – Как вы… посмели! Меня в моём же доме!       – Не так серьёзно, дружище. Не нужно нервничать, – раздался голос за спиной с таким тоном, словно размышляли о погоде. – Ничего же не случилось, верно? Вы поняли шутку?       Самодовольство, прозвучавшее в голосе, едва не заставило вернуться к дикой мысли о вилке, но не больше. Кранихгартен – очень важная фигура, и на его поиски, случись что, к сожалению, мобилизуют всех подряд.       – Ах, дружище! Ну-ну. Вы что, обиделись?       Он вдруг понял, что впивался ногтями себе в ладони. Но вместо того чтобы расслабить руки, Астарион надавил ещё сильнее. Настолько сильно, что почувствовал, как побежала кровь.       – Вот что я вам скажу: бросайте эту вредную привычку. От неё сплошные беды и несварение желудка. Не думаю, что именно за этим вы к нам пожаловали. Вы хотите другого – хотите, чтобы к вам привыкли, чтобы вас ценили, но опасаетесь подозрений и потому ведёте себя здесь со мной, как мальчик, застенчивый до глупости. Я прав? – он с озорным видом взглянул на Астариона. – Слушайте меня. Слушайте внимательно, потому что повторять не в моих привычках, и вам это отлично известно: надо уметь делиться тем, что вы… Чем вас наделила природа, – он обвёл контуры и формы, напоминавшие большой персик (хотя, разумеется, далеко не персик имел в виду). – Не мне вам рассказывать, что через постель далеко можно руку протянуть. Я имею в виду…       – Знаю, что вы имеете в виду, – сухо ответил Астарион, присаживаясь на место. Ранки на ладонях со стремительной скоростью затягивались.       Помолчав, Кранихгартен прибавил угрюмо, без насмешки в голосе:       – Тогда уясните: ни при каких обстоятельствах не смейте отказывать. Редко кто из нас спокойно выслушает такие слова, как «Хватит», «Не хочу», «Не буду». Одно неверное слово – и никто не взглянет на вашу прелестную мордашку.       … прелестная мордашка…       Вот, значит, кем он был?       «Эдакий юный бутончик с пустой головкой…» – неожиданно подбросил внутренний голос.       Стало так неприятно, что холодело в животе, а в голове плескалось ледяное море. Он злился. Определённо, он злился. На Кранихгартена. Но в первую очередь – на самого себя.       – Я ведь на вашей стороне, вы меня понимаете? – спросил Кранихгартен, наполняя свой бокал. – Вы хотите рыбку, дружище, я предлагаю приобрести удочку. Вам стоит прислушаться, потому что не со всеми я так щедр, как с вами. И не со всеми настолько честен. Я мог бы смолчать, однако у меня нет абсолютно никакой причины крутить вам нос. Вы смышлёный, умудрённый жизненным опытом парень и сами понимаете ваше положение.       – И какое же оно, по-вашему?       – Хрупкое. Вы сами себя в него поставили, когда решили отхватывать кусищи и глотать не разжёвывая. Что, вбухнув в реконструкцию города кругленькую сумму, вы думаете, что расположили нас к себе? Солируя в наших домах, уверены, что мы слушаем, раскрыв рты? Хотите промостить дорожку, как говорят у нас в народе, к правящей тусовке?       – Нужно ковать железо, пока горячо. Что в этом предосудительного?       – Вы даже не представляете, насколько это доказывает, что вы ещё не совсем понимаете, как устроен мир, в котором мы с вами варимся. Ваши деньги, этот особняк, даже кучка слуг – это не труд, это дар. Ну как случайное семяизвержение. Ваш дядюшка Касадор помер и отдал всё, что имел, вам в наследство. Вы не заработали всего этого своими руками. Вам вручили подарок. А вы красуетесь, хвастаетесь им и разбрасываетесь как ребёнок. Вы не карабкались вверх по стольким ступенькам, не подкупали, не угрожали, не сбивали руки в кровь, потому что в вашей голове теплится мысль – я выше этого, я смогу перескочить конкурентов, ибо я умнее, ловчее, прозорливее и, в конце концов, лучше их всех. Снимите с лица шоры, дружище: вы фигура номинальная. Без власти. И вам, как мне, придётся грести в одной лодке. Не научитесь грести вместе со мной, шансов помочь вам у меня не будет.       А чтобы ты мне помог, полагаю, мне надо подбирать за тобой объедки со стола? Быть твоей персональной шлюшкой? Или не только твоей? Хотя какой смысл выяснять, верно? Для тебя это неважно, и – уж точно – неважно, что при этом буду чувствовать я.       – Не принимайте настолько близко к сердцу, – сказал Кранихгартен, будто прочитав его мысли, потом добавил не без удовольствия: – Это же сущая мелочь. Немного жертвенности, чтобы легче грести, и перед вами откроется множество перспектив. Я знаю парочку одиноких патриархов, вам доставит удовольствие визит к ним, они очаровательные собеседники. Одно их доброе слово стоит десяти лет раболепства передо мной. Вам понравится. А если нет, то…       – … терпите и не забывайте притворяться, – закончил Астарион за него.       Кранихгартен громко хлопнул в ладоши.       – Вот именно!       Похоже, это стало моей второй натурой, подумал Астарион. А я-то было уверовал, что избавился от неё.       – Чему вы улыбаетесь, дружище?       – Да так. Понял, что образ жизни, который вы предлагаете, не шибко-то отличается от того, каким я жил пару лет назад.       – Если вас это утешит, он везде одинаков. Таких, как вы – самолюбивых наследничков, умеющих стильно одеваться и производить неизгладимое впечатление – я видел повсюду, и во Вратах Балдура тоже, – он говорил с отеческой полупрезрительной снисходительностью, как когда-то Касадор говорил с Астарионом или его братьями и сёстрами, прежде чем приступать к очередной пытке. – Уверенных, что если карманы набиты деньгами, то им будут помогать по первому их требованию. Что они ровня таким, как я… Без обид.       О всемогущий, по имени Хтун, подумал Астарион, с улыбкой глядя на своего гостя. Гнев распространялся всё быстрее. В его глазах забегали красные искорки.       Улыбнувшись в ответ, Кранихгартен взял в одну руку булочку, другой обхватил торчащий в бараньей лопатке столовый нож. Вытащив, облизал влажный конец и всадил остриём в подтаявшее сливочное масло.       Ветер за окном кабинета взвыл, смолк, и потом снова завыл. Яркая вспышка молнии осветила небо.       – Само собой, – произнёс Кранихгартен, тщательно размазывая толстый слой масла по хрустящей корочке, – им не приходит в голову мысли, что всё, что они имеют, я могу отобрать… – он слизывал с кончика ножа остатки масла. – А затем, забавы ради, выставить кем-угодно: убийцей, вором, клятвопреступником, грабителем или просто отребьем… Ба! Да хоть крысоедом.       Астарион стиснул зубы, не переставая улыбаться. У Кранихгартена возникло неожиданное и непреодолимое желание снова окунуть лезвие в хрустальную маслёнку, он скребанул по стенке, потом по другой, ещё и ещё, и так до тех пор, пока нож целиком не был вымазан жёлтой сливочной массой. Влажными губами, блестевшими, как у дешёвой проститутки, он обхватил кончик ножа и медленно стал пихать его глубже, в рот, в глотку, обеими руками держа за серебряную рукоять, как леденец на палочке.       Булочку с маслом он так и не отпустил, сжав в кулаке.       – У меня были на тебя планы, – Астарион слегка покачал головой. – Грандиозные, должен признать. А тут ты со своими: «Одно неверное слово», – передразнил он и в немом отчаянии возвёл глаза к потолку. – Мать твою…       Поднявшись, Астарион медленно обошёл стол, остановился возле Кранихгартена, отодвинул серебряную салатницу в виде акульей морды с разверстой беззубой пастью, и присел на край стола.       – Это вызывает у меня не очень-то приятные чувства к твоей особе, – он ухмыльнулся. Как только мог наипаскуднейше. – Посмотри на себя. Кранихгартен Хтун, главный судья чудеснейшего города, со своим хвалёным бесстрашием, со своим светским апломбом, ты передо мной слабое, беззащитное существо, с бесповоротно преданным сердцем. Ничтожество. Ты готов убить себя, если такова будет моя воля. Не скрою, я хочу на это посмотреть. Не переживай, всю грязь я возьму на себя…       Впрочем, мысль о том, чтобы из них двоих сделать новых слуг, тоже была весьма недурна. Он повелит им спрыгнуть из окна, и они столпятся у оконного проёма в драке за то, кто полетит первым.       Кранихгартен скуксился и закашлялся, не переставая заглатывать нож.       – Нет, нет. Мой друг, не надо торопиться.       Его пальцы обняли правую кисть Кранихгартена, остановив от того чтобы проткнуть щёку. Из пухлого рта вырвался неприятный скрежет – судя по звуку, он всё-таки полоснул себе по зубам.       – Жди, – приказал Астарион. – Я хочу, чтобы она смотрела.       Затуманенный взгляд говорил о полной готовности выполнить любую прихоть. Сладкий дурман, который испытывал Кранихгартен, у Астариона, конечно, вызывал смех. А ещё он чувствовал… чувствовал в этих глазах кровь. Которая пульсировала в сосудах так, будто они вот-вот выскочат из орбит.       Вдруг он услышал, как три раза щёлкнул замок в коридоре. Петли, как показалось, оглушительно заскрипели, когда повернули круглую ручку, толкая дверь в уборную. Раздался стук грубых туфель по ковру: пум-пум-пум. Генриетта, покончив с марафетом, возвращалась. И пела. Голосом менестреля… от которого вскинулись бы даже мёртвые, но только чтобы попросить её заткнуться.       На губах Астариона заиграла очень неприятная ухмылка.       Но когда голос усилился и слова стали слышны в обеденной зале, всё громче и громче, его всего пронял озноб. Генриетта пела песню Тав. Она сочинила эту песню за последние дни пути к Вратам Балдура. Перед глазами с удивительной чёткостью – даже чётче, чем в первые дни после их расставания – предстал её образ. Он видел её, всю залитую солнечным светом, струящимся из ажурного окна. Как она, ёжась под одеялом, смеялась и жмурилась, а он шипел, чтобы она перестала баловаться и вернула ему его любимые голубые трусы обратно. Или хотя бы пустила под одеяло.       ХВАТИТ!       Но эта сука не затыкалась…       

***

      Астарион встретил впорхнувшую Генриетту улыбкой, естественной и доброжелательной. Приоткрыв свой прелестный ротик от удивления, она медленно его закрыла и, опустившись на стул, попросила перестать супруга сосать нож. Кранихгартен наконец-то включился в реальность, наклонил голову, скосил глаза и, вытащив нож изо рта, беззвучно пошевелил губами, провёл по ним языком.       – Масло, – заключил он, явно озадаченный.       – Ты не ешь масла, – мягко подсказала Генриетта.       Он не стал отвечать ей и просто замолчал. Потом, по-мальчишески повинно опустив голову, уставился на месиво, бывшее когда-то аппетитной булочкой с маслом, и пробормотал:       – Странно.       Генриетта закатила глаза – видите, с кем мне приходится жить? – и явно обеспокоенно посмотрела на Астариона.       – У вас что-то…       Его брови нахмурились.       – Что?       – Простите… Вот здесь… – она коснулась своего лица, чуть выше верхней губы.       Астарион провёл под носом и посмотрел – на кончиках пальцев блестела кровь. Это не удивляло, он голоден, не отдыхал, организм – кстати, который все эти дни вёл себя вполне терпеливо – был уже на пределе. Прибегать к силе больше, чем следовало, в таком состоянии – плохое решение. Тем не менее, Астарион был расстроен тем, что это произошло именно сейчас.       – Ох, как неловко. Прошу прощения. Это из-за погоды. Давление, – попытался с улыбкой пошутить он, слегка запрокинул голову и прижал к левой ноздре салфетку, затем многозначительно кашлянул.        – У вас редкий талант к пению, моя дорогая.       На её лице засияла широкая, полная благодарности улыбка, и вдруг, словно осознав, что он имел в виду, Генриетта густо покраснела.       – Вы слышали?..       – Не знал, что вам так хорошо знакомо творчество трубадуров, Генри, – необычно ласково он произнёс её имя и одновременно проверяя, идёт ли из носа кровь. Остановилась. – И в особенности близка сирвента.       – Я не ем хлеб…       Откинув салфетку на стол, Астарион быстро взглянул на Кранихгартена и тотчас отвернулся.       – Позвольте полюбопытствовать, Генри?       – Позволяю…       Волнение, как будто некая таинственная сыворотка, распространялась по телу, от которой сперва у Астариона всё холодело, а потом запылало.       – Семья Гист устраивала в выходные приём?       – Нет. С чего вы взяли?       – Почему язык щиплет?.. – не унимался Кранихгартен.       Астарион резко взглянул на него, ощущая тесноту в груди, и отвёл глаза, как можно сдержанней обращаясь к Генриетте:       – Просто я слышал, что Патриарх Гист приветствует любого рода искусства, включая даже те, что популярны в Нижнем городе.       – А-а! Вы об этом! Да, он обожает всякую мишуру, – согласилась Генриетта. – Однако, увы, ему не до развлечений. Торговля мехами хиреет; понимаете ли, межсезонье.       – Печально слышать… Но тогда скажите мне… пожалуйста, – хотя голос и стал повелевающим, тон остался мягким, почти шёлковым. И льстивым. – Поделитесь со мной, будьте любезны, Генриетта… Генри, где ваши крохотные ушки могли услышать этакую незамысловатую песенку?       Ещё одна яркая вспышка молнии разорвала небо – и глаза Астариона расширились.       Генриетта сама удивилась, когда у неё вырвалось:       – В Нижнем городе.       От сказанного у Кранихгартена взлетели брови.       – Мы это сделали тайно! Представляете, я была первый раз в Нижнем городе, и это было удивительно. Ну и немного отвратительно, если честно. Краник там бывает чаще.       – Генри… это лишнее, – настойчиво прошептал Кранихгартен.       – Никто даже не знает, где мы находимся. Точнее, знают, где, но мы на самом деле не там. Поэтому мы должны вернуться к восьми утра, чтобы никто не догадался о нашем отсутствии. Мы были на пути к дому, как вдруг Краник вспомнил о вас, сказал, что вы обещали накормить завтраком и почему бы не заглянуть к вам прямо сейчас. Я хотела было возразить, но Краник уверял, что вы в лепёшку для него расшибётесь.       – Мать твою богу душу! – прошипел Кранихгартен так тихо, что Генриетта даже не обернулась.       Астарион притворился, что не расслышал, а свежая идея, родившаяся в голове, становилась всё навязчивее. Он спросил очень спокойно, чтобы уточнить:       – Так значит, мой друг, никто не в курсе, что вы гостите в алом дворце?       – Никто, – ответив за супруга, Генриетта счастливо покачала головой. – Если б вы знали, сколько мест мы посетили, не сосчитаешь. А сколько видели! Бродяги, тренькающие за гроши. Горланящие околесицы! А ту песню мы слышали… Как же её? Уж не вспомнить. Дорогой, где мы слышали… ну вот эту, приставучую, как дешёвая невервинтерская жвачка? Ты её на подступах к дворцу господина Астариона напевал. Последнюю. Из-за которой в тебя кто-то запустил каштаном.       Астарион прыснул, укрыв губы ладонью. Кранихгартен, смущаясь, усердней стал счищать масло с руки.       – Какая разница? – пробормотал он. – Это уже история.       Только не говори мне, что забыл. Я знаю – это не так.       – С чего вдруг такие вопросы, дружище? Не хочу показаться бестактным, но вам вроде бы, как вы утверждали, несвойственно ходить в подобные заведения.       – Чистое любопытство.       Кранихгартен неопределённо махнул рукой.       – Как говаривал мой папенька: «Никто ничем не интересуется, кроме своих интересов», – он прищурился, всматриваясь в Астариона. – Что ж. Решено. Если вас манит Нижний город, составите мне компанию, и я, к слову, буду не прочь провести время с вами. Может, и споткнёмся о то заведение. Как знать? Может, я его и узнаю?       Ты что, свидание назначаешь?       – Для судьи… у вас удивительно короткая память, – брякнул Астарион.       – Это мой давнишний недостаток.       – Неправда, – запротестовала Генриетта. – У тебя восхитительная память, дорогой, просто она у тебя избирательная. Лишнее надолго в ней никогда не задерживается. Да и с какой стати? Нижний город – свалка, всё неприятно и скупо на жесты.       – Ты права, Генри. Сколько там заплесневелых таверн с актрисками и трубадурами было? Их и описать-то сложно, а запомнить – подавно.       – Внешне похожи друг на друга, словно родственники.       – Неудивительно. Непримечательная часть города с непримечательными персонажами.       – Напрасно вы всех «непримечательных» причёсываете под одну гребёнку, – вмешался в их премилую беседу Астарион. – Один из них спас наш город. И наши жизни, кстати говоря.       Кранихгартен перестал улыбаться. Немедленно.       – Да-да, – коротко кивнул он. – Безымянная героиня, наслышан о ней. Она из Нижнего города?       – Верно. Полуэльфийка из Нижнего города.       – Бедняжка! – воскликнув, Генриетта выпучила глаза, будто услышала что-то ужасное. – Как тяжела её ноша.       Астарион недоумённо сдвинул брови.       – Чем же она тяжела?       – Ну как же! Низкое происхождение, смешанная раса и, как я слышала, очень одинокая. Они не могут ужиться ни в одном обществе, не принадлежат ни миру людей, ни миру эльфов. Изгнанники и неудачники. Шутка природы.       – Уродцы, вот они кто, – проскрипел Кранихгартен, по-прежнему возившийся с маслом. – Хорошо, хоть плодятся в Нижнем городе. Там им и место. Нечего впускать таких к порядочным людям. Так, Генри?       – Так, так, – поддакивала она, нанизывая на зубчики вилки кубик сыра, и с улыбкой уставилась на Астариона в ожидании ответного жеста.       Но он отвёл глаза и, глотком осушив бокал, спокойно сказал:       – Она давно уже покинула Нижний город. Её убили полгода назад.       Губы Кранихгартена скривились в пренебрежительной гримасе.       – Ну и что? Не она, так кто-нибудь другой будет ошиваться по грязным улочкам. Тоже мне, невосполнимая потеря. Я вообще не помню, чтобы просил о помощи какую-то бездомную полуэльфийку.       Астарион чуточку побледнел и стиснул зубы. Встал.       – К слову, о памяти. Как-то я читал книгу, где в подробностях объяснялось, почему иногда наша память что-то у нас отбирает и запирает в десятках мудрёных тайников внутри нашей головы. Вам доводилось читать что-то подобное?       Кранихгартен пожал плечами, но головы не поднял.       – Честно сказать, нет, дружище, – ответил он.       – Ничего неожиданного, – сказал Астарион, подойдя к спинке стула, на котором сидела Генриетта. – Я и сам не поверил прочитав. Однако, если постараться, это и впрямь можно отыскать у себя в голове.       – Что отыскать? – спросила Генриетта.       – Воспоминания. Автор утверждал, что есть способ отпереть каждый из этих тайников, – он нагнулся к Генриетте, нежно касаясь покатых женских плечиков. – Можно отыскать один единственный ключик, и он откроет в тебе все секреты. Освободит воспоминания. Спровоцирует регрессию, – его пальцы легонько коснулись её виска, но этого было достаточно, чтобы по её коже побежали мурашки.       – Ясно… – осторожно ответила она.       По выражению её лица Астарион понял, что она считает его слова шуткой, либо фантазией не совсем трезвого ума перебравшего с наливкой эльфа.       – Шарлатанскими книжками вы увлекаетесь, дружище. Но… не знаю. Это всё как-то очень…       – Кажется странным, не так ли? Пожалуй, да.       – Прошу, не томите, господин Астарион. Что это за секретный способ?       – Да. Расскажите нам, – Кранихгартен радостно встрепенулся и поднял на него глаза. – А лучше покажите на себе, так сказать, для наглядности.       За окном в кабинете небо раскололось зигзагом молнии, и оглушительный раскат грома, последовавший за ней, ударил будто в сердце Астариона. Раздражение злобы уже сменилось чувством зверства. Зловещая усмешка появилась на губах…       – Обязательно, – чуть ли не пропел Астарион. – Но не на себе.       Одной рукой он схватил Генриетту за волосы, прижав затылком к спинке стула, рванул со стола вилку, которой она ела кубики сыра, и вонзил зубчиками в её милый правый глаз. Кровь выстрелила струйками, попадая на щёки и воротничок рубашки, камзол на груди молниеносно потемнел.       – ГЕНРИ! – заорал Кранихгартен голосом, больше похожим на ослиный рёв.       Руки её вздёрнулись и принялись лупить воздух, она кричала тонко и пронзительно, крик вонзался в барабанные перепонки, как иголки. Ошмётки глазного яблока повисли на зубчиках, когда он вытащил вилку, но лишь для того, чтобы одним мощным ударом вогнать её обратно, теперь уже целиком – прямо в мозг.       Кранихгартен пронзительно завопил. Астарион обернулся. На его губах появилась злая, очень злая ухмылка. Ухмылка жестокого торжества.       Ему понравилось то, что он видел. Это потрясение с характерно отвисшей челюстью. Пухлое лицо – обычно красноватое – теперь белое как мел, с капельками пота, с дрожащими губами и выпученными глазами. Астарион толкнул Генриетту за волосы, и она, покачнувшись вперёд, с громким металлическим звоном шлёпнулась лицом в тарелку с кашей.       Кранихгартен, рванувшись в сторону, с треском повалил стул.       – Нет! – взвизгнул он. – Помогите!.. Не…       Дальше ветер за окном унёс обронённые им звуки. Со скоростью молнии очутившись за тучной спиной, Астарион обхватил рыхлые плечи, притянул к себе – с таким рвением и пылом, что глаза Кранихгартена налились кровью. Он вопил, вырывался, извивался, топтал ноги, умолял, но Астарион не слышал.       Верхняя губа, слегка подрагивая, уже обнажила белоснежную смертоносность его улыбки, и вот оно – это мгновение, лёгкий хруст кожи и… клыки вспороли вену.       От острой боли Кранихгартен взревел. Его дыхание стало прерывистым. Алыми ручейками в рот хлынула кровь, горьковатая, даже терпкая, но вкусная и насыщенная страхом – тем самым страхом от ужасов, которые только что видели глаза. Страхом, который требуется испытать, чтобы кровь превратилась в склеп воспоминаний. Опьяняя, она выплёскивалась всё яростней и сильнее.       Подобный трюк Астарион проделывал два раза в своей жизни. В тот вечер, когда наткнулся на ту самую книгу в закромах Касадоровой библиотеки, но ничего путного не вышло. Потом через месяц и тоже безрезультатно, потому что, несмотря на тысячи попыток раскрыть секреты, вложенные на страницы, которые он перечитывал всегда с такой жадностью, он решительно ничего не понимал в описанном. Это были не буквы на понятном ему языке, а несвязанная белиберда.       Он и сам не знал, как, в какой момент или почему это началось. И даже не мог точно сказать, что для этого сделал. Но воспоминания хлынули, они были абсолютно потусторонними и извергались из чужой крови, как обгоревшие клочки бумаги, ярко мерцающие по краям, поднимаясь всё выше и выше, влекомые восходящими потоками его желания узреть истину. Они оседали в голове всего мгновение и уносились прочь, словно гонимые ветром, который за окном уже не завывал, он визжал.       Астарион вгрызся в плоть со всей страстью и силой. Кровь зафонтанировала, как гейзер, он ей давился, кашляя, и захлёбывался, она обжигала глотку и гортань, как вода из котла, который бурлил.       Воспоминаний становилось больше, любое из них – теперь как распустившийся бардовый бутон. Вот он увидел, как Кранихгартен веселится в обществе достопочтенных господ; услышал, с какой завистью они сообщают друг другу о своих кутежах, жарко спорят о разных приёмах половых сношений и подробно описывают телосложение Астариона, что они с этим телосложением сделали бы и кому из них он достанется первым. Он наблюдал, как знатные гости стоят в комнатке, увешанной неприличными картинами, они рассматривают их, полоскают рот вином и говорят пакости, возбуждавшие острое любопытство. Там была и картина Астариона – во всяком случае, тот, кто был изображён на холсте, очень напоминал его, вид был сзади, а поза…       Астарион почувствовал вздымающуюся где-то внутри холодную ярость.       Чья же эта бесценная комнатка? Не твоя ли, «дружище»?       Пальцы правой руки, как жгуты, врезались в мягкую плоть под подбородком и сдавили, едва нащупывая кадык, заплывший жиром, который дёргался вверх-вниз, словно Кранихгартен пытался сглотнуть или всосать воздух. Астарион обхватил рукой его подбородок и надавил.       В висках застучали кузнечные молоты, но это было приятно. Потом он понял, это у Кранихгартена треснула челюсть, и всё, что находилось у него ниже носа, сместилось влево, словно повисло на петле.       Он закричал. Это был очень слабый крик, и он совсем не походил на обычный. Во рту у него булькала кровь, в горле что-то повредилось, и звуки больше напоминали гортанное урчание.       Гуляя по его оранжерее воспоминаний как садовник, Астарион испытывал досадное неудовлетворение – потому что мало. Мало цветов в этом саду. И все – не те! Ему нужны были другие, определённые, о конкретной персоне, но эти воспоминания будто просто выбросили из памяти, вырвали, как ненужный сорняк.       Где ты её видел? Покажи мне, поросёнок, где!       В поисках он потерял счёт времени и вновь услышал, как из чужого горла вырвался слабый крик. Последний раз.       Кранихгартен истончился, иссушился, как выжженная река под всепожирающим пламенем солнца.       Астарион испил его досуха.       Через некоторое время в обеденной зале наступила полная тишина.       Слышалось только, как ветер выл за окном в кабинете, яростно бросая в стёкла капли дождя. А когда и он на мгновение умолк, раздался зловещий шум. Это были хлопки крыльев, напомнившие звуки рвущейся ткани.       Белый ворон кружил над дворцом.       

***

      Безвольное тучное тело Кранихгартена соскользнуло на пол. Глаза были открыты – круглые и остекленевшие, он выглядел как лунатик, и от этого взгляда становилось не по себе. Руки были раскинуты так, словно готовы всепрощающе принять Астариона в свои объятия. Искривлённый рот, что теперь не был симметричен глазам, широко раскрытый, как при зевании, чему-то ухмылялся. Взгляд скользнул ниже, безразлично изучил тёмное пятно на штанах огромных размеров и когда обвёл маленькую лужицу у пухлой ладони, в нос вонзился едкий запах. Кранихгартен обмочился.       – Гадёныш! – крикнул Астарион и влупил пяткой ему в промежность, чуть не упав.       Он и сам не знал, зачем это сделал, как не знал, что ожидал почувствовать после этого. Зато точно знал, что это никак не связано с тем, что Кранихгартен изгадил ему пол. Может, пинком он хотел сбросить с себя какие-то грязные лохмотья, тяжесть, надоевшую ему?       Но тяжесть никуда не исчезла и, он был уверен, никогда не исчезнет, потому что она составляла неотъемлемую часть его самого.       В голове гудело. Покачиваясь, Астарион дошёл до стула, который Кранихгартен повалил в попытке бегства, поставил на ножки и плюхнулся на него, откидываясь на спинку. Запрокинул голову, уставившись в потолок, который начал медленно вращаться над ним, роившиеся мысли беспрестанно перескакивали с одного на другое. Он думал о Генриетте, Кранихгартене, о том, что сделал и стоило ли это делать. Чего он добился? Мести?       Нет, нет, это совсем не так! – мысленно возразил Астарион. – Дело не в ней, далеко не в мести. Я пытался найти безусловное подтверждение, что… она жива. Я хотел увидеть её…       «Ой ли?» – вступил в дискуссию с ним внутренний голос. – «Так расстарался, что высосал все жизненные соки из сраного извращенца раньше времени, и ответь себе, зачем?»       Всё пошло не по плану.       «Опять эти оправдания. Признайся, ты хреновый планировщик», – заключил внутренний голос.       Я был зол, я не мог контролировать себя, и он… А вдруг он и вправду не помнил? В нём плескалось столько говна – я до сих пор чувствую на языке дерьмовый привкус яблочной наливки! Алкоголь – это вор, который крадёт разум…       «Но это не означает, что и тогда он был под его действием, ведь так?» – скептически продолжал внутренний голос. – «В который раз ты не сумел достичь желаемое, хотя сегодня наверняка бы справился, затолкай ты гордыню и нестерпимую жажду мести в глубокие погреба своего затылка».       Астарион не ответил. Просто сидел и чего-то ждал, ощущая, как кожа в области рта стягивается в маску. Видимо, из-за крови, сегодня пил «из горла» и, кажется, измазался. Когда минутная стрелка настенных часов сделала полной круг и пошла на второй, инкрустированные двери распахнулись, будто в них ударил шквальный ветер.       – Господин! – встревоженно окликнул женский голос.       Астарион медленно, не спеша повернул голову. Кожа на подбородке треснула.       – Вы в порядке, господин?       В дверях, боясь пересечь порог, столпились самозабвенно обожающие его отродья – ровно три штуки. Два человека и эльфийка, у которой отсутствовало правое ухо. Парни неплохие. Не сказать, что c выдающимися талантами, но толковые. С Тутти было труднее – она отличалась застенчивостью, если не сказать замкнутостью. Астарион задумчиво опустил глаза и слабо улыбнулся, тяжело дыша.       – В полном, Тутти, – сказал он, а затем повторил, не понимая, кого в этом хотел убедить больше: их или себя. – В полном.       Всё сильнее воняло тухлой мочой, дышать было нечем.       – Тут надо прибраться, дети. Этого… – рука вяло махнула в сторону Кранихгартена, – отнесите в подвал и покормите малыша. Чтобы Сэр Клювик вырос большим, ему надо много питаться. От костей избавьтесь.       Он снова закрыл глаза. Сознание уходило, связь с реальностью истончалась, и Астарион понял, что, возможно, дал лишку, перебрав с дозой на сегодня.       Вдруг он услышал за спиной скребущий звук, испугавший его. На мгновение не возникло никаких сомнений в том, что Кранихгартен восстал из мёртвых и вот-вот набросится со словами: «ДАЙ ОБНИМУ!». Астарион оглянулся настолько быстро, насколько хватило сил. Безмерное облегчение охватило его, он даже забыл про усталость на пару секунд. Это не Кранихгартен, а отродья (два парня), обхватившие с обеих сторон необъятное тело.       Тутти, склонив голову и, как обычно, храня молчание, протянула руку, пальцы которой предлагали чистую салфетку. Утерев подбородок, он опустил глаза. Ткань почернела, пропитавшись кровью.       Тутти кивнула в сторону Генриетты, как бы спрашивая: «Этой я займусь, позволите?», – и он позволил, уловив растущую в ней жажду, когда она приблизилась к телу. Сам бы он в жизни не полакомился такой кровью – это ж всё равно что хлебать жидкий безвкусный кофе или давиться столь же плохим вином, но реакция его не удивила: на третий месяц без кормёжки ничем не брезгуешь.       Однако восково-бледное лицо ни разу не дрогнуло, ни у кого из них, – что сказать, он превосходный дрессировщик. Мог бы запереть на целую неделю в обеденной зале вместе с телом, а по возращению обнаружить Генриетту нетронутой. Да, начавшую разлагаться, смердящую до потери сознания, до рези в глазах, в окружении пирующих мух, но на том же месте, где она сидит сейчас, полную крови (хоть и несвежей). Без его согласия никто из них не осмелится присвоить её себе.       Обхватив Генриетту за шею и лоб, Тутти вытащила её из тарелки с красным месивом из каши, крови и вытекшего глаза. Вилка «с головой» пропала в глазнице, которую залепил комок каши, второй глаз, слегка красноватый, с удивлением взирал на мир.       Зря я это, подумал Астарион. Лучше бы не смотрел.       Но он смотрел и не мог отвести поражённого взгляда от её лица, от этой жуткой ухмылки на красных губах, от уха до уха.       «Смотри! Какой счастливый грудастый трупик! Она тоже радуется, что ты облажался!»       Он передёрнул плечами.       – Её куда? Туда же? – уточнила Тутти, почти безучастно глядя то на Генриетту, то на рукава своей длинной кофты, которые, пропитываясь кровью, стали расцветать кроваво-красными маками.       – Туда же… И кто-нибудь! Позовите доходягу Гоуди! Пора будить малыша.       В зале послышались тяжёлые, отдающие металлом шаги, пробивающиеся сквозь возню с телами. Астарион поднял голову и обернулся.       Скелеты тоже умеют улыбаться, мелькнула у него мысль. Страшно быстро приближающаяся фигура, закованная в латные доспехи из металлических пластин, вся хрустела и скрипела. Переступив порог, она замерла, проделав неуклюжий поклон. Поднятое забрало с густой сеткой грохнулось вниз, скрыв голый череп.       – Звали, хозяин? – глухо донеслось из-за железного решета.       Астарион небрежным жестом подтвердил и поманил к себе.       Гоуди сделал шаг вперёд, скрипнув старыми латами, и, поднимая забрало, присвистнул, устремив пустые глазницы на Тутти, обнимавшую Генриетту.       – Ну делишки, хозяин, – взгляд отсутствующих глаз перескочил на Кранихгартена. – Вот это я понимаю, сытые рожи. Сразу видно, жили на полную. Искать будут?       Астарион глянул на Гоуди, прищурившись и постукивая пальцами по подлокотнику.       – Я разрешал говорить?       Гоуди молча наклонил голову в знак извинения, на этот раз придержав забрало рукой в железной перчатке.       – Итак, раз уж в тебе изнемогает любопытство, мой незабвенный друг, я отвечу, – медленно проговорил Астарион. – Нет, не будут, – он указал взглядом на Генриетту. – Эта милая душа была откровенна со мной. Слишком честна. Один из главных её недостатков. Так что можешь сегодня спать спокойно, никто на нас с факелами и осиными кольями не пойдёт.       «Очень смешно…»       Гоуди тоже не оценил шутку.       – Надеюсь, ты остался удовлетворён ответом. А теперь, с твоего позволения, – если не осталось никаких других вопросов, которые ты хотел со мной обсудить, – я попрошу тебя выполнить одну мою малюсенькую просьбу. Будь добр, иди и разбуди Сэра Клювика. Скоро к нему прибудет его завтрак.       Беззвучно пошевелив губами, Гоуди два раза тихонько постучал по выпуклому, серому нагруднику.       – Ясно… Хозяин?       – Хотелось бы верить, что ты также не забудешь о своей обязанности почистить его клетку, пока Сэр Клювик трапезничает.       – Ну это понятно… Хозяин, тут проблемка…       Астарион выдохнул, задумчиво качая головой.       – Да, ты прав. Утром спросонок он отказывается есть. Нужно пробудить в нём аппетит. Своди-ка его во двор, пусть погуляет, и крыс не забудь выпустить. Он обожает на них охотиться.       – Но, хозяин, понимаете, тут вот какое дело…       – Не питюкай, а двигайся быстрее!       – Тык охотиться-то уже некому, хозяин! – воскликнул Гоуди.       – Что?       – Говорю, крыс некому ловить. Нет его.       Астарион вопросительно поднял брови.       – Как это нет?       – Ну вот так. Нету, как нет у меня глаз. Клетка пустая, хотя вчера, клянусь своей берцовой костью, я лично запирал её. Пернатый в ней дрых. Ничего необычного. А сегодня – смотрю, замок цел, признаков взлома не видно, а клетка, будто по волшебству, хозяин, открыта.       Вряд ли кто-нибудь, кроме Астариона, заметил, как дрожит его собственная рука, которой он всё быстрее тарабанил по подлокотнику.       – Пернатого пенька не видать, – продолжал Гоуди. – Я обшарил кухню со столовой, комнаты прислуги, два погреба, кладовые проверил! Был везде, где не заперты двери. Под оболтусом словно земля разверзлась, и он в неё – ФИТЬ! – и провалился. Может, это… и хорошо, хозяин, а? Ну что он того, свинтил? Вот вырос бы он – а они огроменными вырастают – и что нам делать? Куда девать?       Астарион резко и молча ударил по подлокотнику и вскинулся, как ошпаренный, со стула. Скривив губы, ядовито посмотрел на Гоуди, который в испуге попятился, и уже хотел было схватиться за костлявое горло, но одумался, чувствуя вздымающуюся, как волна наводнения, тревогу. Он вдруг осознал, что Сэр Клювик действительно сбежал, или пропал, или его украли. Если бы он находился во дворце, Астарион бы его почуял. Без всяких там хождений из комнаты в комнату или выкрикиваний кличек – ничего такого, что обычно делают разумные создания, когда кого-то ищут. Достаточно было один раз слегка принюхаться – и всё.       Астарион принюхался дважды. Последние сомнения исчезли.       Это моя вина, пробежала в голове мысль. Целиком моя и ничья больше. Это я пообещал заботиться о нём; ни Гоуди, ни кто-нибудь другой, а я лично.       «Худший день в календаре» – хохотал и зубоскалил внутренний голос. – «Вот за зверёныша она тебе спасибо точно не скажет».       Заткнись! Не перетягивай струны! Я всё исправлю, найду его! Ясно?! Найду!       Внутренний голос что-то произнёс, но слова утонули в тоскливом звоне настенных часов, возглашающем восемь. Все вздрогнули и подняли головы. Астарион заметил взгляд Тутти, брошенный на него исподтишка, и удивился.       По её щекам катились слёзы.       

***

      По словам Тутти, ей показалось, что Сэру Клювику не здоровилось, из подземелья, где его держали, она слышала, как доносился жалобный вой. Она сказала, что ей стало его жалко, поскольку Сэр Клювик такой миленький и одинокий, и ему, должно быть, было так тесно в той клетке, так страшно. Астарион задавался вопросом: может, именно это убедило Тутти открыть клетку? Он задавался и другим вопросом: а требовалось ли её убеждать? Возможно, она больше всего хотела, чтобы Сэр Клювик (а она нашла с ним общий язык с первого дня пребывания во дворце) наконец-то обрёл свободу от заточения и жил судьбой, предначертанной ему, а не той, которую ему навязали.       После разговора с Тутти они вместе с Гоуди и другими отродьями нашли следы из подземелья дворца, ведущие в затаённые и запутанные лабиринты канализации, куда извергались капли дождя, стекая по каменным дорогам города и пробегая по подземным водостокам. Тайные ходы были продуманы очень основательно, и лабиринт, если не знаешь, куда идти, обязательно приведёт в тупик. Астарион был уверен, Сэр Клювик легко сориентировался – нюх у него очень отменный.       Следы от лап вели на самые глубокие тропы. Похоже, им всем повезло, потому что эти тропы выводили на поверхность за стенами города.       – Я не хотела этого, мой господин, – клялась Тутти. – Я хотела просто… Я… не знаю. Мы погуляли во дворе, поиграли, я его покормила, затем… затем отвела обратно сюда, в клетку… но, милостивый Илматер, я подумала: как он будет в ней спать? Ведь она ему стала такой маленькой, крохотной! О, мой господин, простите меня! Молю… я не думала, что он сбежит! – она упала на колени. – Сэр Клювик мирно спал у клетки, а я слышала о вашем возвращении. Думала, пусть только раздадутся на лестнице шаги моего господина, и я сразу подниму его, отведу в клетку и запру. Но вас не было. Буквально на секунду я отвлеклась, а он… сбежал!       К случившемуся Астарион отнёсся философски:       – Ты натворила глупость. Тебе же её и исправлять.       И тут, впервые за всё время, которое Гоуди прослужил новому хозяину, у него в прямом смысле отвисла челюсть… а потом рухнула в его руки с громким треском. Он быстро в одно движение вправил её и заговорил:       – Хозяин! Я не ослышался? И всё? Это всё? Никакого наказания? Ни раскалённых клещей? Ни бича? Даже колесования?       Астарион сложил белые ладони и слегка коснулся их губами, сделав паузу, а после обратился к отродьям за спиной Тутти:       – Поможете ей. Отправляйтесь немедля, – он прислушался. За окном в его кабинете ветер поутих, но сплошная хмарь затянула небеса. Это лишь временное затишье перед тем, как нагрянет очищающий удар молнии, глоток озона и ливень, сминающий всё на своём пути. – Чёртовы тучи над городом задержатся на целый день, так что не обгорите. Обыщите каждую щёлочку.       Они ничего не ответили. Вероятно, с почтением поклонились, а может, и нет. Он не знал, поскольку сразу развернулся на пятках и зашагал в обеденную залу, которая давно сияла идеальной чистотой и радовала глаз безукоризненным порядком.       Там никого не убивали.       Там никто не страдал…       

***

      – Хозяин!       Астарион поднял голову от стола, на котором, задумавшись, размазывал пролитое вино, вырисовывая какие-то неразборчивые каракули.       – Сколько прошло?       – Много. Сумерки перетекли в ночь, – ответил Гоуди, нервно поглядев на хозяина, сидевшего в одних брюках и ботинках, и стуча железным кулаком по нагруднику.       – Я понял тебя. Хватит тарабанить! – поморщился Астарион. – Из-за тебя в висках стучит.       Он тяжело облокотился локтями о тёмную столешницу, давая понять, что беседа окончена. Обнял пальцами лицо и уставился на багрово-красную кляксу, застывшую между локтями. В следующий миг двери в обеденную залу захлопнулись.       Так. Надо постараться. Ведь абсолютно не хотелось ни продлевать собственные ожидания, ни, тем более, смотреть, как дети после долгих бесплодных поисков вернутся ни с чем. Он, прикрыв глаза, сконцентрировался, пытаясь отыскать их местоположение.       Некоторые дары вознесения оказались простыми в освоении и чрезвычайно полезными. Он мог видеть глазами своих отродий, слышать, о чём они разговаривают, даже чувствовать, что чувствуют они, и залезать в мысли, в которых таятся их самые сокровенные тайны и переживания. Достаточно только подумать о том, кого требуется «зондировать».       Первым, в кого он проник, – стал один из парней. В ушах раздался глухой отрывистый звук, словно прочистили горло; что именно случилось – Астарион не понял, потому что чужие глаза были закрыты. Ворвался ко второму – и ничего, только тишина. Зато он увидел кое-что. Измученные ветви, обездвиженные в ночном свете, словно опалённые, переплетались, будто цеплялись друг за друга.       Затем картинка расплылась.       Сжав руки в кулаки, он заглянул в Тутти. И…       Пусть фигура, которую он увидел, сидела к нему спиной, сгорбившись, а веки Тутти едва были открыты, он узнал её. Не мог не узнать. Ему хватило одного взгляда, и сердце взволнованно ухнуло вниз.       Нет, это неправда...       «Это она!»       Нет!       В руках фигуры вдруг зазвучала скрипка приглушённо, будто вдалеке, и Астариона окутал жестокий озноб.       Все мысли спутались, как слизкие водоросли, затуманились, и мозг погрузился в тёмную глубокую пропасть.       Соберись, приказывал он себе, напрягись, ну же!       На мгновение ему удалось разглядеть окружавший фигуру пейзаж. Мгла и мокрая, блестящая от росы трава под её ногами. Вокруг крохотная ровная прогалина, к которой подступали ивы со всех сторон, кланявшиеся, словно перед монархом. Исхлёстанная ветром листва лежала у их корней, как бы в испуге боясь шевельнуться. Ещё гудели пчёлы и жуки, стрекотали кузнечики, рождая общий весёлый гул. Этого было недостаточно. Недостаточно!       Он попытался проникнуть в её мысли или хотя бы соприкоснуться с воспоминанием о том, в каком направлении они двигались до того, как встретили незнакомую фигуру, но как бы он ни старался, всё, о чём думала или вспоминала Тутти, был её гроб, стоявший на псарне. А ещё она сознавала – настолько сильно, что страх был над ней не властен, – жизнь вот-вот оборвётся.       Её взгляд сделался бессмысленным и стеклянным и вдруг упал за плечо фигуры. На надгробие, заросшее крапивой, отполированное дождями, гладкое и прохладное. Надпись на камне хранила два имени – одно было выгравировано, другое – нацарапано и появилось гораздо позже.       Такое надгробие располагалось в единственном месте.       Клоаквудский лес.       Астарион вскочил, задев пустую бутылку от вина, разбившуюся вдребезги у ног, и едва натянул на себя свежий камзол, тесноватый, со стоячим воротником, прежде чем кинуться в кабинет, схватить продолговатый свёрток, укутанный змеиной шкурой, и ринуться к месту, которое он знал как свои пять пальцев.       

***

      Клоаквудский лес, расположенный близ города, – благороднейший лес. Окружённый серыми средневековыми соснами. За ними, ощетинившись колючками, вставали непролазной изгородью кусты крыжовника. А дальше – вновь деревья – целое море, цветущее летом зеленью и смыкающееся над головой единым высоким шпилем, а в зимние месяцы покрытое снегом, с ветками, сверкающими, как кристаллы, от инея.       Но сейчас всё было иначе, из леса словно утекала жизнь. Ноги у Астариона бежали сами и тащили в самую глубь, а сердце ныло от ожидания.       Тихо и незаметно приблизившись к прогалине – на остров посреди бесконечного моря, – он припал к стволу ивы. И потерял дар речи.       Показалось, что сердце, подпрыгнув в акробатическом сальто, застряло у него в горле.       Перебирая смычком струны, фигура в коричневой накидке поверх обветшалого чёрного кожаного доспеха дарила покой и безмятежность, вызывая силой магии, заключённой в песне, сладостные видения, что с лаской укачивали в своих объятиях медвесыча, свернувшегося подле неё меховым калачиком размеров с огромную дубовую бочку. Три бездыханных трупа образовали вокруг них полукольцо.       Фигура сидела на коленях, повёрнутая к нему спиной, локоны её волос, чёрным каскадом ниспадающие до лопаток, колыхались в такт взмахам ветра.       Вдруг она резко замерла, будто почувствовала, с каким недоверием дотронулся до неё взгляд его глаз, и обернулась. Глаза их встретились. На его лице отразился испуг.       – Нет… Это не может быть правдой, – прошептал он.       Удивительно глубокие глаза под тёмными бровями дрогнули, и Тав отвернулась, нежно приникая правой щекой к скрипке. Раздувая ноздри от удовольствия, Сэр Клювик уложил пернатую мордочку ей на колени, в то время как качающийся смычок нашёптывал неизменные слова покоя и счастья, полные тепла.       Глядя на то, как Тав играет – точно по маслу рука ходит, – Астарион ощутил волнение, захлестнувшее жестокой волной.       Сэр Клювик, жмурясь, перевернулся на спину, прижал лапки к груди и затих. Трава мягко зашуршала под её высокими сапогами.       Нет, это точно была Тав. Его глаза, глаза не вампира, не вампирского отродья, но бывшего возлюбленного замечали слишком много деталей, которыми в своё время он очаровался. Буквально с первого взгляда.       Она преодолела расстояние, разделявшее их друг от друга.       У неё была фигура двадцатилетней девочки, хотя её истинный возраст равнялся примерно в четыре раза больше упомянутого, и то, ему кажется, что она привирала. Двигалась с непринуждённой грацией; ей повезло, природа не поскупилась, отсыпав щедрой горстью её прелести, хоть и внешне – во всяком случае, по меркам Балдура, – её не назовёшь красавицей. Лицо – небольшое, с широкими скулами, с узким и острым подбородком, нос – тоже острый, похожий на клюв совы с тонкой узкой переносицей. Глаза с очень маленьким зрачком… Один глаз сразу двух цветов. Частично карий с золотыми вкраплениями, частично – голубой, как обжигающий лёд.       – Ну привет.       Впрочем, вся она порой дышала ледяным холодом снежных зарядов. В такие моменты он её ненавидел. Вот примерно, как в данную минуту.       – Привет? – он скривил уголки рта и наморщил нос. – Это всё, что ты можешь сказать мне? «Ну привет»?       Тав окинула Астариона быстрым оценивающим взглядом и задержалась на обнажённом торсе, что прикрывал только камзол. Он так сюда торопился, что совершенно позабыл о рубашке.       – Если честно, – усмехнулась она, – не думала, что вообще заговорю с тобой. Я не из тех, кто жаждет заглядывать в прошлое – особенно которое мне неприятно – и приветливо махать ему ручкой.       Пусть и ниже ростом, с ним она держала себя свысока, слегка задрав подбородок, заострённый чуть больше, чем следовало бы.       – Могу то же самое сказать о тебе. Я думал… Я думал, ты умерла…       – Однако вот она я.       – Но как?       – Не будем об этом, – вдруг резко бросила она. – Я живее всех живых, чего не скажешь об этих… Если бы ты знал, как их вела твоя воля. Они были словно безумцы.       Астарион сразу взглянул на Тутти – она находилась ближе всех, детальнее рассматривать не было нужды. Плечи и спину лёгкой курточки покрывал ветвистый узор чёрной засохшей крови. Глубокая рана от удара в шею. Именно она послужила гибелью, причём след зубов был далеко не человеческий. Её тащили по земле, ухватив зубами за шею, не меньше десяти метров.       – Сэр Клювик защитил меня, – пояснила Тав.       Губы его скривились ещё сильнее.       – Замечательно, просто замечательно. А теперь, если можно, скажи мне, для чего ты это всё устроила?       Она улыбнулась, в улыбке проскользнуло что-то враждебное, но разноцветные глаза оставались холодными, заметив его взгляд.       – Не льсти себе. У нас всё в прошлом, – Тав закрепила скрипку кожаными лентами к портупее за спиной. Деревянный завиток и две чёрные колки выступили над правым плечом. Смычок она по-прежнему держала в левой руке. – Я пойду своей дорогой, а ты – своей. Мирно. Без обид и без лишних сожалений.       – Заберёшь зверёныша собой?       Она печально покачала головой.       – Ему пора домой. На волю.       Тонкие кисти её рук с длинными пальцами легли на узкий пояс, отягощённый кинжалом и заколдованным кожаным мешочком, в котором она хранила все личные вещи, включая внушительное количество всяких баночек и скляночек для лица и тела.       – Что происходит? В чём дело, Тав? Опять ты затеяла игру, и я опять не знаю её правил.       – Обряд, подпитанный магией забвения, силён, – проговорила она немного мягче. – До сих пор действует, понемногу ломая ему память, но он пока не забыл ни наших голосов, ни запахов, ни нашего тепла. Будет лучше… безопасней для него, чтобы нас рядом не было, когда он очнётся. Его жизнь должна начаться с чистого листа. Не бойся, у него перо с головы не упадёт; пока действует обряд – он защищён магией и не слышит нас. Советую воспользоваться отведённым временем и попрощаться.       – Тебе легко говорить, – с болью в глазах он посмотрел на Сэра Клювика. – Ты не растила его, не кормила… не заботилась о нём так, как я весь этот год. Что мне ему сказать? «Пока»? Похлопать по его совиной башке и уйти? Бросить? Я не смогу так…       Тав доброжелательно улыбнулась.       – Сможешь. Со мной же смог.       Астарион отвёл глаза. Удар вышел точным.       «И поделом тебе!»       Он обернулся, когда услышал, как хрустнула ветка под её ногами. Тав почти скрылась во тьме леса.       – И всё? – с обидой и негодованием в голосе спросил он. – Вот так просто ты возьмёшь и уйдёшь?       Она замерла. И вдруг ответила, тихо и спокойно:       – Я подожду у речки.       Астарион хмуро покачал головой.       – Плохое место. Оно изменилось с нашего последнего… визита. Волки теперь частенько ошиваются на берегу. Лучше не бродить там одной.       – Но я же не одна, – сухо бросила она через плечо и скрылась в лесу.       Через несколько минут шаги и мерно шелестящая в такт им листва кустов стихли.       Тут его ноги ослабли и подогнулись. Астарион стал оседать на землю, цепляясь руками за гладкую поверхность надгробия, на его лице застыла гримаса шока – она жива…       Держась за надгробие, он ждал, пока потрясение – самое, пожалуй, глубокое, которое случалось переживать ему в своей жизни – притихнет. Это была она – прелесть её улыбки, чистое совершенство её лица… Астарион попытался втянуть воздух через нос – не получилось. Стало вдруг жарко, как в бане, и казалось, он истекал потом в удушливом мраке ночи.       Она жива!.. И ничего не сказала! Не предупредила! Как она посмела? Я… Я… Она хотя бы представляет, что я чувствовал всё это время?!       Тело била крупная дрожь, пока он доставал свёрток, защищённый змеиной кожей. Стоило только стянуть змеиную кожу, аккуратно сложив её и убрав в камзол, – как сразу в руки забила ключом энергия, заключённая в четырёх прозрачных кристаллах чуть зелёного цвета. Это была дремлющая магия, которой предстояло пробудиться в назначенный час. Астарион скомкал упаковочную бумагу с тонюсенькой тесёмкой, откинул в сторону деревьев и замешкался.       Но что, если ей приходилось скрываться намеренно, возможно, даже убегать от угрозы, опасаясь за собственную жизнь? Не в её стиле, конечно, но почему нет? Что, если под удар могла попасть не только она, а, предположим, я? Может, это мне грозила опасность? Испугалась за меня, вот и вынуждена была что-то предпринять.       Мысли эти, подводившие позитивную черту под всеми сомнениями, так понравились Астариону, что он даже задумался о том, чтобы достать змеиную шкуру обратно.       «Вот это полный бред. И тебе следует это признать».       Он признавал, и поэтому его рука замерла на полпути к потайному карману. А ещё он ясно слышал, как Тав сказала – я пойду своей дорогой…       Боль скоротечно надвигающейся разлуки уже точила его сердце. Тав слов на ветер не бросает. Если вознамерилась уйти и вновь покинуть его, то она уйдёт, и она покинет. Осознание этого рождало пустоту. Пустоту, которая, он знал, будет с ним вечность.       Чёрные точечки, движущиеся по мрачному небу, исполосованному грузными тучами, привлекли внимание. Их было много. Вороны парили, выписывая правильные, спокойные круги. Астарион успел ещё подумать, хорошо, что у них у всех одинаковая и обыкновенная окраска, как вдруг из тучи словно стрела резко промчался, потом упал и сразу взмыл, трепеща крыльями, белый ворон. Взгляд его чёрных глаз-бусинок словно говорил: «Ничего не предпримешь, снова её у тебя отберу».       Астарион посмотрел на надгробие, на выгравированное имя «Шкряб», затем его взгляд спустился немного ниже, на имя, которое он сам выцарапал изогнутым клинком кинжала – «Тав».       Когда вороны пронзили мрачные облака и нырнули в их рваные раны, пропадая с глаз, Астарион решился. Первый кристалл в земле дохнул в лицо чем-то, полным угрозы и предостережения, будто дыхание спящего дракона. Пару мгновений спустя надгробие отмечало центр идеально ровного, небольшого квадрата, его концы были обозначены кристаллами, воткнутыми глубоко в землю.       Астарион напрягся, ощущая, как сгустки магии внутри невидимого квадрата концентрируются, и отвернулся, шагнув к Сэру Клювику. Подходя к делу с необходимым и должным тщанием, он, конечно же, не потревожил его. Интересно, что с ним станет, когда невероятно запутанный сон прервётся? Неужели и впрямь, Сэр Клювик забудет о том, что с ним происходило, с кем он жил, с кем дружил и кого защищал? Что мучило его и доставляло наслаждение, что стало для него потерей и счастьем? А Шкряб? О нём-то вспомнит?       Миг расставания оказался горьким, явное сожаление и искренняя печаль владели им. Слишком он привязался к Сэру Клювику и чувствовал, что это взаимно.       Астарион коснулся мягкого загривка, погладил, почесал за острым ушком, за что был награждён довольным ухуканием, и, присев на корточки, шепнул пару слов на прощание.       В навсегда застывших мёртвых глазах, что смотрели теперь на этот мир так широко, отражалась полная луна, а лицо удивляло странно живым выражением нежности. Волосы, намокшие от дождя и росы, распушились и выбились из причёски милыми завитушками. В эту ночь Тутти выглядела так безупречно, как никогда прежде. Астарион наклонился, лёгкими и быстрыми движениями закрыл ей глаза и заправил за ухо несколько прядей, затем молча обвёл взглядом два других тела.       Как он и ожидал, над ними потрудилась Тав – магия бардов очень болезненная, во всяком случае, в её исполнении. Что тут скажешь? Она подготовила поживу для любителей полакомиться падалью.       «Ну ты хоть по детишкам будешь скучать, папка?»       Он опустил глаза.       Другого ответа внутреннему голосу не требовалось.       

***

      Астарион старался не бежать.       По крайней мере, пока не послышалось весёлое и резвое журчание. Галопом он свернул в паре мест и спустился по каменистой тропинке, ведущей к невысокому и пологому берегу извилистой речки.       Безымянная речка, окружавшая лес с северной стороны, неглубокая и неширокая, плеснулась в руки Тав радостно и ликующе, обдав облаком брызг. Она вглядывалась в воду и не то щурилась, не то улыбалась. Окунула руки ещё раз и умыла лицо, а Астарион смотрел на неё с тем же недоверчиво-изумлённым лицом, с каким смотрел в первый раз, когда им удалось разбить лагерь близ ручья.       Постояв молчаливой тенью у старой сосны, наблюдая, как вода брызгами разбивается о её ладони и с каким удовольствием Тав смывает с лица усталость, пыль и грязь, Астарион наконец-то решился подойти поближе. Хотел было сказать, что не стоит долго плескаться, поскольку нынче вода уж очень холодная, но смолчал.       Подняв голову, Тав встретилась глазами с ним, успевшим расположиться в прохладной и влажной траве в двух шагах от неё.       – Ты мне расскажешь, что случилось? Как тебе удалось выжить? – спросил он.       Тав не ответила. Снова взглянула на речку, медленно развязывая шнурки портупеи, стянула с плеч вместе со скрипкой и положила рядом со смычком.       – Что насчёт Сэра Клювика? Как он тебя нашёл? – не унимался он.       – Не он. Я нашла.       Выглянувшая луна была яркая, и её свет пронизывал всё вокруг, он был так маслянисто густ, что даже волосы Тав окрашивались в золотистый тон.       – Почему только троих? – спросила она после недолгого молчания. – Раньше… ты посылал больше своих, как ты называешь, «детей».       Она глянула на него краешком глаза, и Астарион вдруг понял, что не хочет ей врать хотя бы в этом. Неожиданно понял, что ложь, притворство и бравада снова заведут его прямо в трясину, и пусть при этом он почувствует себя отвратительно и неописуемо глупо.       – Больше у меня нет. Эти были последними.       – А я-то думала, что когда вернусь, увижу город, пенящийся в крови и кишащий отродьями, – сказала она, взяв скрипку.       Астарион в недоумении поднял брови, разглядывая умиротворённый и невозмутимый профиль Тав.       – У всех – алые глаза, в которых отражается твой приказ, – продолжала она, бережно оглядывая скрипку, аккуратно покрутив колки.       Астарион фыркнул.       – Твои слова звучат так, словно ты разочарована.       Она едва заметно покачала головой и прижала к себе любимого и неизменного спутника так, как если бы держала крошечную лютню, пробуя звучание струн указательным и большим пальцами.       – Я изумлена. По сравнению с тем, каким ты был и какими желаниями ты упивался в первые месяцы после ритуала, ты прямо-таки ходячее обаяние и доброжелательность.       – Из этих качеств тоже можно сделать оружие.       Она снова кивнула, слегка сгорбившись, и щипнула струну. Скрипка произвела короткое и неприятное: «трунь».       – Правда. Но ты был ими вооружён и до ритуала.       – Что ты хочешь этим сказать? Что, я не оправдал ожиданий как Вознесённый вампир? Жалеешь… – его прервал очередной щипок, теперь скрипка затянула чуть протяжнее, но по-прежнему противно. – Ты жалеешь, что не увидела на подходе к городу столпы дыма, горы трупов и зубастую армию, которая послушна мне, а меня – правителем Балдура?       – Жалею, – согласилась Тав и коснулась другой струны. – Но не об этом.       – Да неужели… – проворчал он, осматриваясь кругом, и тут озорная речка будто нарочно обрызгала его ноги под гаденькое и, кажется, уже неизменное: «трунь-трун-нь!». – Ну и плевать… Слышишь? Я далеко не тот Астарион, которого ты знала. Я больше не пустое место, кем когда-то был.       – Только ты себя таким считал. Я видела тебя настоящего.       Он резко засмеялся и окинул её возмущённым взглядом.       – Ты? Настоящего?! Ты забыла, кем я был? Настоящий… Трус, вор, трюкач, вечно отрицающий своей вины преступник, у меня не было ни гроша в кармане, я был посмешищем и всё, что мог – это плясать под чужую дудку, выполняя прихоти властного и сильного ублюдка, отдавать ему своё тело тогда, когда он того возжелает, и захлёбываться в мечтах, но ни одну так и не реализовав. То, чем я жил, нельзя было назвать жизнью – о, нет! – изо дня в день я подыхал в беспросветном дерьме! Все свои двести лет! – его голос срывался. Он сплюнул на кусок вязанной ржавой проволочной сетки, которую выбросило на берег, потом пнул её, и этот надрывный блямс отозвался болью у него в ушах. – Вот кем я был! Именно таким – настоящим! Таким, а не теми фантазиями, которые вскружили тебе голову! И ты знаешь это! Ты… Ты… Ты повелась на прекрасную внешность: мой голос, мой взгляд, моё тело и ласки пленили тебя – вот и вся правда! Не будь этого, ты бы давно от меня отвернулась, как другие.       На последних словах Тав ненадолго оторвалась от скрипки и вскинула глаза на бегущую речку, которая выписывала игривые повороты. Астарион ощутил повеявший вдруг из ниоткуда холодок. Лицо её вмиг отразило печаль и злость, но только на короткое мгновение.       Она вновь опустила глаза.       Это начинало даже бесить.       Тав реагировала спокойно. Слишком спокойно, чтобы этому верить. Она разглядывала струны с жадным вниманием и в этот раз ущипнула сразу парочку. Пронзительные скрипучие «ури-ури» походили на звуки, которые издают кости, когда трутся одна о другую. Невольная гримаса отвращения исказила его лицо. Астарион выхватил из её рук скрипку и с такой силой швырнул прямо в сумасшедшее течение, что она почти достигла противоположного берега.       Тав вскинулась, бросившись в воду, а он с дуру схватил её за ногу, резко притянул и всмотрелся в её лицо горящими глазами.       Рассвирепев, Тав отвесила ему звонкую пощёчину.       Дальше пошло прытко.       Брыкнувшись, Тав, не раздумывая, без предупреждения хватила его по затылку смычком. Астарион скривился, вжав голову в плечи. Потом вскочила, качнулась на широко расставленных ногах и развернулась. Кинжал, выхваченный неведомо когда, резко просвистел в воздухе. Он даже не подумал парировать, отклонился быстрым полуоборотом, затем обманул коротким выпадом, тут же развернулся и подсечкой ноги повалил Тав на землю. Кинжал выпал из её руки, с беспомощным звоном свалился на каменистую тропинку с вытоптанной травой. Она вскинула голову, густые чёрные волосы вихрем взлетели над ней, глаза бешеные, в них распалился гнев и даже, пожалуй, азарт. О боги, до чего же она хороша…       Секундной задержки Тав хватило, чтобы оттолкнуться от земли и прицельно налететь на него, она вцепилась в камзол и повалила его на траву.       Чёрное пышное облако завитков шлёпнуло ему по лицу.       – На лопатках! – с торжеством заявила она, усевшись сверху, сжав бёдра Астариона согнутыми коленями.       Оскалив клыки и зловеще фыркнув, он обхватил Тав за лодыжки и мстительно толкнул вбок, всем весом навалился на неё. Они покатились по траве, сделали два оборота, и Астарион – нависая теперь сверху – прильнул к Тав, нещадно вдавив в землю, завёл её руки над головой, ощущая, как её сбитое, горячее дыхание бьётся ему в щёку, в крылья носа и в рот.       – Сдаёшься? – усмехаясь, спросил он.       И тут же почувствовал её губы – живые, сухие, горячие – на своих губах. Астарион не успел подумать, не успел понять, как обжигающими поцелуями она уже приласкала его. А он, к своему стыду, начал ей отвечать.       Эти поцелуи разбудили в нём давно угасший огонь, первые всполохи которого опалили сгустившуюся внутри него темноту, заставляя сердце биться чаще. Почти лишённый чувства реальности он не заметил, что его руки уже не держат Тав, а скользят по аппетитным изгибам и формам, спрятанными в кожаном корсаже, пытаясь разделаться со шнурками по бокам.       Астарион дёрнулся, когда краем глаза заметил, как что-то коротко блеснуло в свете луны и с неотвратимой скоростью помчалось, нацеленное ему в висок.       «Ого! А шутки-то кончились…»       Он успел увернуться и перехватить руку с кинжалом, сдавливая тонкое запястье.       – Паршивка!..       – Ты стал быстрее, – тяжело дыша, прошептала она и крепче сжала изукрашенную символами рукоять кинжала. – Но не внимательнее.       Свободной раскрытой рукой она влепила Астариону по уху. Удар был оглушительный. Буквально. В голове словно лопнул шар, разорвав барабанную перепонку. Изо всех сил Тав врезала ему по коленной чашечке и, изловчившись, выкатилась из-под него, подобрав кинжал за рукоять.       – Замахнулась правой, но бьёшь левой. Как типично для тебя! – сплюнув, проговорил он.       – Что, болит? – ядовито поинтересовалась она и ещё ядовитей прибавила: – Хочешь, пожалею?       Астарион криво усмехнулся, гибким поворотом тела уворачиваясь от очередного замаха, и, со скоростью, дарованной ритуалом вознесения, закружился, очутившись за её спиной. Прильнул всем телом. Вцепился пальцами в кисти её рук, сложив их крестом на её груди, игнорируя дикое сопротивление. От резкого поворота головы её волосы густой волной хлестанули ему по лицу. Глаза Тав вспыхнули. Она вся взлохмаченная прямо-таки впилась взглядом в него, как будто желала его испепелить. Поддавшись импульсу, Астарион со скоростью молнии рванул к ней и поцеловал. Буйно. Властно. Неистово. И очень быстро, чувствуя, как кровь в её венах начинает закипать.       Ловким пируэтом он вышел из-под острия, мягко отскочил и ущипнул Тав за аппетитно выпирающую часть пониже спины. Она выругалась и отпихнула его от себя. Отошла поближе к берегу, осторожно, но быстро, подобрала смычок и, оглянувшись за спину, крикнула:       – Перестань мне поддаваться!       – Сама перестань! – голос его был не менее злой, чем её. – Ты и раньше не могла одолеть меня в дуэли! Без скрипки!       Тав улыбнулась приятной улыбкой, странно блеснув разноцветными глазами. И вдруг ринулась к воде.       Только он бросился за ней, как она выскочила к нему навстречу, прильнув щекой к промокшей и покалеченной скрипке и взмахнув смычком. Астарион рефлекторно отреагировал, выбросил ладони и, прошептав защитное заклинание, которое первым пришло на ум, выхватил чары перед самым лицом, но неистовство энергии было столь велико, что его отбросило назад, в ствол многовековой сосны. Он рухнул на землю. Сосна, возмутившись, предупредительно сбросила с веток шишки ему на голову. Астарион выругался под нос, массируя поясницу, которая, кажется, только что ощутимо хрустнула под пальцами. Он с трудом выпрямился, но сразу же беспомощно привалился к сосне и склонил голову. Шея стремительно немела. Ему вдруг стало очень холодно.       Шевеление в стороне обратило на себя его внимание. Тав, убрав кинжал в ножны и закрепив смычок на поясе, проверяла на прочность скрипку или, во всяком случае, то, что от неё осталось после незапланированных водных процедур. Одним словом, выглядело скверно. Верхняя дека отсутствовала, по нижней во все стороны разбегались трещины, из всех струн осталась единственная, и то лопнувшая (видимо, после того как смычок провёл по ней), свисая со скрипки.       Тав смертельно побледнела, губы у неё задрожали.       – Эх, чтоб тебя, Астарион! – сердито всхлипнула она и отбросила изувеченный инструмент. Послышался громкий плеск. Прищурившись, поглядела на него, что-то пропела шёпотом себе в ладонь, и в воздухе – едва лизнув рождающимся теплом её пальцы – зажёгся сиротливый огонёк, тусклый и неприметный, сгущающий тьму вокруг себя.       Астарион почувствовал на теле мягкое тепло света, когда Тав приблизилась. Чувствовал случайные прикосновения её намокших волос. Полуприкрытые разноцветные глаза очутились так близко около его лица, что очертания их стали неясными, расплывчатыми.       – Тебя надо осмотреть, – понуро буркнула она. – Стой смирно. Не кряхти.       – Так больно же.       – Вроде бы всё в порядке, – спокойно и довольно холодно заключила она, хоть и глаз, заблестевших от слёз, не скрывала. – Как шея?       – Ноет. Я её не чувствую.       – Ещё бы. Не в перину вонзился.       Тав стояла так близко к нему, что его дыхание смешивалось с её. Его глаза неотступно следовали за ней, скользя по лицу. Астарион чувствовал дрожь в кончиках пальцев, которыми она касалась его голой груди, ключиц, шеи, там, где раньше виднелись шрамы от двух колотых ран – от клыков Касадора.       – Тав… Расскажи мне, что произошло…       – Нет, – отрезала она. На этот раз Астарион не стал продолжать, понял уже, что Тав не ответит, пока сама не пожелает. – Ты регенерируешь с прежней скоростью?       Он усмехнулся и демонстративно закатил глаза, мол – глупый вопрос.       – Лучше. А что?       – А ничего. Жить будешь, – какое-то время его грел свет, а потом начал пробирать сильный холод. Огонёк в её ладони потух. – Ну пошалили – и будет. Считай, ничья.       – Насчёт скрипки… Я не хотел.       – Знаешь, сколько я отвалила мастеру, чтобы он заколдовал кленовую древесину? Она выручала меня столько раз и столько лет мне служила. Не надо о ней говорить. Потому что я ещё тебя не…       Она не договорила, попыталась отойти. Астарион задержал её руку, обнимая ладонью выше запястья. Тав явно утомилась, реакция была слабой и медлительной, она даже не сопротивлялась.       – Что ты делаешь? – процедила она.       – Ты не слышишь?       Тав встрепенулась и напряглась. У полуэльфов, к счастью, слух не так развит, как у эльфов или, тем более, как у вампиров (особенно, у Вознесённых). Он был уверен, что она ничего не услышала.       – О чём ты? – не понимала она.       Астарион поморщился, глядя на длинные и худые тени, отбрасываемые деревьями, и сделал вид, что сосредоточился.       – Сэр Клювик. Что-то не то с твоим обрядом. Он ищет нас.       – Невозможно… – пробормотала она. – Он давно проснулся и должен был уйти.       Астарион притворно встревожился.       – Он не один, Тав.       Он ощутил, как дрожь пробежала по её рукам. Всё было так, как он ожидал. Она запаниковала и, вырвав руку из объятий, быстро побежала в гущу леса. Следом за ней кинулся Астарион. Косулей она перепрыгивала вывороченные корни, промчалась меж кустов крыжовника, мелькая чёрным корсажем, и выпрыгнула из тени деревьев.       Прогалина встретила тишиной, тремя неподвижными трупами и молчаливым надгробием.       – Никого… – она растерянно обернулась к Астариону. – Его тут нет.       Тав прошла чуть дальше, оторопело высматривала свежие следы, оставленные когтистыми лапищами. Астарион тоже к ним присмотрелся. Пока ничто в них не говорило о том, что проведённый обряд не подействовал или причинил Сэру Клювику боль. Напротив. Следы – уверенные и сильные, широкие и благородные, уходящие в противоположное от речки направление. Ни потери, ни страха, ни ужаса перед будущим в них не читалось.       – Астарион, ты ничего не перепутал? – она указала на отпечатки лап в траве. – Обряд прошёл даже лучше, чем я ожидала. Смотри… Не тронул твоих «детей». Видно, побрезговал, захотел свежей дичи. Будем надеяться, что по пути не попадутся бродячие путники… А это что?       Она шагнула в сторону надгробия, углядев один из кристаллов, блеснувший в свете луны, и хотела было нагнуться, но её тело вдруг напряглось и словно парализовало. Она стиснула зубы.       Астарион увидел, как в кристаллах запульсировал свет, и услышал, как они испустили яростный драконий рык.       – Что происходит?.. Не могу пошевелиться!       Тав как будто не слышала и не видела того, что видел и слышал он.       Астарион не ответил. Магический паралич уже ослабил свою власть над ней, и она попыталась подойти к Астариону, но громко ахнула, стукнувшись о невидимую преграду.       – Сучье пекло! Что? Что за?..       Она протянула руку и упёрлась пальцами словно в стену, попробовала обойти, но безуспешно – со всех сторон её встречала преграда, как высокая стена.       – Астарион… – с трудом проговорила она, пытаясь отыскать выход в магической клетке. – Ну же… Что ты стоишь, как вкопанный в землю столб? Помоги мне!       Он скрестил руки на груди и опустил глаза.       – Я не хотел этого…       Тав застыла, рот у неё округлился. В её глазах промелькнуло не просто удивление, а ярость шока.       – Но знал, что иначе не удержу тебя.       – Что ты сделал? – пролепетала она и обвела взглядом пространство перед собой. – Что это? Отвечай!       – Ловушка.       – На меня?       Астарион коротко кивнул.       Её проницательные глаза – почти звериные – заметались из стороны в сторону. Когда провалилась попытка вышибить невидимые стены с разбегу, у неё в запасе оказался вариант вырыть подкоп, но сколько бы она ни копала, магическим образом комья земли возвращались в ямки, прямо под её руками. Что-то неразборчиво проворчав, она наконец-то прекратила бессмысленное занятие, вскочила и вдохнула побольше прохладного свежего воздуха, чтобы сплести заклинание из слов бардовской песни.       – Не надо, – предупредил Астарион не двигаясь. – Иначе получишь феерический рикошет. Мало кто уцелел в попытке выбраться из такой клетки при помощи магии. А ещё меньше тех, кто мог бы об этом рассказать. Поверь мне.       – Я лучше гоблину пятки вылижу, чем поверю тебе!       Однако Тав не рискнула и потянулась к первому попавшемуся на глаза кристаллу. Она немного подождала, а потом решила до него дотронуться, но магия, окружавшая его, оттолкнула руку.       – Ах ты, калимшанский сыр! Я узнаю эти кристаллы. Из магазинчика «Волшебные принадлежности».       – Да, из хранилища. Пришлось убеждать Ролана продать их. Еле уговорил, утроив сумму.       – Вот он обрадуется, когда узнает, с какой целью ты использовал их. Я ему никогда не нравилась, – она откинула волосы и поправила воротничок рубашки над корсажем. – Ну и? Ты поймал меня. А дальше? Будешь держать здесь, травить, точно зверя?       Он медленно повернул голову. И моментально заглушил в себе злость, взял себя в руки, превратился в твёрдую, холодную скалу, которой не бывает больно. Даже от этих несправедливых слов.       – Я освобожу тебя, – сказал он. – Если ты соизволишь отправиться со мной во дворец.       – Нет, – быстро ответила она, всматриваясь во тьму.       – Тогда я потащу тебя туда силой.       – Размечтался!       – Мы просто поговорим за лёгким ужином. Ты взглянешь на дворец. Разве тебе неинтересно посмотреть, как я его обустроил?       – Вот сам туда и катись! Скатертью по жопе! – воскликнула она.       Скала недолго продержалась несокрушимой. Толчки, вызванные неприступностью Тав, её пренебрежительным выражением лица, этим её обжигающим льдом взглядом вызвали обвал.       Одно мгновение, и он очутился прямо у незримой стены, прямо перед Тав, которая упёрлась в неё с противоположной стороны.       – Идиотка! Жива ты до сих пор лишь только потому, что я тебе позволяю! Ты умрёшь в этой клетке, если я захочу. От голода, от жажды, от всего, что придёт мне в голову. Ты что, не понимаешь?!       – Плевать я хотела на твои угрозы!       Разозлившийся он резко схватил её за шею обеими руками и толкнул назад, перешагнув невидимую границу, очерченную кристаллами. С силой ударил её спиной о стену, надавливая большими пальцами на ярёмную впадину.       – Я бы мог переломить тебя двумя пальцами. Ты же тростинка в моих руках.       И она знала это… ведь весь их недолгий, с изумительными движениями, полными страсти и огня, танец у речки хоть и выглядел убедительно, но не был правдой. Он знал, что она знала… знала, насколько слабее в сравнении с ним.       Но во взгляде не было страха, была только ярость и исступление, с которыми она лупила по его рукам, пока Астарион гладил ей шею.       – Я не понимаю тебя, – бессильно прошептал он, склонив голову. – Ты лучше умрёшь здесь, чем будешь жить со мной? Почему ты не хочешь остаться со мной?       Ответом ему стало тишина.       – Ты передумаешь, – заверил он, кивая с закрытыми глазами. – Обещаю, ты передумаешь.       Холодная полуулыбка, которой она отреагировала на его слова, – всего лишь изгиб губ и морщинки, появившиеся в уголках рта, – подсказала ему, что для неё вероятность такого исхода минимальна.       Его руки упали. Тав что-то выпалила, чего он не разобрал (наречие было ему незнакомо), но это был тот самый магический случай, когда не надо было знать языка, чтобы понять, в какую дальнюю даль его послали. Он отвернулся, заметив свирепый взгляд, и направился к стене.       И вдруг влепился лицом в нечто невидимое, зато очень твёрдое и непреодолимое.       – Что такое? – он удивлённо хлопнул ресницами.       Попробовал ещё раз и снова столкнулся с незримой преградой.       – Не может быть…       Взрыв хохота заставил Астариона оглянуться. Тав, заливисто смеясь, довольно наблюдала за его тщетными попытками выйти из волшебной клетки.       – Это не смешно.       – Почему? Ты хотел, чтобы я осталась с тобой. Ну вот. Теоретически, считай, твоё желание исполнилось. Теперь мы тут оба застряли.       Он сердито посмотрел на неё и, молча развернувшись, опять толкнулся в стену. Опять – впустую. Однако Астарион, что называется, проявлял выдержку. С достойным спокойствием он только всячески поносил эти стены и образовывающие их кристаллы самыми грязными словами, не очень-то возвышая голос. Тем временем Тав, давясь хохотом, присела на корточки и облокотилась на стену. Неплохо разбиравшаяся в ситуации, она не стала мучить его расспросами о том, каким образом они будут высвобождаться из клетки, вход в которую открыт любому, а вот выход – никому. У клетки было одно слабое место – кристаллы, их требовалось выкопать из земли, чтобы магия рассеялась и заключённые освободились. Также она понимала, что сделать это можно снаружи клетки, но никак не находясь внутри. Впрочем, имелся способ воспользоваться каким-нибудь порталом, но по известным причинам ни он, ни она их колдовать не умели.       Когда словарный запас искромётных ругательств окончательно иссяк, Астарион съехал по стене, пока не уселся в мягкую траву. Поднял голову, глянул на Тав и обалдел. Она смотрела на него с неприятным ему превосходством, странным для того, кому тоже, как ему, суждено сдохнуть в не совсем благоприятных условиях.       – Когда написал? – вдруг спросила она, указав взглядом на своё имя на надгробии.       – В день, когда узнал.       – Часто навещал?       Каждый день.       – Нет.       – Не умеешь ты врать.       Астарион шикнул на Тав и замер прислушиваясь. Он что-то почувствовал.       Ему было неспокойно. Тревога нарастала как волна. Когда Астарион повернулся к Тав, то увидел, что не одинок в своём чувстве: во взгляде её сквозила та же тревога, то же смятение.       Птицы, спугнутые чьим-то появлением, взмыли над лесом со стороны речки, раскричались пронзительно, хрипло и промчались над прогалиной.       Астарион взглянул на луну и вдруг услышал, как поблизости прокатился пронзительный волчий вой.       Оба вскинулись на ноги и встали в боевую стойку.       Волки как по команде не спеша вышли из тени леса на прогалину, не отводя с Астариона и Тав вытянутых морд. Их было не меньше дюжины, клокастые, с чёрной шерстью, вставшей на спине дыбом, разевающие продолговатые узкие пасти, полные кривых клыков, истекающих слюной. Парочка – те, что заходили по бокам – защёлкали зубами, чуя свежее мяско, присев на задние лапы.       «Мы им костью в горле встанем! Подавятся сукины дети!»       – Они шли за нами от самой речки. Наш запах вёл их, – сказал Астарион.       И услышал за плечом чёткий шёпот:       – Что будем делать?       – Я-то откуда знаю?!       Оглянувшись, он заметил, что Тав положила руку на рукоять кинжала.       – Не спеши. Мы их не одолеем. По крайней мере, голыми руками. И в таком крохотном пространстве.       – А что ты предлагаешь? – внезапно она осеклась, а потом громче произнесла: – Заставь их уйти!       Он недоумённо уставился на неё.       – Ну давай! Сам говорил, что ритуал даёт могущество повелевать стаями волков. Ну! Пошевели пальцами, залезь к ним в головы. Прикажи им! Подчини! Сделай хоть что-нибудь!       Он сильнее нахмурил брови и сомкнул губы. Но ничего не ответил, вглядываясь в глаза, хищно сверкнувшие опасными жёлтыми бликами. Астарион уже представил, как Тав в немом изумлении будет смотреть на него и, скорее всего, с жалостью улыбаться, чего, само собой разумеется, он допустить не мог, вот и старался вовсю. Однако попытки оказались напрасными. Волки не слушались; его голос, пытавшийся протиснуться к ним в мысли, если и действовал, то как поводок, притягивающий к клетке, который вынуждал поторопиться и приступить к трапезе.       Одного Тав огрела тумаком по голове, когда он вознамерился цапнуть её за задницу, и поскольку волк очутился в клетке лишь наполовину, то, жалобно заскулив, запросто отпрыгнул к сородичам.       – Что ты делаешь? – возмутилась она, дотрагиваясь до шеи, на которой осталось ожерелье из царапин. Волк, прежде чем отступить, сорвал с неё накидку и брошку у шеи, скреплявшую концы.       – Это не я! – отчеканил холодный голос Астариона.       Хотя, конечно, это был он.       – Магическая клетка слишком сильна, она блокирует мои способности! – не краснея, соврал он. – Нужно выбраться из неё!       – Как, умник?! Единственный способ – это портал! Ни ты, ни я их делать не умеем. Это мог только… только… Гейл! О мой дорогой!       У Астариона аж побелили губы.       – Скажи, что ты не говорила: «Гейл! О мой дорогой!»       Тав не глядя отмахнулась.       – Помолчи! Нет времени на ерунду, – она пыталась вытащить что-то из-под рубахи, висевшее на тонкой цепочкой у неё на шее.       – А всё-таки! – настаивал он.       И вдруг ощутил колебание воздуха, расступившегося под чем-то острым и зловонным, бросившемся ему в спину. Оскаленная пасть звонко лязгнула всеми зубами у него перед лицом, когда Астарион, увернувшись, схватил волка за шкирку. Затем последовал хруст сломанной шеи.       Стая съёжилась, попятилась, у некоторых сквозь стиснутые зубы вырвался хриплый рёв. Добыча повела себя не так, как они ждали, и теперь Астарион догадывался, если они нападут (а они обязательно нападут), то все разом, чтобы не допустить оплошности, за которую их брат, потерпевший неудачу, поплатился жизнью.       Глядя на то, как в ладонь Тав упал продолговатый и неправильной формы не то медальон, не то оберег, переливавшийся фиолетовым, Астарион, не вытерпев, спросил:       – Что это?       – Наше спасение! – ликующе провозгласила она. – Это перемещающий амулет! Подарок Гейла! Надо взять его в руку, подумать о том, куда хочешь попасть, и появится портал. Он одноразовый, так что…       – Ну-ка, давай сюда!       – Отойди!       Астарион кинулся к ней. Она взвизгнула, её руки оказали протест, влепив ему по лицу. Но он не отступил, беспардонно сорвал цепочку, зажал в ладони амулет. И увидел, как фиолетовые песчинки стали просачиваться между пальцами, устилая собой, как ковром, траву и надгробие. Ощущалось, как внутри кулака стремительно пустело. Пространство – там, где упали волшебные песчинки – завибрировало и вдруг ослепительно разгорелось. Волки испуганно попятились от пульсирующего чёрного ничто, обрамлённого по контуру сверкающей пурпурной лентой.       Тав снова пнула Астариона по голени и прижалась к стене. Он схватил её за талию и плечи, в ответ она боднула его головой в подбородок и, захлебываясь, стала бормотать непонятные слова... В голове неприятно загудело, словно жужжал целый улей. Астарион схватился за её волосы и, удерживая Тав на вытянутой руке, ловко подставил ей ногу, толкнул и тут же прыгнул следом. Они оба исчезли в круглом мерцающем портале.       Её дыхание жгло ему кожу и оттеняло пронизывающий холод, пробиравший до костей в этой кромешной тьме, и он прислушивался к нему в беспробудном царстве вечного ничто.       

***

      Астарион был уверен, что думал относительно чётко о том месте, куда ему захотелось попасть, и он не ошибся. Они материализовались под самым потолком кабинета и с оглушительным грохотом свалились на дубовый массивный стол. Стол не вынес столь разительного столкновения и развалился на кусочки. В момент падения Тав оказалась снизу. Астарион думал, что сила удара угомонит её или что она потеряет сознание.       Не тут-то было.       Она рванула его за волосы и заехала коленом в промежность. Тело прострелила боль, в глазах потемнело и, не успей он ухватиться за сапог, мелькнувший перед лицом в самый последний момент, точно пропустил бы очередной пинок. Не в силах вздохнуть, он схватил и потянул Тав за ногу. От неожиданности она слабо охнула и упала прямо в кольцо его рук. Слившись в объятия, они стали кататься среди разбросанных бумаг, старинных манускриптов, пустых кубков и засахаренных фиников.       – Финики?! – крикнула Тав, извиваясь, словно змея. – Мать твою, финики-то тебе зачем?!       – Мне нравится их!..       Тав было не дано узнать, за что именно финики нравились Астариону, поскольку она схватила один, с пылким: «Подавись!» пульнула ему в рот и принялась ругаться.       Астарион, не на шутку обозлённый, выплюнул финик, рванул края корсажа, и шнуровка на нём разошлась. За это Тав попыталась ткнуть костяшками кулака ему в глаз. Астарион, отвернувшись, вцепился ей в кисти, и они снова покатились по полу. В какой-то момент Тав совсем разозлилась и начала беспорядочно наносить удары коленями, куда попало, сопровождая это взглядами, которые немилосердно резали по лицу, словно остриё клинка.       – Ненавижу тебя! Ненавижу! – кричала она. – Мерзавец! Чтоб тебя демоны и дьяволы… Будь проклят день, когда мы познакомились! Пьяного гоблина тебе под одеяло!       Астарион вспыхнул.       – Ну это уж слишком!       Схватил её за руки и прижал её ноги к полу коленями.       Она лежала под ним в мигающем свете канделябров и кенкетов, с длинными волосами, спутанными от склоки, распушёнными, разметавшимися по полу и плечам. Гибкая, стройная, чёрная, негодующая…       С горящими разноцветным огнём глазами. Столько раз он клялся себе забыть эти прекраснейшие глаза, глаза, которые когда-то стали для него всем. А потом причинили такую боль. Сколько раз он с корнем из сердца их вырывал, гнал из мыслей и своих снов. И снова вот они – совсем рядом. Астарион вдруг понял, что никакие другие глаза не смогут сравниться с этими глазами, которые, он так этого боялся, опять овладевают им.       – Пусти меня! – как дикая кошка, зашипела Тав, раскрасневшаяся от усилий.       Но Астарион был настроен более чем решительно.       – И не подумаю!       Она вздрогнула и замерла, как оглушённая.       Он наклонился и почувствовал на шее прикосновение её волос. Дыхание его коснулось её губ, глаза его впились в её глаза. Во взгляде он читал подозрительное и что-то дикое, но никакой злобы, ненависти и презрения. Постепенно лицо его склонялось всё ниже и ниже, и наконец их губы замерли в долгом горячем поцелуе.       – Не надо… – шептала Тав, прикусывая его губы, когда испарился во мраке стянутый с тела корсаж. Астарион разорвал ей воротник рубашки. – Остановись! Я молю тебя, пока не…       Он прервал её поцелуем, объятиями, прикосновениями к её рукам, к шее и тёплым аккуратным мягким грудкам, что воспламеняли его. Астарион даже не придал значения финику, который самым немыслимым образом притаился в ложбинке, потому что был слишком увлечён каждым её движением, каждым вдохом и выдохом, каждым стуком её сердца. Всего несколько минут борьбы, и вот она обнимала его с не меньшим жаром, чем он – её. И касания её ладоней обжигали сильнее, чем самые дерзкие фантазии, роем проносившиеся в его голове.       

***

      – Хозяин! Вы тут! Хозяин! Я слышу вас!       Осознание вспыхнуло ярко и отрезвляюще. И слишком невовремя.       Да и, вообще-то, не у него.       – Это кто? – ошарашенно шепнула Тав в ухо.       Астарион глубже вдохнул, утопая в её запахе, зажмуриваясь от удовольствия.       – Хозяин! Вы меня пугаете! Хозяин! Если не откроете, я выломаю дверь!       – Астарион!       – Ммм… А? Ты чего?       Он слышал, как под руками неистово билось сердце Тав. Затем, уже прислушавшись, догадался, что её спугнуло, уловив треск и стук. Стук железных перчаток о запертую дверь.       – Хозяин! – на этот раз стук по двери показался чересчур частым и громким. – Сжальтесь и откройте, прошу вас! Не то… Не то я…       Астарион разочарованно выдохнул, когда, наконец, скатился с Тав и поплёлся вялыми ногами к двери, которая, кажется, вот-вот разлетится в щепки.       – Штаны подтяни! – отвесила Тав ему в спину.       Обернувшись, Астарион метнул в неё очень недобрый взгляд, но приспущенные брюки подтянул. А камзол… Камзол куда-то делся вместе с левым ботинком. Ну ничего. Одежда Тав тоже находится в некотором беспорядке.       – Хозяин! Всё, вы не оставляете мне выбора. Я…       – Что?!       Дверь резко распахнулась, чуть не ударив стоящего за ней Гоуди. Забрало, дрогнув, с шумом грохнулось ему на лицо.       – Хозяин, вы живы! – выдох облегчения послышался сквозь решето. – Хозяин, но что это было? Шума столько, будто стадо баранов заперлось у вас в кабинете! Я уж спохватился, не напал ли на вас кто!.. Где ваш камзол, хозяин?       Тяжело дыша, Астарион не сразу понял, о чём толкует Гоуди, но тот всё не замолкал. К голому плечу неожиданно прикоснулось что-то шёлковое и мягкое, защекотавшее кожу, – и в лучи света, отбрасываемые свечами в канделябрах, висевших в коридоре, вышла Тав, облокотившись о дверной косяк.       – Я думала, эти кости давно закопаны на псарне.       Астарион закатил глаза, удерживая Гоуди, явно собравшегося выкрикивать экзорцизм, а может, и какое-нибудь заклятие.       – Хозяин! Что это?! Демон? Ходячий труп?! Призрак? Откуда эта треклятая зараза в нашем доме?!       – Тише, угомонись, – болезненно поморщился он. – Не верещи. Это явно не призрак, далеко не ходячий труп и точно не демон. Прекращай придумывать. Тебе она хорошо известна.       Гоуди приподнял забрало и вылупился на неё пустыми глазницами.       – Ну как же! Знаю я, кто это! Как забудешь того, кто меня заколотил в гробу волшебными гвоздями?! Месяц не мог выбраться!       Ой-ёй. Это Гоуди решил напомнить, как прошло знакомство этих двоих, когда он не хотел отдавать ключ от псарни. Какое-то время Тав была с ним почти мила и вежлива, хотя Астарион, Гейл и Шэдоухарт, узнав её в достаточной степени, уже отошли на безопасное расстояние.       – Ты упрямился, – она пожала плечами. – Я не люблю, когда упрямятся. Ты не выполнил просьбы, вот и получил.       Гоуди с трудом сдержал стон возмущения.       – Хватит! Она моя гостья, ты понял?       Он только заворчал. Астарион весьма многозначительно показал ему кулак. Гоуди заворчал ещё громче, но спорить не отважился. Спорить с хозяином – небезопасно. Когда Астарион заметил, что Тав смотрит на него, то обернулся и вдруг осознал, что она даже не одёрнула рубашку, наполовину заправленную в походные штаны, и не застегнула на пуговки. Обнажённая грудь манила его вернуться к прерванному занятию.       Она усмехнулась и торопливо стала поправлять рубашку, но он уже привлёк её к себе.       – Оставь нас, – не глядя на Гоуди, проговорил он. – Мы хотим насладиться обществом друг друга, найти утешение в словах и объятиях.       – Астарион... – Тав закатила глаза.       – И проследи, чтобы никто не смел нас беспокоить.       – Ну, судьба! – застонал Гоуди. – Вы что, это… На кой вам ляд опять с ней связываться, хозяин?! Она же подлючая! И старая!       От неожиданного оскорбления Тав подавилась воздухом, нечаянно прикусив Астариону подбородок, отпихнула его и подбоченилась.       – Не поняла?       – Всё ты поняла, окаянная! Полуэльфы – вечно обиженные и на людей, и на эльфов за то, что не принимают вас в общинах ни те ни другие, – засмеялся Гоуди. – Сколько тебе, собственно, лет, а? Сотня? Больше? Ну, скажем, сто тридцать.       – Пусть он умолкнет, – фыркнула Тав и, махнув волосами, вплыла в кабинет.       – Что, думаешь, не знаю, в каких бочонках эликсиров вы, девки, купаетесь, чтобы хоть немного смахивать на чистокровных эльфов, когда начинаете увядать? Я многих таких как ты повидал, знаю всех, как облупленных.       – Астарион, я сейчас его прокляну!       Астарион встал в дверном проёме, заслоняя спиной Гоуди, обида в котором, видно, так долго копилась, что теперь его разрывало, как небо – фейерверк.       – Тебе помирать скоро, а наш хозяин – существо ранимое! Один раз ты чуть в могилу его не свела, перезревшая свёкла!       Едва перед костлявой мордой захлопнулась дверь, как тут Тав вывернула шею и плюнула в Гоуди.       Но, естественно, промахнулась.       – Тав! – укоризненно произнёс Астарион, вытерев о плечо оплёванное ухо.       – Я просила заткнуть эту гнилую подмётку, – сказала она. – Какой женщине приятно выслушивать про свой возраст? Он, конечно же, лгал, мне гораздо меньше, но всё равно неприятно!       – Ну хорошо, хорошо, извини. Только не нервничай. В твоём-то возрасте…       Смеясь, Астарион увернулся от финика, который запустила в него Тав, бойко подняв с пола. Из кабинета он не хотел выходить, но она заявила, что голодна. Сам он до сих пор был вполне сыт после плотного завтрака, так что еда ему особо и не нужна, однако предложение дождаться слуг с подносами, заваленными разнообразными яствами, Тав восприняла крайне отрицательно и с энтузиазмом стала расспрашивать, где кухня.       

***

      Её лицо оставалось спокойным, но глаза – настороженными и пребывали в непрерывном движении, не упуская никаких деталей, наблюдая, как в светлой просторной кухне женщина в благородном возрасте заботливо нарезает сыр на рабочем столе, уставленном разноцветными овощами и фруктами, свежими травами и специями, наполнявшими воздух ароматами.       – Больше не надо, – попросила Тав.       Женщина не реагировала. Астарион приподнял руку с бокалом вина в ней, мягко произнеся:       – Довольно.       Она замерла с ножом в руке, тщательно вытерла лезвие о кружевной фартучек и засеменила к массивным деревянным полкам, на которых размещены посуда и кухонные принадлежности. Медные кастрюли и сковороды сверкали на свету, а серебряные столовые приборы блестели, словно звёзды на небе.       – Почему она слушается только тебя? – спросила Тав, не спуская глаз со служанки, суетившейся у старинных фарфоровых тарелок и чаш с узорами и золотыми каймами.       – А кого же ей слушаться? – улыбнулся он. – Она, как вся прислуга дворца, не обращает внимания ни на кого другого, кроме меня, пока я не пожелаю иного.       – Как удобно.       Тав присела за очень скромный стол вплотную к стене, за которым – как обычно – принято слугам довольствоваться непритязательной пищей в коротких перерывах. Но с ней обычное становилось необычным. Как от обеденной залы, так и от ужина аппетитными омарами, фаршированным поросёнком или жареными фазанчиками она отказалась. От чистой одежды тоже, зато он, конечно, не преминул переодеться, но на этот раз обошёлся скромной рубашкой и брюками на шнуровке.       Тав заурчала кошкой при виде ломтиков серого хлеба и тонко нарезанных кусочков сыра, поданных на стол. Служанка поклонилась и стала в воздухе рисовать круги и различные закорючки, поднесла руки к пухлым губам, потом плавно протянула их в сторону Астариона и поклонилась.       – Спасибо, – кивнул он, усевшись напротив Тав. – Ты свободна.       Когда за ней скрипнули величественные дубовые двери, Тав вонзилась зубами в бутерброд и спросила:       – Фто она фкафала?       – Понятия не имею. Наверное, пожелала приятного аппетита. Вина?       Тав, прожевав, улыбнулась.       – Будь добр.       Хоть от изысканного вина не отказалась, подумал он. С другой стороны, когда она от него отказывалась? Тем более, что беседа сегодня нас ожидает долгая.       Она благосклонно приняла бокал и чуть вдохнула, преподнеся его к губам, чтобы, видимо, распробовать необычный букет вина, а может, и проверить на наличие яда или отравы. Сделала крохотный глоток и зажмурилась.       – Какое дивное, – она пригубила ещё немного и вдруг вскинула брови: – А что потом?       – В смысле, потом? Потом – это когда?       – Когда закончатся сыр и хлеб, вино. Закончится наш ужин. Что будет потом?       – Скажи мне, чего ты хочешь?       – Я хочу уйти.       Он покачал головой и воспользовался представившейся возможностью подлить вина, когда Тав отняла руку от бокала.       – Нет. Не хочешь.       Она с опаской посмотрела на Астариона, улыбнулась, облокотившись на холодную каменную стену, слегка покачнувшись на табурете. Нежно, бесконечно нежно свет от зажжённых свечей охватил её талию, обёрнутую плотно прилегающей льняной рубашкой.       Тав нравилась одежда, которая подчёркивала все достоинства, независимо от того, удобна ли была или нет. Любому барду, менестрелю или трубадуру необходимо быть привлекательным, потому что того требовал престиж профессии. Сотрясать воздух красивой песенкой, повествуя захватывающую историю, или виртуозной игрой на музыкальном инструменте было недостаточно, чтобы завлечь капризную публику на ярмарке, в трактире, на карнавале или торжественном приёме, который устраивали достопочтенные господа. Результатом были тесные и слишком вычурные костюмы, а порой и лицо, прикрытое притягательной магической маской исключительно ради упомянутого престижа. На вопрос, предпочитают ли её коллеги по цеху платья, она неизменно отвечала – да, кто-то предпочитает, у неё когда-то было одно, хотя она не особенно часто его носила. Впрочем, Астарион никогда не относил Тав к числу таких вот бардов или менестрелей, потому что, по его мнению, они – обыденная вещь в мире. Не каждый бард, балакающий при королевском дворе, или менестрель, поющий в таверне, является настоящим бардом, способным обнаружить скрытую в музыке магию. Однако она не шибко старалась определить разницу и всегда представлялась трубадуром, хотя со всей глубиной знаний, уровнем музыкального мастерства и связи с волшебством стояла на десяток ступеней выше от своих собратьев.       Верхняя пуговка на её рубашке вдруг выпрыгнула из петельки.       Астарион очень старался, чтобы его лицо ничего не выражало. Тав, словно почувствовав что-то неладное, а может, заметив что-то на лице или во взгляде, поинтересовалась:       – На что ты смотришь?       Рукой она поправила воротник рубашки, чуть помедлила, обводя петельку подушечкой пальца, и вернулась к сыру с хлебом. Против ожиданий Астариона, к пуговке даже не прикоснулась.       – Ты меня дразнишь? – спросил он в ответ.       – Как знать, вампир, как знать.       Тав потянулась, подняв руки над головой, и он понял, что не отводит глаз от изящной груди, выглядывающей в кокетливом разрезе рубашки. Как он обожал этот её игривый тон, эти опасные искорки в её глазах.       – Вчера я много слышала о тебе, – сказала она прищуриваясь. – Ты – Астарион Зарр, племянник и любимец почившего дядюшки Касадора.       – Не произноси его имени, – проговорил он тихо и холодно.       – Почему? Тебе приходится сталкиваться с этим именем постоянно с тех пор, как только ты стал полноправным владельцем дворца. Или балдурская аристократия о нём уже не вспоминает?       – Отчасти. Да и то отзывается паршиво.       – А как тебя восприняла знатная публика?       – Как своего. Зовут на торжественные приёмы и балы. В отличие от «дядюшки», я не столь нелюдимый и обожаю крутиться в высшем свете города. Сегодня, например, я кое-кого принимал…       – Городского судью и его супругу?       Астарион не выдал удивления.       – Откуда ты узнала?       – Слухи и сплетни в городе распространяются подобно эпидемии, вне зависимости от того, правдивы они или нет, особенно когда речь идёт о пропавших сливках общества.       Залпом допив остаток вина и отложив бокал в сторону, Астарион спросил:       – И что… говорят?       – Много чепухи, но о тебе ни слова. Стража обыскивала окрестности. Безуспешно, как понимаешь. Наверное, они никому не говорили, что зайдут в алый дворец.       – Не говорили.       – Не долго Балдур пребывал в благостной апатии. Зачем ты убил их? Разве обязательно… было это делать?       – Никто не планировал их убивать… заранее. Он мне не оставил выбора. Поганый червь решил испортить мне реноме, думая, что это сойдёт ему безнаказанно. Наговорил гадостей обо мне, о… тебе.       – И за это ты вынес ему смертный приговор? Ладно, неважно. А причём здесь его жена?       – Я хотел попробовать одну вещь, которую вычитал. Помогает увидеть воспоминания других, и для этого мне понадобились оба.       – Какие воспоминания?       Астарион грустно покачал головой и пристально посмотрел на неё.       – О тебе. Ты выступала вчера в Нижнем, верно?       Она не ответила. Но глаз не отвела.       – Тав, даю тебе слово, я бы и пальцем их не тронул, сколько бы унижений не предлагал мне этот жирный слизняк. Был соблазн вывернуть его наизнанку, как чулок, но я держался... до тех пор, пока не зашла речь о тебе. Говоря точнее, о твоей песне.       Астарион ненадолго замолчал, отбросил со лба неровную прядку.       – Что мне было делать? Последние шесть месяцев я находился в неведении о тебе, а сегодня мне заявляют, что слышали песню, о которой знали только ты и я. Песню, Тав! Веский довод, не находишь? Такой, который невозможно отвергнуть. Я хотел узнать, где тебя видели, но ни Кранихгартен, ни его жёнушка, представь себе, не смогли ничего припомнить. Да и откуда им, чёрт побери, было помнить? Одна – бездумная скотина, другой – смердящее дерьмо. Но, видишь ли, я не мог отпустить их без ответа, и у меня был способ, который я не смог отбросить.       – Ну и как способ? Сработал? Что ты увидел?       Астарион, который в этот момент как раз наполнял бокал, держа над ним пузатую бутылку с оплёткой, замер.       Потом поднял голову, словно очнувшись ото сна, несколько раз моргнул. Мгновение, краткий миг он не знал, что сказать, а затем… спросил:       – Ещё вина?       Обычная лукавая улыбка опять заиграла у него на губах, когда Тав кивнула.       Тишина.       Напряжённая, которая нарушалась только сдержанным стуком бокалов о стол.       Астарион, слегка запрокинув голову, выпил всё до последней капли и поставил бокал на стол. Тав положила подбородок на сплетённые пальцы.       – Он исчез.       Астарион кашлянул подавившись.       – Кто?       – След от укуса на твоей шее.       – Ах, ты об этом. Да, со временем он полностью исчез. После ритуала регенерация увеличилась, как минимум, втрое, и тело моё легко справляется и с ранами, и переломами, и другими увечьями. Рубцы и шрамы на спине от части инфернального контракта тоже сглаживаются, правда дело с ними обстоит медленней, но со временем и это пройдёт… – усмехнулся Астарион. – Волки бы долго мной давились.       Зря он это сказал.       – Волки бы нас вообще не тронули, примени ты свои способности, – произнесла она. – Ты соврал мне тогда, не так ли? Почему ты не заставил их уйти? Если мне не изменяет память, ты хвастался, что будешь приказывать им, призывать, когда вздумается, натравливать. Не понимаю, тебе ничто не мешало всю стаю отправить восвояси. Почему ты не захотел этого сделать?       Он не ответил. Его не отпускало неприятное чувство беспокойства, которое действовало как пиявка, чмокающая в шею. В мрачной задумчивости постукивая вилкой по тарелке и замечая, как Тав время от времени ненавязчиво посматривала на него, он понимал, что вскоре она догадается. Не может не догадаться.       Зря он промолчал.       Тав стиснула пальцами ломтик хлеба и посмотрела прямо ему в глаза.       – Ты захотел. Но у тебя не вышло.       Астарион поднял голову, не переставая тихонько постукивать вилкой по тарелке на столе.       – Твоя проницательность, – поморщился он, – как всегда, поражает. Да. Я не смог.       – Почему же?       – Потому что…       Он сжал вилку в пальцах. Так сильно, что побелели фаланги.       – Потому что не сумел, – Астарион вымученно улыбнулся. – И никогда не умел. Ты это хотела услышать?       Тав молча тянула вино из бокала.       – Я пробовал, пытался много-много раз. Но мой голос на них действует, словно как жгучий яростный яд. Они начинают кусать себя, чтобы от него избавиться. Конечно, попадались покладистые, как, например, сегодня, они просто его игнорировали; остальные были иной породы – очень дикие и очень голодные, им бы лишь найти объект охоты где-нибудь поблизости. Из-за меня они находили его в своих сородичах. Сложно сосчитать, сколько стай я успел погубить.       Астарион придвинулся ближе. Раздражённый собственными словами, взял бутылку и… налил себе полный бокал. Расправился одним духом, громко хватанул дном по столу. Может быть, слишком громко. Тав даже не дрогнула.       – Дальше – лучше. Я ведь упоминал тебе о тумане. Ты помнишь? Мол, смогу расплываться туманными облаками по городу? – она кивнула ему, облизывая пальцы. – Это тоже не выходит от слова совсем. Ко мне возвращается истинный облик спустя пару минут. Как-то раз, впервые преодолев барьер в минуту, плавно паря около «Краснеющей русалки», я предался мечтам и шмякнулся в воду. Слышала бы ты, что болтают теперь в таверне! Травят байки о тритоне, прыгающем по волнам и матерящимся так, как не постыдился бы только дуэргар.       Астарион перегнулся через стол и внимательно посмотрел на Тав.       – А мои слуги! Слуги, Тав! Они то и дело вырываются из-под гипноза…       Резко встав и с треском повалив табурет, он отошёл к остывшему чугунному котлу, потом попытался повернуться к Тав, не сумел. Побоялся. Остановился у рабочего стола, опёршись ладонями о столешницу.       – Я корпел над манускриптами, свитками, книгами. Честно и самолично заперся в башне. Прямо-таки как наш совершеннейший Гейл, чтоб его чума! У меня глаза лезли на лоб от кашля из-за пыли! Кости выкручивало так, что я не мог пошевелиться. И что? Что в итоге? Ничего! Я слышу голос ночи, но по-прежнему не говорю на её языке.       Астарион стукнул кулаком по столу, и вся посуда на нём жалобно звякнула, кочан капусты, подпрыгнув, плюхнулся на мысок ботинка. Он произнёс несколько бессвязных ругательств и снова хватанул по столу уже другим кулаком.       – Вот такой я, мать его, Вознесённый вампир! Только это дым. Дым в глаза. Слышишь? Ничего больше. Один дым.       Астарион слегка вздрогнул, когда услышал шаги позади себя, потом почувствовал руки, что провели по его спине, прося повернуться. Он повиновался. Тав положила свою руку на его, слегка сжала и медленно отвела в сторону, с улыбкой, той редкостной, полной ободрения и сочувствия, которой она одарила его всего лишь однажды, и положила голову ему на плечо. Астарион вздрогнул ещё сильнее.       Совершенно растерянный он стоял, заключённый в кольцо тёплых рук, до сих пор не сознавая, что его обнимают. Кажется, он по уши в дерьме и катастрофически жалок, если она так к нему прикасается, так обнимает и так смотрит. Мыслями он унёсся к лагерю на пограничье с Лунными Башнями и потерял чувство реальности. С тем же доверием, с той нежностью… и с той безграничной верой в него, как и тогда, она обнимала его сейчас.       И в бездне отчаяния, наполнявшей всё его существо, затеплился крохотный проблеск надежды. Астарион тоже хотел поверить, но не верил.       

***

      Они выпили не одну, а целых три бутылки сухого красного вина, причём пил в основном Астарион, но пьянела в основном Тав.       – Как его зовут? – шёпотом спросила она, косясь краешком глаза на тифлинга, что застрял в дверном проёме.       – Тав, отпусти его хвост, – мрачно попросил Астарион.       – Нет. Я ещё не нагляделась, – весело прищурив веки, она обернулась на рогатого юношу. – Какой хорошенький…       – Тав!       Она выразила крайнее недовольство, когда, стоило ей ослабить хватку, хвост, гладкий и блестящий, словно сделанный из самого тёмного шёлка, выскользнул из её пальцев. Тифлинг, неустанно шагавший редкими, большими шагами на одном месте, не издав ни звука, миновал коридор и скрылся за углом.       – Он хоть что-нибудь почувствовал?       – Ровно столько, сколько заведённые ключиком механические игрушки.       – Сколько у тебя эдаких «игрушек»?       – Два десятка. Ещё три – стражники на стенах.       Вытаращив глаза и надув щёки, Тав присвистнула.       – Ничего себе. Надо думать, всеми приходится управлять денно и нощно?       Астарион несколько смущённо, но в то же время польщённо улыбнулся, добавляя, что может при желании управлять ими даже на большом расстоянии. Думал понравиться Тав новыми умениями и сильно удивился, увидев, как Тав наклонила голову и укоризненно глянула на него.       – И все, несомненно, пришли к тебе на службу добровольно?       – Несомненно.       Она фыркнула, но ничего не сказала, осмотрела обеденную залу и поражённая приблизилась к узким высоким нишам, выдолбленным в стенах, откуда неподвижно взирали статуи полуэльфов. Точнее, полуэльфиек.       – Это что, я?! – удивилась Тав, посмотрев на ту, что стояла к ней ближе всех. Подошла к другой. – Укуси меня Рафаил, это я! Нет, серьёзно? Тут моё лицо! Тут везде моё лицо! И не только лицо!       Разница со статуями из мрамора была разительна. Тав, которая переходила от одной к другой, придирчиво смотрела на каждую, выглядела, разумеется, лучше, но прошедший год сказался на ней. Она похудела – очень даже, глаза её стали ещё больше, а тонкие черты лица заострились.       И почему я не заметил всего этого раньше?       – Э-э-э… – протянула Тав. – Что-то не пойму. Ну ладно, положим, мне нравится, красивые. Но почему, позволь спросить, все голые? Что, на сиськи фантазии хватило, а с изысканными нарядами получилось, видимо, не очень?       – Если есть чем хвалиться, – сказал он, – то зачем это скрывать?       Тав окинула его взглядом, который при всём желании нельзя было назвать тёплым.       – Ох, ну и заливаешь ты, сладкоречивый бес. Заливаешь.       – Не заливаю, а украшаю. Это разные вещи. Что? Обеденная зала – одно из важнейших мест дворца, которое должно дарить правильное настроение и… привлекать аппетит.       Его глаза, окаймлённые красным, хитро блеснули.       – И прекрасно влиять на самочувствие.       – Да ну тебя, прохвост… – Тав тряхнула головой, едва ли скрыв разрумянившиеся скулы, и сделала неожиданный уклон в сторону, увернувшись от его руки, потянувшейся к ней.       Как назло, отбежав немного, остановилась, улыбнулась ему и обвела одну из ниш вопросительным взглядом, едва скользнула по пустоте внутри ниши и удивлённая обернулась к Астариону, посмотрев на него с ожиданием и вопросом.       – Над этой статуей пока что ведутся работы, – объяснил он.       Тав смахнула со лба непослушные локоны, взглянула ему в глаза.       – Тебе что, двенадцати других меня разве недостаточно? – тихо спросила она.       – Мне тебя всегда будет мало.       Она снова откинула волосы, в её блестящих глазах было что-то, что никак не могло не понравиться.       – Отвернись.       – А зачем?       – Молчи. Просто отвернись. Ну же.       – А волшебное слово?       Тав упёрлась руками в бока.       – Быстрее.       Он отвернулся к столу, и очень кстати, поскольку инкрустированные двери опасно покачнулись. Он беззвучно миновал обеденную залу, аккурат к тому времени, когда в щели показалась голова в чепчике. Прежде чем Тав успела спохватиться, Астарион, вцепившись руками в круглые ручки, спровадил прислугу и запер двери.       – Уладил? – спросила она, и в её голосе прозвучало что-то, отчего у него по спине побежали мурашки, от поясницы до загривка.       – Могу я повернуться?       – Можешь.       Обернувшись на носках, он замер, не в силах даже вдохнуть, только сердце колотилось как бешеное.       Одежда аккуратно сложена немного поодаль от некогда пустой ниши, в которой теперь стояла она – совершенно обнажённая, как в момент появления на свет божий, застывшая, будто пойманная врасплох за каким-то неблаговидным занятием.       Астарион боялся сглотнуть, просияв, по всей вероятности, самой дурацкой из своих улыбок. Бесспорно, безусловно, несомненно и очевидно она невероятно красива. Но первое желание, пришедшее в голову, он благоразумно оставил при себе – Тав не любит торопиться.       Она смотрела на него, ожидая, видимо, какой-либо реакции. Это так было похоже на Тав, что он знал. На Тав, которая разрешает, но не делает первой шага, отдавая это право в руки своему спутнику – тому, кто будет владеть всеми её дарами… А когда она дарит себя – то дарит без остатка и тело и душу.       Она тихо засмеялась, когда он, преодолевая расстояние, споткнулся о её одежду, и протянула руку, заглядывая ему в глаза. Восхищение её наготой, как всегда, отозвалось у него дрожью в пальцах, соприкоснувшихся с её кожей. Шум в голове и руки, такие нежные, такие мягкие, такие хрупкие лишили Астариона остатков самообладания. От прикосновения её тела, горячего и гибкого, он вспыхнул весь и горло его сжалось от какого-то удушья. Только она одна будила в нём столь небывалую бурю эмоций и ощущений. Он ненавидел её за это. Ненавидел за то, что она знала свою власть над ним.       Он припал к приоткрытым, влажным губам, нежно и сладко. Запустил пальцы в чёрные волосы, пахнущие духами и мокрой травой, другой рукой скользнул ниже и обхватил покатое бедро, и с ликованием наблюдал, как она выгибалась, подчиняясь его рукам, как она льнула к нему, как ловко расшнуровывала, стягивала с его плеч рубашку и откидывала прочь, принимаясь за брюки. Слушал, как с её уст постоянно слетали отрывистые стоны в перерывах между поцелуями. Он смотрел, наслаждаясь каждым мигом.       Легчайше, но с намёком Астарион шлёпнул Тав по ягодице. Она запрыгнула на него и сжала коленями его бёдра, настойчиво кусая его за губу. Он остро ощущал исходящий жар и сильную влажность между её ног и понимал, что не в силах больше бороться с самим собой. В этой игре он готов проиграть, и даже с наслаждением.       Как пёрышко, он понёс её к столу и усадил на гладкую поверхность. Прижался губами к её груди, почувствовал, как твердеют соски под языком. Прикосновение её упругой кожи, ловкие пальцы и ладони. Дрожь вдоль спины, в которую впились её ногти.       Глаза её пугали и одновременно приковывали, в игре света и тени их окраска менялась – то цвет морской волны, то цвет ночной фиалки. Её бросало в жар, накатывающий волнами, она задыхалась, тянулась к нему, чтобы поймать губы, обнимала, ласкала, сводя с ума всей, всей собою. Бушующее пламя желания уже пожирало его всего целиком.       Астарион резко притянув Тав к себе и скользнул в неё.       Дыхание, разрываемое вздохами. Чёрные локоны на глазах, на губах. Стремительное прикосновение её бёдер, охватывающих его, стискивающих замком.       Её губы выдыхали его имя. Имя, что звучало так сладко и так желанно.       Распалённая она выгибалась ему навстречу, подставляла шею и грудь его сильным и ласковым рука. Астарион знал её тело ничуть не хуже, чем она – его. Знал, чего оно просит, чего желает и чего боится. И так же, как он, Тав страшилась этой его власти над ней, но безотчётно и страстно желала её. Он знал это.       Стоны. Стоны. Её стоны… Сплетённые пальцы дрожащих рук.       Ритм движений нарастал, и её лицо менялось. Глаза горели жадным чёрным огнём, губы вздрагивали, руки… руки цеплялись за его плечи, оставляя больные царапины. Но это была добрая боль. Она приближалась к своему пику, и, чувствуя, как волна экстаза охватывает его, Астарион стал двигаться быстрее, сбиваясь с темпа и прижимаясь к ней. Горячо впился в её шею, покрытую солоноватой испариной.       Прошедшее и будущее уже не существовали, он жил только блаженством настоящего мгновения. И несмотря на то, что это было мимолётное мгновение, он отдал бы вечность ради него.       Астарион ощутил, как вслед за ним Тав забилась в сладкой судороге…       И общий стон разнёсся по обеденной зале, оттолкнувшись от стен и вернувшись в ответном эхе. Рваные вдохи и выдохи, звучавшие в унисон, разлетелись по мраморному полу.       В полубессознательном состоянии Тав прикусывала ему плечо, ещё переживая сладостной неги блаженства, пока взором, полным блаженства, он смотрел, как подрагивают её плечи, как шелковистые спиральки волос в хаотичном узоре лежали на столешнице, и улыбался...       

***

      В обеденной зале они потеряли связь с миром, и, отдышавшись, захотели потерять ещё разок. И ещё. На крутой крыше, на перилах балкона, в открытом гробу на псарне – если Гоуди узнает, его удар хватит, на краю бездны в подземелье, и в завершении опробовали двухспальную кровать – этот чудесный, роскошный предмет мебели появился с тех самых пор, как Астарион стал официальным владельцем дворца, и был размещён в отдельной башне: наверху располагалась спальня (или, как называл Астарион, «комната для медитации»), а внизу – красиво обставленная гостиная.       Увлёкшись друг другом, они не заметили, как оказались на краю пуховой перины, и, соскользнув с неё, грохнулись на пол. Тав посчастливилось вновь оказаться снизу.       Они ошалело посмотрели друг на друга и засмеялись.       

***

      Её внимание привлёк высокий трельяж из лакированного дерева с центральным зеркалом и двумя широкими откидными створками, служивший украшением спальни.       Тав не отрывалась от зеркала и расчёсывала волосы гребнем. Его гребнем. Нефритовый, купил на аукционе, который проводили в городе полгода назад. У гребня был длинный заострённый конец, который в случае нужды мог заменить кинжал.       Тав тряхнула волосами, которые, несмотря на активное расчёсывание, сохранили красочно-взвихренный и вьющийся беспорядок. Астарион заворожённо следил за ней сквозь ресницы и подозревал, что она об этом догадывалась.       Тав удивлённо вскинула бровью, глядя на него в зеркало.       – Что это?       Астарион сложил письмо и потянулся к прикроватной тумбе, вглядываясь на улицу. В оконных проёмах противоположного здания пламенело шафранное небо заката.       – Ничего. Не бери в голову.       Не вставая, Тав небрежно махнула рукой, локоны упали ей на спину.       – Как хочешь...       Астарион глубоко выдохнул.       – Это письмо от Гейла. О твоей смерти, – ответил он, тоже взглянув на неё в зеркале. – Кто бы мог подумать, да? Представляешь, наш распрекрасный чародей даже снарядил гонца ко мне. Надо бы ему написать, что ты… Хотя, конечно, не стану скрывать, мне этого делать не хочется. Зачем ему знать? Пусть там себе булькает в своём Глубоководье и преклоняется к ступням ненаглядной Мистры.       – Да, ему не стоит писать.       Астарион увидел глаза Тав. И очень удивился. Смотрел на неё и ждал, весь напряжённый, продолжения. Когда она засмеётся и скажет то, что ему не понравится. Что уже сама написала их чудеснейшему магу. Ждал. И не дождался.       – А Шэдоухарт?       Она не ответила.       – Уиллу?       – Никому из них.       Снова наступила тишина. Тав сидела неподвижно, слегка стискивая между пальцами руки локон волос.       Астарион, держа письмо в руках, скомкал его, бросил в стену и откинулся на подушки. Глядел на неё и ухмылялся, но ресницы всё-таки дрогнули. Один раз.       – Это письмо писал не Гейл. Я прав?       – Не Гейл, – сухо сказала она. – Его написал один мой хороший приятель, мы знакомы много лет.       – Зачем?       – Потому что я его попросила об этом. Подделать почерк Гейла не составило ему особого труда, как и, впрочем, доставить письмо тебе. И прежде чем начнёшь попрекать меня, да, я сознаю, какую боль тебе принесла, понимаю, как ты страдал, и да, я знаю, что ты чувствуешь. Мне это неприятно, но виновной я себя не считаю.       Он молчал, вглядывался в неё. На её лице не отразилось ни чувства вины, ни стыда, абсолютно ничего.       – Астарион, скажи что-нибудь.       – За что ты так со мной?       – За что? – она не опустила глаз. – А ты не понимаешь? Хотя… о чём это я? Давай-ка расскажу, как я жила первые полгода после нашего расставания. После того, когда наш великий отряд уберёг Балдур от тотальной катастрофы и гибели большинства горожан, и ты свинтил в свой дворец. Вряд ли ты знаешь, ты ни разу не спросил. Я жила в канализациях, провонявших мочой, как крыса, потому что не знала, куда деться от твоих «детей». Они преследовали меня. По твоему приказу! О каких заработках могла идти речь, если даже утром я боялась выйти? Вскоре денег перестало хватать, как и сил на защиту. Я воровала, чтобы не подохнуть с голоду, и была уверена, что в следующий раз мне не выстоять, меня схватят, приволокут к тебе. Ну а то, что я бы снова ответила отказом на твоё предложение, тебя бы не остановило. Ты бы силой сделал меня отродьем. Силой меня бы привязал к себе.       Боги… Астарион не понимал, научилась ли за год их расставания Тав читать чужие мысли или удачно угадывала, а может, она слишком хорошо и слишком долго его знала?       Он хмуро взглянул на неё.       – А тебе, как понимаю, не очень-то хотелось привязываться, и ты предпочла решить проблему с минимальными для себя последствиями?       – Правильно понимаешь. Добавлю: с минимальными усилиями. Мне надо было, чтобы ты выкинул меня из головы, перестал меня искать, и я втихую бы ушла, сбежав из Врат Балдура. Но без доказательств ты бы не купился и не поверил в мёртвое тело, не увидев его. Надо было развеять в тебе любые сомнения. Поэтому пришлось подставить кое-кого, чтобы на них пали все подозрения, подкинув им свои вещи. Ты же их нашёл, верно?       – Да, – он кивнул, прикрывая глаза. – И убил, если тебе интересно. Вскрыл всем глотки и украсил внутренностями их логово, как гирляндами.       – Долго выискивал?       – Нет.       «Опять врёшь! Полгода назад у тебя ушёл месяц на охоту за головорезами, а на главаря, которому удалось тогда сбежать, ты потратил всю прошлую неделю. И ты сам это прекрасно знаешь».       Но Астарион прекрасно знал и то, что если начнёт повествовать в мельчайших подробностях правду, то вызовет очередной прилив жалости в глазах Тав. Вознесённый вампир вместо эпичного появления, чтобы низвергнуть убийц Тав в ад, бороздил океаны кустов и прятался в репейнике в ожидании удобного случая для нападения. И возможно, очень даже возможно она засмеётся, когда придётся затронуть часть про белку, в дупло которой он шандарахнулся лбом, когда старался парить туманом, но у него, как прежде, ничего не получилось.       – Ты подставила ни в чём неповинных людей, Тав. Я не очень-то скорблю их потере. Напротив. Не коснись это меня, я бы даже приятно удивился твоей кровожадности. Однако это совсем на тебя не похоже.       – Один-единственный раз.       – Один-единственный ради того, чтобы раз и навсегда покончить со мной?       – Иначе бы ничего не вышло, – её голос глухо отозвался в комнате. – Никто из них не имел ни малейшего отношения ни ко мне, ни к тебе, это правда. Но я много слышала о них, видела, что они делают с женщинами и девочками в трактирах и кабаках. Они не скрывали своих намерений. Так что, говоря откровенно, я тоже не очень скорблю их потере.       Она задумчиво посмотрела на свои колени.       – Тав…       – Слушаю.       Он предпринял жалкую попытку солгать, сыграть на лучших человеческих чувствах, совсем не чуждых полуэльфам.       – Что, если я скажу тебе, что и в мыслях моих не было причинять тебе боль или делать отродьем? Может быть, мне хотелось просто увидеть тебя и поговорить?       Однако попытка оказалась слишком жалкой и слишком запоздалой.       Астарион не мог не признать, что это на самом деле прозвучало глупо.       – Ах, поговорить, – поморщилась она. – Наверное, вспомнить давние времена? А может, в завершение всего предложил бы покувыркаться на столе в твоём кабинете, чтобы освежить воспоминания? Затем мы бы разошлись, напоследок сказав друг другу: «Было очень приятно, повторим через полгода, пока!» Так ты себе это представлял?       Астарион свесил ноги с кровати, медленно поднялся и, ощутив голыми ступнями прохладу каменного пола, зябко поёжился. Озноб охватил тело, кольнуло мрачное предчувствие.       Вампирская интуиция?       «Изрядно выпитое вино!»       Вино. Да, конечно. Надо немного выпить. Оно успокоит.       Но вино в кувшине нагрелось, и на вкус всё равно что кошачья моча. Астарион отставил бокал на трельяж, вздохнул, ощущая на себе взгляд через зеркало, но боялся повернуться. Боялся, что если Тав посмотрит ему в глаза, то увидит хоть что-то, что подтвердило бы её слова.       – Зачем ты вернулась?       – Если бы не Сэр Клювик, ты бы меня не увидел. Никогда!       Говоря это, она перевела взгляд на потолок, а потом посмотрела влево. Она лгала. Причём намеренно. Но кому из них – себе или ему? Впрочем, разве это было важно?       Астарион решил, что нет. Присел на краешек кровати, напротив трельяжа. Протяни он руку, то коснулся бы её, задумчиво разглядывающую свои колени.       – Мы поклялись оставить друг друга в покое, – наконец нарушила она тишину. – Прекратить мучить. Ты изменился после того ритуала и не сказать, чтобы в лучшую сторону, но я же тебя не укоряю.       – Это совсем другое, не сравнивай.       Тав резко обернулась к нему. Непослушные пышные локоны распущенных волос всколыхнулись и улеглись на острые голые плечи. Клонящее к закату солнце запалило огонь в щелях ставен, пронзая комнату наклонными лентами света, что мягко ложились на её обнажённую грудь и стройные ноги.       – Ну конечно! – вспыхнула она. – Это совсем другое! Всё-то тебе можно, всё позволительно, потому что это «другое». И меня обижать тебе, видимо, тоже можно.       – Всё, чего я хотел, это быть рядом с тобой.       – Ну и какую бы роль ты мне отвёл? Очередной твоей заводной, безвольной игрушки, которую, если надоест, ты выбросишь из окна?       – Это твои слова, не мои, – холодно ответил Астарион.       «Но сравнение-то точное!»       – Помню, как, познакомившись с тобой, я подумала, что ты удивительный. А ещё неуверенный в себе, тщеславный, неудовлетворённый. Но во всей той варварской бойне, что мы пережили, в тебе проглядывались слабые проблески человечности, и в те моменты ты был прекрасен, Астарион. Я не думала, что ритуал так изменит тебя, и если бы…       Она замолчала.       – Закончи, Тав. Раз уж решилась. Не надо лгать. Я вижу это в твоих глаза.       Она не отвела глаз. Он знал.       – Ты отдалился от меня, стал холодным, твои мысли были заняты всемогуществом, а мои собственные истлевали под сводами равнодушия, которым ты одаривал меня день изо дня. Физически ты находился рядом, но тебя со мной не было...       – Знай я, что при другом выборе тебя не потеряю, то остался бы отродьем и продолжал глотать крыс.       – Не терплю, когда ты так говоришь! Не твой выбор отобрал меня у тебя! – вспыхнула Тав. – А твоё отношение! Будто тебя поразила ледяная звёздочка, но я не уверена, является ли это последствием ритуала или ты всегда таким был, просто искусно притворялся, пока не стал Вознёсшимся вампиром.       Астарион грустно улыбнулся.       – Это неправда, – сказал он. – А может, правда, но не вся. Да, ритуал лишил меня способности чувствовать, я больше не боюсь солнца, не схожу с ума от зудящей жажды крови, я могу гулять по этому паршивому городку с прекрасным названием когда и куда захочу, и никто не может внушить мне ужас, потому что теперь я самое страшное создание этого мира. Но те, кто сотворил дьявольский ритуал, схалтурили, Тав. Он не смог изъять чувств, которые я испытываю к тебе. К тебе, кто, даже не любя меня, говорил мне это прямо в лицо, осуждал меня, ругал, но ни разу не предал. Я ощущал с тобой жизнь. И мне было приятно чувствовать, что я кому-то нужен. Что мне доверяют. Что я – особенный. А без тебя всё утратило всякий смысл.       Тав молча глядела на него. Долетающий с улицы гул успокоился, поутих. Вечернее солнце скрылось за набрякшими грозовыми тучами, и всё погрузилось в полумрак.       Её широко раскрытые глаза приобрели цвет ледяного пламени.       «Это верно. Без неё ты связь ничего с ничем. Ты – Никто без этих глаз».       – Астарион…       – Иди ко мне.       Она не двигалась.       – Прошу, Тав. Иди ко мне, – он потянулся к ней.       Она взяла его руки в свои, он сразу почувствовал мурашки, бегущие по шее. Ноги её подкосились, и Тав скользнула в его жаркие объятия, полностью подчинилась, позволив уложить себя на кровать. Она поддавалась его ласкам, мурлыча, как кошка, тёрлась согнутым коленом о его бедро.       Его губы коснулись её, даря истому и будя огонь желания. В голове, как всегда, непонятно, все мысли истлевали в тепле её тела. Астарион закрыл глаза, отдаваясь этому мгновению, этому ощущению, что было, казалось бы, столь привычным, но каждый её новый поцелуй пьянил сильнее предыдущего. Она целовала его горячо, жадно, требовательно, заставляя забыть о той трепетной осторожности, с которой он дотрагивался до неё, будто боясь разбить.       Тав, видимо, совсем растеряв остатки терпения, резко толкнула его и уселась сверху, вглядываясь ему в лицо. Он тоже смотрел. Смотрел в её глаза, что мерцали звёздами, заменившему ему весь небосвод.       

***

      Спальня взбесила.       Стоило проснуться, как захотелось выкинуть кровать в окно. Его злило, что он заснул и продрых чуть ли не до рассвета. Нервировало, что под рукой оказалась подушка, которую во сне, судя по всему, он принял за Тав, обнял крепко и расцеловался с ней, или, точнее сказать, от полноты чувств обмазал слюнями. Угнетало отсутствие Тав, которая давно скользнула с кровати, потому что простыни на том месте, где она лежала, успели остыть, забыв тепло её тела.       Нет, он не боялся, что она убежит – бежать ей некуда, а если бы даже было куда, то она не смогла бы. Во всяком случае до тех пор, пока он добровольно не захочет её отпустить.       Вероятно, Тав торопилась в его кабинет, потому что хоть и одежду они прихватили собой в спальню, но поясок она оставила, а на нём висел волшебный мешочек со всеми её причиндалами для лица, губ, бровей, для век, нижних и верхних, всякие баночки и скляночки, и духи. Обязательно её любимые духи.       Духи, чей аромат не успел окончательно рассеяться и витал в воздухе над головой – тонкий и насыщенный, он никогда не расспрашивал, что за благовония в них употреблены, потому что знал – это бессмысленная затея, она всё равно не скажет.       Очередной секрет. Вся её жизнь была для него сплошной загадкой, вечной тайной, чем-то таким, что неподвластно никому разгадать.       Он встал, ощущая растущее желание видеть её и такое же раздражение, когда вдруг осознал, что из его одежд в спальне находились только брюки.       И один ботинок.       На этот раз правый.       Сквозь неплотно прикрытую дверь послышались торопливые шаги. Астарион стоял, опёршись на дверной косяк, и, по обыкновению склонив голову, прислушивался, стараясь по возможности чересчур усердно не закатывать глаза. Его раздражало, как Гоуди громко шаркает латными сапогами по гостиной, как гремит доспехами, как ступает неровно по ступеням и громко бьёт по металлическим поручням винтовой лестницы.       Гоуди чуть не споткнулся на последней ступени, когда навстречу вышел Астарион голый по пояс, неотрывно улавливающий запах горького алкоголя.       – Ты что, пьян?! – возмутился он.       – Никак нет!       – От тебя несёт! Причём анаурохским коньяком! Ты ширился в моём кабинете?!       Гоуди выпятил грудь. Кулак в железной перчатке звонко шмякнулся о раскрытую ладонь.       – Да чтоб меня в станок и в труху, если б посмел!       – И станок, и труху, всё устрою, если сейчас же не признаешься, – Астарион угрожающе понизил голос.       – Клянусь, это не я! Это чёртова полуэльфка!       Астарион на мгновение задумался, не столкнуть бы говорящего скелета, наряженного в доспех, с лестницы.       – Иду я значит, ну, по делам, хозяин, – продолжал Гоуди, – и тут слышу скрежет в вашем кабинете. Думал, вы, но гаденький червячок ползал по позвонкам, подзуживал о неладном. Я постоял, послушал и понял, нет, не вы. Не умеете вы так сладенько выводить рулады. Дверца-то оказалась приоткрытой, я заглянул, а там она! Сидит на полу, вокруг разбросано что-то серебряное, щипчики, ложечки, чёрные палочки, наточенные так, что можно глаз выколоть. Не иначе, как инструменты пыток! Склянки, наполненные алхимическими пакостями. Я и ворвался, чтоб бестию поймать с поличным, а она мне: «Буду ходить, где вздумается и когда вздумается!» и в меня бутылкой. И не промахнулась же, кудрявая гадюка. Прямо в челюсть! Вы представляете?       Ответом ему стал смех.       Приоткрыв от удивления рот, Гоуди медленно его закрыл и потупился.       – Великолепно! – Астарион, хихикая, покачал головой. – Получается, мой друг, тебя обидели, и ты ко мне жаловаться, значит, прибежал?       Гоуди резко вскинул голову.       – Нет, не жаловаться! Донести! Туда ж нельзя, хозяин! Вы лично давали распоряжение любого, кто осмелится хоть порог переступить, сразу вести к вам! Неужто позабыли?       Астарион, конечно, не забыл.       – Разумеется, мой друг. Ты молодец. Но впредь ты её не доставай.       – Эт как?.. Повторите ещё раз, хозяин, я туплю иногда.       – Ей можно, куда она захочет и когда она захочет. Это моё новое тебе распоряжение. Теперь тебе понятно?       – Да. Мне понятно, хозяин, – проворчал явно раздосадованный Гоуди.       – Хорошо. Полагаю, она до сих пор в кабинете?       – Как пить дать.       Астарион улыбнулся и позволил ему идти. Гоуди в почтительном молчании стал спускаться по лестнице. В его вялой, тяжёлой и медленной походке, в очертаниях его натруженной, полусогнутой спины было что-то удручённое, жалкое…       «Зато оба сапога на месте!»       – Кстати, – встрепенулся Астарион. Взглянул на него через плечо, спрятав босую ногу за дверной проём спальни. – В гостиной, внизу, ты случайно обуви никакой не видел?       – Видел! Ваш башмак. На столике в ведёрке со льдом!       Ох, так вот куда он запропастился! Но как?..       Внезапно отрывки прошедшей ночи плеснулись в голову и закружили в водовороте самых разнузданных, но прекраснейших образов.       

***

      Зазвенели под башмаками склянки от разбитой бутылки из-под анаурохского коньяка.       Астарион стоял в свете зажжённых восковых свечей в бронзовом канделябре и смотрел на бардак, который они с Тав устроили. Его окружала тишина предрассветных часов, когда мрак как будто ещё сгущается и призраки ночи мечутся в предчувствии петушиного крика. Ветер вздыхал, залетая в приоткрытое окно. Но при этом в кабинете присутствовало кое-что ещё – вонь. Удушливая вонь разложения.       Он огляделся. В беспорядке валялась на полу всякая всячина, которой пользовалась Тав, когда приводила себя в порядок. И щипчики, и ложечки, и карандаши для глаз, в том числе и для бровей; всё, о чём упоминал Гоуди, и не только было раскидано под ногами, словно руны, брошенные друидом. Несколько бутылок из барного шкафчика были откупорены и продегустированы. Знакомый четырёхгранный хрустальный флакон с пробкой Астарион протянул на свет – совершенно пустой. Принюхался и улыбнулся. Нет, не ошибся. Это флакон из-под её духов.       Наверное, кончились, подумал он. Иначе бы она не преминула ими воспользоваться, и тогда бы над всем этим вокруг в воздухе витал их аромат.       Но аромата не было, как и не было Тав.       Поставив бутылку на то самое место, откуда взял, Астарион заметил аккуратный вчетверо сложенный клочок бумаги и развернул, медленно заскользив по скрупулёзно выведенным буквам.              «Знала, что не откажешь себе в любопытстве. Но ничего, я не сержусь, всё равно пишу тебе.       Дождись меня. Ушла попить воды и, скорее всего, уже заблудилась.       В таком случае, беги на крик».              Он улыбнулся и перечитал записку, вспоминая её, совершенно голую, согревающую своим теплом. Какая же она… Всё в ней идеально. Всё манит. И брови, слишком тонкие, но прекрасные, и её нос, длинноватый, но тоже прекрасный, и руки, что трепещут, а порой и бывают жестоки и беспощадны, и скулы, чёткие и острые, что мило румянятся, когда Тав в смущении, и обозначены ямочкой, когда она улыбается прекрасно узкими губами. Крутые бёдра, которые красиво покачиваются в такт походке, тонкая талия, стройные ноги, придающие во время движения красивые очертания даже походным штанам.       И теперь она – его, всецело и безраздельно принадлежит ему одному.       Астарион верил… Нет! Он был уверен, что овладел ею. И она будет с ним – всегда, всегда, всегда.       Астарион впервые с той злополучной ночи, когда Тав отказалась становиться его спутницей, ощутил, что тьма, которая сжималась вокруг него всё плотнее, понемногу отступала. Что он нащупал тропу, потерянную навсегда, как сам считал.       Вдохновлённый надеждой, он заметил, как записка вдруг миновала его пальцы и шмякнулась на пол. Астарион опешил, но не испугался. Посмотрел на руки. Сильные, длинные руки, что оказались удивительно лёгкими и полностью прозрачными с холодными, просто ледяными пальцами, тающими в тумане.       Он не поверил своим глазам, сжал пальцы, разжал – и причудливые клочья рыхлого тумана, что были вместо пальцев, дрогнули и сгустились.       Он начал поворачиваться, но не телом, а мягкими волнами тумана, таким светлым, как пар, и полосами разошёлся по комнате.       Странные ощущения, но до чего приятные. Будто наступило освобождение прежде связанной в нём силы.       После нескольких минут, которые он отвёл себе, чтобы привыкнуть, Астарион всполохнулся и ринулся в приоткрытое окно, обернулся – ноги облачками тумана ретиво потянулись вслед. Весь он свивался, развёртывался, теснился на сжатых низенькими домишками Нижнего Города поворотах и бесшумно втягивался в пасти дымовых труб незваным гостем. Расстелился по морю, что дремало и дышало им. Синеватая вода блестела сталью, крепкий запах морской соли бился в голову и пьянил. Он собирался в серые, скучные тучи и сливался с небесной хворью, закрывавшей светило, вылезающее из-за горизонта. Свинцовый и холодный окутал святилища и колокольни, взлетел на самую высокую и там остался.       Как же это приятно! Свобода – наконец-то! Настоящая свобода!       Вспыхнувшие алыми искорками глаза взирали подчёркнуто внимательно, с большой заинтересованностью на город.       Город, что вскоре захлебнётся в крови.       Город, который он заберёт, захватит в нём власть и провернёт всё с неподражаемым изяществом, тихо и тонко.       Отсюда открывался прекрасный вид. Тихо, мрачно. Естественный туман чуть-чуть закурился над речкой, что уплывает себе за лес, и её почти не видно в прозрачно-молочной мгле, зато виден берег. Берег, на котором он был с Тав.       Астарион некоторое время висел в воздухе и много, очень много думал. Пытался планировать будущее и, в конце концов, спланировал. И не только для себя.       «Вот молодец! А её мнения спросить – это лишнее? Уверен, что она никуда не денется?»       Неужели ты ничего не понимаешь, глупец? Она более не заявляет о том, что покинет меня, не говорит о расставании, разбросала все свои причиндалы и ощущает при этом себя совершенно комфортно.       «До поры до времени она не демонстрирует ершистость. У неё что-то на уме. Ты же её знаешь…»       В том-то и дело. Я её знаю, но ты – нисколько, так что закрой свой рот!       «Впрочем, может быть, ты и прав. Она держится рядом, ласкается, даёт себя погладить, пока в тебе не хватает наглости завести старую шарманку о том, чтобы превратить её в отродье. Тут дело тонкое. Смотри, не проворонь, как обычно у тебя выходит… Ты ведь больше не намерен её кусать?»       Астарион скривился и туманом выплыл на улицы, что пока безмолвствовали.       Нет! Конечно, нет! Нет…       «… или да?»       Влетев обратно к себе в кабинет, Астарион не обнаружил Тав – наверное, она всё-таки потерялась. Однако и крика, доносившегося во дворце, он тоже не слышал. Небо слегка посветлело и приоткрыло своим серым, однообразным тоном комнату. Бросались в глаза поломанный на куски стол, разбросанные финики в сахаре и помятое внушительное количество книг, что стоили целое состояние. Ещё менее пригодным для работы кабинет выглядел, только когда Астарион сам его раскурочил после того, как дворец полностью перешёл в его руки, и то, пожалуй, тогда выглядело всё не так уж плачевно.       «Представляешь, в какой хаос смешается город, если от кабинета ничего не осталось?»       Он не ответил, пытаясь отыскать глазами флакончик из тёмного стекла, который предусмотрительно спрятал на – уцелевших! – стеллажах.       «Так ты решился!»       Нет. На всякий случай... Демоны девяти преисподней, что за мерзопакостный, дерьмовый запах?! Почему он не выветривается?       Но даже запах, отравляющий сознание, не мешал ему стелиться и заполнять кабинет туманом. Наконец-то он был, хоть и уставший, но с ясной головой. И счастливый надеялся, что содеянное удастся вновь повторить так же легко, как сейчас, без надрыва и мучений, словно по щелчку пальцев. Он уже чувствовал, как растёт его сила. Главное, чтобы рядом была Тав. Если бы не она, ничего бы не вышло. Он знал, что не ошибался в этом.       Астарион протянул руку, ощущая, как тело становится плотным, приобретает чёткую форму, схватил припрятанный на одном из стеллажей флакон, сразу пряча во внутренний карман камзола.       Вдруг что-то скрипнуло за спиной, но Астарион не придал значения.       Что если, подумал он, на тумане дело не кончится? Вдруг я справлюсь с массовым гипнозом над живыми существами или, допустим, с подчинением волков и летучих мышей?       «Не забудь про своих «деток». Ты помнишь, как раньше тебе приходилось их убивать, потому что большинство из них переставали подчиняться и впивались зубами во всё, что двигалось?»       Не сомневаюсь, и с этим получится.       – Я не остановлюсь на Вратах Балдура, весь мир завопит от ужаса, прекрасного и кровавого в моём исполнении! – воскликнул Астарион, и в кабинете раздался смех. Даже для его ушей смех этот звучал как смех безумца. – Я вкушу всё, что мне предложит Фаэрун!       Неожиданно он услышал чей-то голос, доносящийся слишком близко. Голос раздражал, словно зуд невидимого комара, которого не прихлопнуть. Раздражал до ужаса.       Астарион обернулся, уголки губ резко опустились, руки сжались в кулаки так, что ладоням больно.       – МОЛЧАТЬ! Ну что тебе?! – взорвался он. – Не видишь, я занят?! ВОН!       Живые весёлые глаза перед ним вдруг померкли. Улыбка слетела с лица, словно её сдуло ветром, что так отрывисто и жалобно вздыхал за окном. Тав, одетая в рубаху, заправленную в брюки, и сапоги, стояла в дверях, растерянная и такая испуганная, что на какое-то мгновение Астарион тоже испугался. Он смотрел в её глаза, в которых промелькнуло непонимание и разочарование, на её губы, на их уголки, вздрогнувшие, когда он заговорил:       – Тав, я…       – До чего ж я была глупа…       Удерживая что-то в руке, она побежала прочь и бросилась по ступеням вниз, но запуталась в его руках, которые попытались задержать. Тав толкнула его.       А дальше произошло неожиданное, совершенно неожиданное.       Нестерпимая вонь гнилья, которую словно впитали в себя стены кабинета, тошнотворно ударила в нос с такой силой, что заслезились глаза. Воспользовавшись его замешательством, Тав ловко и без труда высвободилась из рук и помчалась по ступеням.       Очухавшись, он ринулся за ней, через анфиладу полутёмных комнат и, поднявшись ещё по паре лесенок, огибая коридор, настиг её в прихожей, где она пыталась отпереть входную дверь. В левой руке она по-прежнему что-то держала.       – Тав, – негромко окликнул он её, стоящую к нему спиной и дёргающую за ручку. – Тав, мне так жаль.       Твои сожаления не принимаются, казалось, говорил её взгляд, когда она обернулась. Теперь он понял, что было стиснуто в её пальцах. Стакан с водой.       Она замахнулась им, но потом раздумала и положила на банкетку в углу.       – Отопри дверь!       – Она не заперта.       – Тогда почему я не могу выйти?       – Потому что я того не хочу, – ответил и улыбнулся он, откинув пряди, упавшие на лоб. – Это магия дворца, зачарованная самим Касадором. Я её просто усовершенствовал. Дверь станет тебе подвластной с моего позволения.       – Значит, изволь меня выпустить.       – С какой стати? – он повернулся вслед за ней, торопящейся к лестнице. – Тав, не дури. Через окно тоже не выйдет. Разве ты не чувствовала на балконе пульсацию в воздухе, отталкивающую тебя от перил?       Она застыла и посмотрела на него, взгляд этот был пристальный, полон не обиды или неудовольствия, в нём явственно можно было различить насмешку и серьёзность.       – Ты сказал, я твоя гостья, но не пленница. Опять приукрасил?       – Немножко, – когда она прошла мимо него опять к двери, он почувствовал пышущее от неё тепло и зловонье. – Дьявольщина! Что это за запах?       – А что, не узнаёшь?       – Нет, – ответил он, почти не задумываясь, чтобы покончить с воспоминаниями, которые вызывали неприятный привкус.       – Интересно. А мне кажется, ты его знаешь. Он точь-в-точь повторяет запах крови Аражи. Помнишь её?       Упоминание о дроу словно толкнуло его в грудь, и он резко замер.       – Зачем? – спросил он холодно.       Она глянула на него краешком глаза, и Астарион понял, что она догадалась. Неожиданно понял, что ей известны все его помыслы, все желания, в которых он сам себе боялся сознаться.       – Зачем? – повторил он.       – Чтобы уберечься от твоих клыков. Я не была уверена, что ты не захочешь повторить попытку.       «О, девочка зрит в корень! Но ты же не хотел повторять, да, Астарион? Не хотел?»       Естественно! Разумеется! Конечно!.. Конечно…       «Заврался ты парень, и с концами!»       – Не делай такой мины, прошу тебя, – свободно сказала она, но его не обманула эта лёгкость, Астарион чувствовал, как она напряжена. – Да, я тебе не доверяю, извини, не моя в том вина. Хотя… Чёрт, ты был очень убедителен этой ночью. Я почти купилась. Но заметь, почти. И чтоб ты знал, в отличие от крови Аражи, моя кровь причинит тебе вред, будь уверен. В лучшем случае – с неделю промучаешься, в худшем – тебя парализует, ненадолго, но мне времени хватит, чтобы придумать, как отсюда выбраться. Или я просто с тобой развлекусь, и тебя будут соскребать со стен твои же слуги. Так что не рискуй понапрасну.       – Я не собирался тебя кусать!       Она фыркнула и стала подниматься по лестнице.       – Мы ещё не закончили, Тав.       – По мне так, точка поставлена, – заявила она, хоть и зная, что это не так.       Она поднялась почти до середины, потом вдруг повернулась к Астариону.       – Ну вот скажи мне. Только честно. Ну для чего я тебе? Я не понимаю, что ты во мне нашёл. Найди себе нормального юношу или девушку. Или сразу обоих.       – Тав, прекрати.       – Что во мне такого, чего нет у кого-нибудь другого, более привлекательного, более сговорчивого? Который на всё будет согласен. Даже на унижение. Найди себе такого. Тебе это плёвое дело.       – Ты закончила?       – Закончила.       – Тогда, будь добра, позволь мне прокомментировать и высказаться, что ты сейчас несла полную околесицу, – сказал Астарион строгим и решительным голосом. – Пожалуйста, не принимай это за оскорбление или провокацию, но я хочу, чтобы ты уяснила: я не буду никого искать. Я не хочу никого искать. Мне нужна ты!       – Зачем?!       – Потому что без тебя я… Я не смогу без тебя.       – Ради всех демонов Аверно, Астарион, ты сможешь без меня! Тебе кажется, будто я тебе нужна, думаешь, не справишься. Но ты вампир. Вознесённый, мать твою, вампир!.. А то, что ты научился прыгать и бегать по крышам зданий в виде тумана, когда я появилась в твоей жизни, лишь доказывает, что я твой временный каприз. Не больше!       И хотя Астарион опустил голову, Тав заметила его взгляд, брошенный исподтишка.       – Да, я видела тебя. Видела, как ты исчез в окне. Знаешь, сколько тебя не было? Двадцать минут! Сначала я подумала, что ты солгал – опять! Что ты всё умеешь, но не желаешь сознаться мне в этом, а потом ты обернулся ко мне в своём истинном обличье, и я поняла. Ты не врал, ты действительно не умел этого делать раньше, но твои глаза… Я помню этот взгляд. С таким же ты глядел на меня, когда с Касадором было покончено, а ритуал завершён. Голая алчность к завоеванию, ненасытная и всепоглощающая. Не было того Астариона, что содрогался от моих прикосновений. Был другой. Чужак, злой и холодный, в чьих глазах все существа слишком ничтожны, чтобы претендовать на что-то большее, кроме унижения. Я не хочу его знать. Не хочу становиться инструментом в… твоих руках.       – Инструментом? Тав, за кого ты меня принимаешь? За резчика?       Она неистово махнула рукой в сторону высокого трюмо, подошла торопливыми шагами к банкетке, взяла стакан с водой, вцепилась в широкий рукав его рубахи свободной рукой и подвела к большому зеркалу. За одно движение вся вода выплеснулась на зеркало.       – Вот твой мир без меня, – сказала она, глядя на собственное расплывчатое отражение. – Что ты видишь?       – Ничего, – ответил он не догоняя. – Разводы, брызги, ничего конкретного.       – Кривое отражение твоей реальности. Ты плутаешь в нём, не понимаешь, не видишь себя. Но вот появляюсь я.       Тав, стирая рукавом рубашки стекающую воду с зеркала трюмо, оглянулась за спину, а Астарион, смотря в отражение, пытался понять.       – Что ты теперь видишь?       – Себя. Нас.       – Ты обретаешь себя в этом мире. Становишься цельным, с правильными формами и очертаниями, осознаёшь, в каком направлении двигаться, знаешь о желаниях, которые раньше были для тебя как в тумане. Ты – это ты. Ну а кто я при этом?       Астарион заворожённо смотрел в своё отражение.       – Зеркало.       – Инструмент.       Астарион задумался. Опустив глаза, он посмотрел на свои башмаки. Еле слышно, будто даже и не своим голосом, Тав продолжила:       – Возможно, мимолётный, всё зависит от интереса, который ты ко мне проявляешь, – она хмыкнула. – Буду до тех пор с тобой, пока этого хочешь ты, и так будет, пока тебе я буду удобна. Но что станет, когда ты совладаешь со всеми способностями, научишься подчинять себе орду волков и повелевать безграничным числом вампирских прислужников? Выбросишь меня, как хлам, или укусишь, чтобы превратить? Чтобы я не мешала тебе, а наоборот, помогла достичь цели? Чтобы мои интересы стали отражением твоих? Чтобы, глядя на меня, не охватывало отвращение и не мучила совесть? Если, конечно, ритуал с потрохами её не вытравил из тебя…       – Шутишь? – процедил он.       – Послушай…       – Нет. Послушай ты, Тав. Послушай вот это.       Он взял её за руку и, притянув, положил прохладную ладонь себе на грудь; где полно и сильно билось сердце – его сердце, как он думал до встречи с ней, обещанное мукам и не созданное для райского блаженства.       – Слышишь? Слышишь, как бьётся? Из-за тебя. Ты – моё сердце, а я храню то, что в моём сердце. По-другому никогда не будет, Тав.       Сердце радостно подпрыгнуло, когда он увидел удивление, вспорхнувшее на её лице, и упало, когда она, печально заглянув ему в глаза, отняла руку.       – Со временем и это пройдёт… – слабо улыбнулась Тав.       Астарион изо всех сил старался сохранять спокойствие, пока наблюдал за ней. За тем, как погасли её глаза, как она с трудом их отвела, безразлично взглянула на отражение в зеркале и опустила. Как поднималась со стаканом в руке по лестнице. И снова она дошла до середины. Дальше не получилось.       – Ответь себе на вопрос, Астарион, – бросила она через плечо, задевая его мимолётным взглядом. – Когда ты искал меня, убивал ради меня, о ком ты действительно думал – обо мне или о себе?       

***

      О ком ты думал – обо мне или о себе?       Какой вздорный вопрос!       Кажется, он температурил. Во всяком случае, ужасно себя чувствовал, но был в сознании.       Самым разумным было подняться в спальню и помедитировать, но кто ж туда его пустит? Астарион сомневался, что Тав быстренько раздумает запираться и пустит на кровать, к тому же, он ощущал запах собственного пота, и сил не было, и спина болела. Устало вздохнув, Астарион почувствовал, как слипаются глаза.       Странное дело: ему ведь было о чём задуматься – к примеру, о превращении в туман, продлившееся, как заметила Тав, треть часа, что значительно превышало какую-то жалкую пару минут, но он весь погрузился в себя, принялся копаться в ощущениях своих чувств к Тав. Вспоминал, как ждал, когда она снова остановится на лестнице, повернётся к нему и пристально посмотрит в ожидании реакции, указывающей на его виновность. Обычно она всегда смотрела, а он обычно реагировал: мог вздрогнуть, нахмуриться, его глаза начинали бегать. Однако Тав не остановилась, не обернулась. Возможно, потому что не хотела, а может быть, потому что удивительно понимала, что её ждёт, и боялась этого. Боялась увидеть глаза, беспомощно метавшиеся по полу в поисках ответа.       И ещё раз теперь он задал себе вопрос: о ком я думал? И ещё раз не сумел на него ответить, то есть, лучше сказать, он опять, в сотый раз, ответил себе, что определённо о ней. О ком другом можно было думать? Как вообще взбрело ей в голову спрашивать подобное? О, в такие моменты (а именно каждый раз в разговоре, когда одной фразой или вопросом она ставила его в тупик) Астарион ненавидел её. Причём так сильно, что, если б возможно было погрузить нож ей в грудь, то он бы скорее всего тут же схватился за него. Но при этом одно только знал: она на него взглянула единственный раз, и он пропал…       «Так, давай-ка проясним. Я вот не понял. О ком ты в итоге думал: о себе или о ней?»       Снова вопрос ударил точно в голову.       Астарион закашлялся и испугался, услышав шорох за спиной. Обернувшись, он увидел, что слуга, склонившись над ним, смотрел на его совсем чуть-чуть приоткрытые глаза. Потом осмелел и спросил, кто такая Тав.       О, просто превосходно! Заснув, я, похоже, заговорил вслух с Тав и слегка захлебнулся, чем всполошил бородатого дварфа.       Скривившись от горького привкуса мыла во рту, Астарион пригладил назад влажные локоны и откинул голову на скользкий край деревянной лохани. Над едва хранившей тепло водой висела тонкая лента пара, пронзённая светом одинокой лампы.       Он лениво взмахнул рукой, дварф, одетый в длинную тунику, послушно вылил на него ушат воды, и лохань запенилась.       Как мои мысли, вдруг подумал Астарион.       Вода, ударившись о бортик, плеснулась через край.       А вот ответ, продолжал про себя он. Ответ, который я теряю, не успев толком обрести. Он западает в щели, расплёскивается по полу, испаряется вместе с водой. Ответ, который, казалось бы, лежит на поверхности и ждёт, когда я его увижу.       Но он знал, что не смог бы так поступить. Особенно после того, как Тав показала ему зеркало – приоткрыла завесу того, кем он был на самом деле и кем хотел бы стать. И от мысли о том, что он вполне верно и отчётливо сознаёт всю её правоту и даже какая-то его часть соглашается с ней, Астарион ужаснулся.       «Теперь ты видишь?»       Астарион захлопнул глаза, чтобы не видеть. Закрыться от откровенностей, вдруг всплывших на поверхность, забыть о тех поступках, о тех мыслях, что возникали раньше, ещё в то время, когда он, осторожный и умный, посылал своих детей выслеживать её. Да, он посылал их много… много раз, как одержимый, чтобы найти. Чтобы снова обрести…       «Кого? Обрести кого, её или себя?»       Почти уверенный в том, что сказать, Астарион уже почти нащупал правильный ответ из множества обрывков хаотичных мыслей, даже почти открыл рот и запнулся на первом же слове.       «Так о ком ты думал, а?»       Ответом внутреннему голосу стало глубокое молчание.       

***

      Ночь была тёмная, без луны, без звёзд, по небу двигались толстые пласты лохматых туч.       Из глубины плохо освещённой спальни мелодичный голос напевал тихую песню.       Во мраке заискрилась аккуратненькая вязь воздушных магических узоров.       Астарион сделал неуверенный шаг навстречу и непроизвольно расширил зрачки, без труда пробил взглядом тьму.       Тав стояла на балконе к нему спиной, на ней была его рубашка пунцово-красного цвета, слишком широкая для неё, слишком длинная, доходящая почти до колен, с закатанными рукавами. Больше – ничего, но она и не нуждалась в других украшениях. Она делала мягкие, но странные пасы левой рукой, и из воздуха возникало золотое плетение, которое на короткий миг обвило её пальцы и умерло во тьме.       Голос её не смолкал, продолжая печальную историю о русалке, что стала жертвой своей любви и умерла от тоски, обратившись в морскую пену.       Когда он почти вошёл на балкон, выход на который открывался в просторной спальне сразу за стеной, где разместился трельяж, Тав замерла, подняла голову. Астарион услышал, как она громко втянула тёплый и удушливый воздух, почувствовал, как напрягается.       – Дверь была открыта, – сказал он.       И застыл на почтительном расстоянии. На всякий случай.       – Ты посадил туи, – вдруг спокойно заметила она.       – Посадил. Для тебя.       Он думал, после этих слов можно рассчитывать на хотя бы тень улыбки, но нет.       Она взглянула на него, погладив той рукой, что недавно творила магию, волосы, рассыпавшиеся локонами, крутыми, как змеи. Астарион некоторое время пристально глядел на неё.       – Я долго думал над твоим вопросом…        Его рука сильно стиснула штанину.       – И?..       Что-то длинное и белое внезапно мелькнуло за её спиной – что-то, так близко похожее на перья.       – Что там? – спросил он хмурясь. – За твоей спиной?       Тав недоумённо отошла и посмотрела на белого ворона, что сидел на перилах.       В три больших шага Астарион выскочил на балкон и взмахнул руками, отгоняя пернатую сволочь с гадкими глазёнками.       Ворон вспорхнул над его головой.       – Что ты делаешь? – возмутилась Тав. – Не надо, не пугай его.       Крупный ворон каркнул один раз, второй, третий. Отлетел на безопасное расстояние и, нахохлившись, молча сел на перила.       – Что тебе птица сделала?       – Много чего, – проворчал он и недоверчиво вперился в ворона взглядом прищуренных глаз, в которых стояла неприязнь.       Тав расстроенно покачала головой.       – Напрасно ты так. Его присутствие – хороший знак. У лесных эльфов существует поверье – кто умеет прислушиваться к белому ворону, того он охраняет от злого рока. Он символизирует близящийся выбор и надежду, которую обретёшь, если выбор будет сделан правильно.       – Ерунда, – холодно бросил Астарион.       – А если не ерунда? – тихо спросила она, осторожно обходя его со спины, когда Астарион глубоко вздохнул. И удивлённо приподнял брови. Странный запах, который в прихожей щипал глаза, исчез будто его никогда и не существовало. – Вдруг сейчас кому-то из нас предстоит сделать выбор? Представь. Вдруг после него изменится не одна, а сразу обе жизни? Твоя и моя.       Астарион не поверил, что явно следовало из его молчания. И смотрел, как ворон не без интереса наблюдал за флакончиком из тёмного стекла.       Его словно оглушили.       – Что это? – он постарался сделать равнодушное лицо.       – Кто? Флакон? – Тав заметила его взгляд, повертев хрупкую вещицу в руке. – У меня таких много, я держу в них эликсир из крови Аражи.       Астарион, чувствуя вздымающуюся где-то внутри тревогу, притянул взглядом ясные глаза Тав.       – А что? – спросила она, повернулась спиной к перилам и прислонилась к ним, опираясь руками.       Под пристальным наблюдением его тело словно окаменело, он не мог проверить внутренний карман камзола, чтобы убедиться в том, что его флакончик находится на положенном ему месте.       – Запах испарился, – наконец тихо произнёс он.       – Эффект временный. Действует меньше суток. К сожалению, я не позаботилась о запасах духов, и они преждевременно кончились, из-за чего ты смог учуять неладное. Так бы вообще не догадался.       – Уж не ослышался ли я? – протянул Астарион. – Ты хочешь сказать, что всё это время, которое мы провели, действовал эликсир?       – Я не имела понятия, что произойдёт, когда я приду в лес. Не знала, что от тебя ждать, – она отвернула лицо, убегая от взгляда. Он быстро провёл по камзолу, нащупал флакончик в кармашке и почувствовал приятное облегчение.       – Что значит, «не знала, что от тебя ждать»? – спросил он, убрав с груди руку. – Ты готовилась к нашей встрече?       – Можно и так сказать. Хотя не совсем. Видишь ли, запасы эликсира всегда при мне, я их хранила на случай, если нас каким-то образом снова сведёт судьба. Только я не думала, что это произойдёт так скоро. Я-то и в город возвращалась на день, ради праздника в честь Лускаса. Балдур всегда гулял на широкую ногу в этот день. После выступления в задрипанной таверенке, на следующее утро я покинула город, даже минула Ривингтон, как тут, решив наполнить флягу водой, заметила у берега Чионтар Сэра Клювика, он ловил солнечных зайчиков. Мы побеседовали. Он много о тебе говорил и, я была поражена, в основном только хорошее. Узнав о том, как он там очутился, я понимала, что ты придёшь. Но не сразу. Как в случае со мной, сначала пошлёшь своих помощников. У меня был выбор: провести время с другом, рискуя быть схваченной твоими слугами или тобой, или, не дождавшись, уйти. Скажу честно, тогда я предпочла уйти, но Сэр Клювик вознамерился отправиться в путь вместе со мной. Он слишком был привязан, ко мне и к тебе, а медвесычи – не домашние питомцы, им воля нужна, свобода. Вот я и задержалась, накладывая на него специальные чары. Заранее приняла эликсир, потому что было уже очевидно, что наша встреча неизбежна.       Тав немного помолчала. Астарион уже решил, что она закончила. Но тут она сказала:       – Ты сдержал своё слово. Обещал за ним приглядеть и выполнил это… Спасибо.       И тем самым вызвала у него невольную улыбку.       – Ты знаешь, мне его уже не хватает, – произнёс он. – И Шкряба.       – Мне тоже, – шепнула она, вытирая защипавшие глаза. Астарион накрыл руку Тав своей ладонью, приобнял пальцами, чуть сдавил. – Нелегко признаться, но я скучаю по тем дням, что нам выпало пережить. А ты?       – Не смеши! – усмехнулся он. – На минуточку, Тав, может быть, ты подзабыла: мы не бегали за бабочками с сочками! Нас окружала грязь, слякоть, острые, как бритва, скалы и хребты, жуткие древние крепости и заброшенные храмы, высеченные в камне. Куда ни ступи – везде засада, везде хотят оттяпать от тебя кусок и выпотрошить, одно неловкое движение – и всё, отдашь концы. Нас преследовали демоны, гоблины, всевозможные гильдии и культы. Ночевали без удобств и в сумасбродной компании, прихлопнутой на голову. И это я не упомянул о личинках, ползающих в голове, как у себя дома. Не знаю, как ты, а я-то помню наши славные коллективные помешательства чуть ли не каждую ночь. А Абсолют? А избранники Мёртвой тройки, этот проклятый триумвират зла?.. Мы играли с судьбой в орлянку, Тав, и выиграли, порой кажется, лишь только чудом.       – Но ведь выиграли. С нами происходило много плохого, но не всегда. Были и хорошие дни, вселяющие надежду. Когда мы могли предаться одам мечтаний и созерцаний.       Её слова навеяли ему воспоминания об их совместных тихих прогулках и облаках, отражающихся в озере. Он вспомнил пудровую мягкость только что распустившихся лепестков лотоса и свежесть зеркальной глади воды. Вспомнил золотой свет, сиявший сквозь деревья, нежность лета на коже и поцелуй на губах.       Да, определённо она была права, были и хорошие дни. Счастливые, он бы сказал.       – Я скучаю по твоей музыке. По пляске смычка по струнам у костра.       Своими словами он заработал улыбку, но, увы, мимолётную.       – Я бы тебе сыграла. Но, увы, нашёлся один гений, который…       – Тав… Я ведь извинился.       Чуть отпрянув от перил, она посмотрела на него влажными от слёз глазами.       – Не было такого! – воскликнула Тав. – Извиняйся сейчас!       – Ах, ты кудрявая колючка!       – Какое трогательное начало. Продолжай!       Она ждала слов и тихо смеялась на его попытки притянуть её к себе и поцеловать, не давала поймать в его плен свои губы, что поджимались, образуя тонкую линию. Ему захотелось провести по ним пальцем, заставить разжаться, чувственно раскрыться навстречу его ласке… Она лукаво ему улыбнулась и вдруг сама скользнула в его руки.       – Прости меня, – выдохнул он в то мгновение, когда её губы коснулись его.       – Неубедителен…       – Прости… прости меня… прости…       – Нет… Проси ещё!       – Прости… Прости… Прости…        И так, пока она не закинула ему тёплые руки на шею. Обхватывая за талию, он приподнял её, оторвав от пола, и понёс в спальню, успев напоследок толкнуть пяткой двери на балкон.       Ворон, кажется, оскорбился столь неподобающему жесту, недовольно каркнув.       Расстёгнутая рубашка сползла с её плеча. Тав обнимала его за шею и перебирала ногами в воздухе улыбаясь. Но не так как раньше. Ему казалось, что в этой улыбке было что-то вымученное, но уверен он не был.       – Тав? Что-то не так? – спросил он, когда поставил её на пол, а она, отстранившись, не торопясь подошла к канделябру на трельяже, чтобы зажечь свечи.       – А? Не понимаю, о чём ты.       – Да отпусти ты эту склянку. Не укушу я тебя без твоего согласия. Не бойся.       – А я и не боюсь тебя, – сказала она, улыбаясь всё искусственнее. – Я себя боюсь.       Жёлтые огни свеч затрепетали и напоминали о лютиках в поле, под ветром. Она развернулась к нему и подошла. Его рубашка на ней смотрелась куда, пожалуй, изящней, повторяя все движения её тела, и делала Тав невероятно привлекательной. Даже больше, чем если бы она стояла перед ним голой.       Они смотрели друг на друга долго, очень долго, а отсвет огней играл на их лицах. Тав вдруг вздохнула, прикрыв глаза ресницами, положила свои руки ему на плечи и осторожно прижалась к нему, коснулась лбом груди.       – Мы застряли, – шепнула она, не поднимая головы. – Какой-то замкнутый круг. Всё начинается и заканчивается одинаково после… – снова послышался вдох, но Астарион догадывался, о чём Тав умолчала. – Воркуем, как голубки, смеёмся, занимаемся… сексом, потом ругаемся. Опять начинаем флиртовать, будто ничего не случилось. Будто причинённые обиды нас не тронули. Будто всё нормально и в этом ничего плохого нет.       – Если постараться, мы сможем…       – Нет, не сможем.       – Давай хотя бы…       – Не хочу, – прервала она, резко отстраняясь и поднимая голову, – начинать сначала. Бессмысленно и для тебя, и для меня. Понимаешь? Это, Астарион… Мы… Мы… Было ли когда-то это «Мы», Астарион?       – Было. Оно никогда не кончалось, Тав.       – Кончалось… Кончалось. Хотя бы сейчас не отвергай правды, какой бы она ни была.       Он и не отвергал, просто не хотел вытаскивать на свет историю после ритуала. Возвращаться к ней – значит снова видеть перед собой неподвижные глаза, с какими она смотрела тогда на него. Вспоминать, что и как именно ей сказал, взбесившись отказу. Вспоминать, как хлопнул дверьми, словно как обиженный мальчик, и игнорировал её. Ему была дана способность творить с природой невероятное, порой просто противоречащее ей, а Тав так легко выбрала удел смертного полуэльфа, когда он предложил ей разделить с ним этот дар.       «Лжец! Ничего ты с ней делить не хотел!»       Он почувствовал, как в груди стало тесно. Стянул с себя камзол, небрежно сложил и откинул на кровать.       – Мы созданы друг для друга, – упорствовал Астарион. Тав взглянула на него широко раскрытыми глазами, захотела прервать. – Не надо. Не отвергай правды.       – Всё равно из этого ничего не получится, потому что… ни в тебе, ни во мне нет одной важной вещи.       – Какой?       – Жертвенности. Немного жертвенности. Мы не станем изменять свою жизнь ради другого, не станем менять себя, это не свойственно нам. Мы слишком эгоистичны.       Тав немного помолчала, беспокойно покрутила флакончик, который не выпускала из руки. Отошла во мрак комнаты, наклонив голову, присела на краешек кровати с противоположной от Астариона стороны и бездумно гладила тыльной стороной ладони его камзол, свисавший рукавами почти до самого пола.       – Порой я думала, что смогу забыть. Примириться с тем, кем ты стал, я помогла тебе обрести могущество, измениться. Поверь… Я очень пыталась, но ритуал отобрал самое простое и самое естественное в тебе. Ты думал, говорил только об одном, тебя влекло к огням города, и ты упивался мечтой, что скоро превратишь их во всеохватывающий пожар. Но я молчала, не хотела ссор, а потом тебе пришла мысль превратить меня в отродье и…       Астарион опустил подбородок к груди и покачал головой, перебив её:       – Пожалуйста, не продолжай…       – Я знала, что не было смысла даже начинать. С нашего первого поцелуя знала.       – Ошибаешься. Был. Несмотря ни на что.       – Нашего влечения… недостаточно. Его ничтожно мало. Необходимо нечто большее…       Он присел на кровать, рядом с ней, сдержанно стал гладить ей локоны, Тав не сопротивлялась. Он не удивлялся. Знал, что ей это необходимо.       – Тав…       – Молчи… – голос дрожал, предавая её. – Не надо…       Он молчал и легонько коснулся губами её волос, делал это осторожно, незаметно, предполагая, что она может нахохлиться, ощетиниться и оттолкнуть. Но Тав вдруг уткнулась ему в грудь. Её плечи затряслись, как у маленькой девочки, а рука, удерживавшая флакончик, напряглась, напружинилась, прижатая к его груди.       – Тав?       – Отпусти меня. Прошу, отпусти.       – Ты плачешь?       – Нет!       Астарион обнял Тав, прижал, легонько покачивая, как ребёнка, успокаивая в своих руках, но вот через мгновение они оба отскочили друг от друга, как ошпаренные, услышав мощный удар. Это действительно был удар. Неистовый ветер невидимым кулаком саданул по полуприкрытым дверям балкона со всей отпущенной ему яростью и унёс за собой единственный источник света. В воздухе взвились усики дыма от потухших свечей.       Стало холодней.       Подняв камзол, свалившийся на пол, Астарион вдел в него руки, поправил высокий воротник, запахнулся плотнее и умышленно без спешки, как бы сонно, подошёл к дверям, переступил порог балкона.       Город тонул в бесформенном мраке в пугающем темпе. Ноздрей коснулся знакомый запах. Озон. Вспышка молнии озарила небо, мир с грохотом раскололся пополам. Близко. Опасно близко. Астарион огляделся и вздрогнул. Белый ворон крутился на краю перил, жадно ловя каждый его взгляд.       Будь ты проклят!       Астарион поспешил к дверям, нырнул в спальню, плотно их запер и выдохнул. Потом решил перепроверить, обернулся, при этом постоянно посматривая через высокие витражи окон на ворона. Его нигде не было. Возможно, очередная вспышка прогнала его, но Астарион сомневался, что ворон из пугливых, и словно чувствовал его присутствие.       Тав уже вставила свежие свечи в канделябр, запалила, вытащила пробку из флакончика и налила в бокал, смешивая вроде бы с водой.       Если подумать, это даже забавно. Его флакончик и по цвету стекла, и по размерам и формам не отличался от флакончика, который Тав отложила на трельяж, напоследок задумчиво покрутив в пальцах.       На всякий случай Астарион потянулся к камзолу, пощупал – там, где во внутреннем кармане лежал флакончик, и внезапно обнаружил пустоту.       Нет. Нет, невозможно! Где он?! ГДЕ?!       «Спокойно, только не нервничай! Наверняка он выпал из камзола и просто закатился куда-нибудь…»       Держась совершенно спокойно, он отошёл за спину Тав, чтобы не отсвечивать, и незаметно завертел головой в поисках флакона, одним беззвучным рывком склонился к ножкам кровати, надеясь, что обнаружит его под ней, и он нашёл… О боги, нашёл! Каким-то волшебным образом флакон очутился на подушках, согретый чьим-то теплом, словно… словно его безотчётно и остервенело стискивали пальцы.       … её пальцы.       «Ну? И о ком ты думаешь сейчас? О ней или о себе?»       В нём вдруг стремительно начало созревать какое-то решение, он чувствовал, которое его самого смущало, но к которому он постепенно привыкал; одна и та же мысль неотступно и безостановочно надвигалась всё ближе и ближе, один и тот же образ рисовался всё яснее и яснее впереди.       Он спрятал флакон под подушки – только в действительности, как ему чудилось, прятал не он: Вознесённый Астарион правил бал с того самого момента, как выпрыгнул туманным облаком из кабинета.       Прошли секунды, показавшиеся вечностью. При звуке заскользившего хрусталя по дереву Астарион медленно повернулся. Поглядел на Тав, как бы желая что-то сказать или хоть встретить её взгляд. Но она не смотрела на него, стояла к нему спиной, задумчиво вглядывалась в пустоту, будто там кого-то видела.       Один глоток – и вот бокал уже пуст. А он беспрестанно то опускал глаза, то снова и снова взглядывал на неё, мучимый тайным стыдом.       Стало очень душно.       Молчать, дышать в этой заражённой духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего-то неизвестного, непонятного и страшного, становилось невыносимо.       Во флакончике заключался сильнейший яд, но способ действия чрезвычайно различен от губящих и приносящих страдания и смерть. Две, три капли его действовали, как опиум, дающий пленительные призраки-видения, тело слабело, высыхало будто на воздухе млечный сок. Столь крошечная доза готовила к перевоплощению, но не перекраивала здравые силы организма на те, какими обладали вампирские отродья. Для перевоплощения требовалось куда больше… примерно столько, сколько выпила Тав.       Заметки о подобном яде Астарион встретил в старинных папирусных свитках Касадора абсолютно случайно. Судя по ним, оставленным на полях, Касадор конспектировал учения Велиота, которому довелось первым найти способ превращения жертвы в вампирское отродье без укуса, и одновременно – высмеивал своего учителя за одну лишь мысль попробовать создать подобный яд. Касадор придерживался традиционных вампирских взглядов, что ещё сказать.       Копаясь во всех доступных источниках, а также изучив все известные слухи, Астарион понял, что помочь решить его проблему, связанную с Тав, сможет только он. Требовалось только найти искусного зельевара-ритуалиста, особенно специализирующегося на запретной магической энергии и создании на базе особых ритуалов зелий (в том числе, ядов). С помощью своих слуг, разосланных в большое путешествие по тем местам Фаэруна, где, согласно источникам, можно было отыскать обиталище подобных мэтров, Астарион вышел на одного. Ритуалист тотчас схватился за предложение повозиться с кровью отродий (к слову, крови понадобилось много, как и частей тел, пришлось проститься с двумя дюжинами беззаветно преданных ему детей и отдать некоторых слуг на эксперименты). Спустя пять месяцев ему был представлен один единственный флакон из тёмного стекла с ядом. Но воочию убедиться, сработает ли, не вышло – через день пришла весть о гибели Тав. Перед собственной смертью, о которой даже и не догадывался, ритуалист поведал Астариону о свойствах яда, но из перечисленных получилось запомнить только три.       Первое. Он незаметен на вкус, так как пахнет розовым маслом, уничтожающим лишние ароматы и даже неприятное послевкусие. Если она его выпила и не почувствовала разницы, то значит и в её флакончике содержалось то розовое масло. Впрочем, это не удивляло. Не было в мире других компонентов, что так активно вливали в яды и отравы, эликсиры, варево, снадобье или даже ромашковый чай, равных по свойствам и силе розовому маслу.       Второе. Никогда ни при каких обстоятельствах тот, кто выпьет яд, не должен быть укушен вампиром, иначе процесс трансформации оборвётся, и вампирское отродье постигнет смерть.       И третье. Самое, пожалуй, главное. Ей не должно быть больно…       Я не хочу этого. Не хочу, чтобы яд причинил ей боль…       Она наконец посмотрела на Астариона и, как бы обнадёженная тем выражением, которое она прочла на его лице, Тав печально и робко улыбнулась и, опять опустив голову, отставила бокал на трельяж.       – Надеюсь, ты меня поймёшь, – сказала она.       Глаза Астариона были устремлены на неё.       Мгновение, краткий миг ничего не происходило, затем вдруг на тонкой прекраснейшей шее, как верёвка, напружилась и посинела жила, и вдруг покраснело лицо. Ноги у неё подкосились, она чуть не упала, если бы не ловкие руки, что поймали её в самый последний момент.       – Что со мной? – простонала она.       Тав была растеряна, но испуга в глазах не было.       – Астарион…       Он не ответил.       «О ком ты думаешь?»       – Холодно… Очень холодно…       Тав снова застонала, когда он опустил её навзничь на кровать, подложив ей под голову мягкую подушку, позабыв о том, что было под ней. Глубоко спрятанный флакончик уткнулся Тав в плечо.       – Тебе больно?       – Нет, – не сразу ответила она. – Мне страшно. Моё тело… Оно страшно слабо.       Астарион коснулся её лица пальцами. Лоб, щёки… горели. У неё начался сильный жар, она заметалась по кровати, точно рыба, попавшая в сеть. Рванулась, выгнулась дугой, скомкав в пальцах простыни, и рухнула на кровать.       – Проклятая комнатушка… чтоб она сгорела! Сгорела в буре, от молнии! Смородина, я чувствую запах смородины и мяты. Туи, мои любимые туи…       – Тав!       Она истерила, бредила, извивалась и дёргалась. В какой-то момент он не доглядел за ней, не увидел, как флакончик с эликсиром оказался у неё в ладони.       На её лице заиграла странная улыбка, не то испуганная, не то радостная.       – Вот он! Мой флакон! Мой флакон... Выброси, Астарион. Выброси его!       Астарион пригнулся, уворачиваясь от флакона, полетевшего в него. Тав схватила с прикроватной тумбы нефритовый гребень и укололась об острый конец.       Его руке просто не терпелось отвесить ей за это пощёчину.       – Тав, успокойся!       – Не хочу успокаиваться! Не хочу! Избавься от говорящих костей, когда всё кончится! Чтоб духу его не было во дворце!       – Что? Что кончится, Тав?       – То, на что я сама себя обрекла!       Она резко отвернулась, ударившись при этом об изголовье, и начала смеяться. Уткнулась лицом в подушку, но не смогла полностью заглушить смех. Едва не задыхаясь, она заходилась воплями со стонами.       На Астариона напал страх, парализовавший его, он расплывался по конечностям, внедрялся в кости, тянул бледную голову из каждой поры тела. Но не её хохот был тому виной, а слова, которые она нараспев повторяла. Что это значит? Что?       Он крепко упёрся руками ей в запястья, так, словно хотел раздавить в своих пальцах, вжал их в перину, наклонился ближе к её лицу и повторил монотонным голосом те строки, что читал над ядом ритуалист, когда его готовил. Тав, изумлённая, замолчала, глядя на Астариона широко раскрытыми глазами. Когда наконец-то она вся резко ослабла, перестала двигаться, он отпустил её. Гребень выскользнул из её пальцев.       Астарион испытывал к себе отвращение, смешанное с непреодолимым страхом. Он вскарабкался на кровать, положил её голову к себе на колени, гладил волосы и склонялся к ней целуя. Теперь кожа на её лице жгла его губы льдом.       – Тав. Тав. Тав... Моя Тав. Всё будет хорошо. Ты слышишь? Всё будет хорошо… У меня есть план.       «У тебя был план не причинять ей боли! Посмотри, что из этого вышло!»       Гребень не прекращал попадаться на глаза.       «Ведь не поздно прекратить это, ты знаешь. Навряд ли ей понравится то, что ты с ней сделал».       Ничего я не делал.       «Вот именно. А мог бы. Сейчас можешь. Убей её, и она станет свободной от тебя».       Но разве он сможет?       Перерубить ниточку, связывающую его с тем миром, его миром?       «Это лучше, чем быть твоим отродьем. Она не согласится. Ни за что на свете. Ей нужно нечто большее. Нужно…»       – Немного жертвенности.       Гребень коротко блеснул в свете одинокого канделябра.       Астарион нагнулся к ней ещё раз и припал к её губам; но когда приподнялся и посмотрел на неё, то как будто улыбка мелькнула на её страшно побледневшем лице.       И он решился.       

***

      В окна то и дело заглядывали синеватые огни молнии.       Во тьме ночи здания города вспыхивали призрачными очертаниями и опять исчезали среди ворчания бури. В промежутках ненастья всё быстрее и чаще раздавалось хлопанье крыльев.       Белый ворон покидал владения алого дворца.       Выбор был сделан.