Её Высочество

Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли.

(Исход 20:4)

      — Мы рождаемся, мы живём и мы умираем под алым взором. Наши жизни — его нечестивая милость и её неблагие желания.       — Ложные идолы выжигают землю и отравляю ваши души, — огромные крылья распахнулись, выжигая белизной слизистую глаза. — В вашей бессмертной душе глубоко пустили корни семена порока.       По женским щекам побежали прозрачные слёзы искреннего сожаления и сочувствия.       Мужчина зажмурился, окровавленной рукой касаясь своей груди. Внутри сворачивались тугими, ядовитыми змеями презрение — святость их была ослепительна, болезненна, невыносимо тошнотворна. Сострадание их было отвратно, пеплом оседая на языке.       — Укроемся мы в тени их порока, испьём из чаши греха и обретём плотское блаженство.       — Тяжесть ваших чернильных душ тянет вас в преисподнюю.       Она касается его так нежно, что выворачивает наизнанку. Рука тёплая, нежнее шёлка, скользит по длинным, обгоревшим прядям; воздух полнится омерзительным запахом жжёных волос и распадающейся плоти. Как мать она нежна. По-матерински она добра.       Свет мерзок.       И милость их противна.       — Огонь очищает.       И это больно — плоть горит, жир плавится свечным воском, окутанные языками пламени тела неловко дёргаются поломанными куколками. Крики боли, плач, молитвы богам нечестивым Конечности уродливо гнутся, пока ещё есть мышцы.       Полыхает пламя до рассвета. Только когда линия горизонта окрашивается в золотисто-оранжевые тона, огонь затухает, оставляя пепельное море обугленных костей. В чернеющей золе лежало несколько белоснежных перьев.

***

      Йоко разглядывала мелькавшие в маленькой щели пейзажи острова Хонсю; давно процессия пересекла границу, пролегающую меж владениями вседостойнейшего императора благородной крови и Двуликого Демона, тиранического захватчика.       Рассказы о страшных деяниях нелюдя достигали ушей каждого ребёнка островной империи. Не было жителя, не слышавшего легенду рождения они на белый свет. Страх прорастал в мягких сердцах живых, пока душа полнилась презренной ненавистью.       Поговаривали, что люди на захваченных территориях борятся за место под солнцем, вырывая друг другу сердца. От забитых до отказа выгребных ям разносилась невыносимая вонь, подружка всевозможных страшных болезней…       Под горячим южным солнцем раскинулись аккуратные, крепкие дома из дерева, колыщащий шторку паланкина ветерок доносил ароматы свежескошенной травы и полевых цветов. Совсем рядом пронеслись дети, едва не задев носильщиков.       Путь вначале пролегал через самые бедняцкие, крошечные деревни, но чем дальше от севера, тем богаче становились поселения.       Ворота родового поместья Годжо столь же велики, сколь тяжелы. Бескрайний мир раскинулся по горным вершинам и плоским равнинам, ласкаемый семью ветрами. В замкнутом пространстве даже звёзд на тёмном небосводе меньше.       Взгляд с жадностью следит за линией горизонта, где океан соприкасается с голубизной обители небес. На водной глади отражаются солнечные блики. За этой неумолимой силой — край императорских владений — скрывается иное, чуждое привычной картине мира.       Солнце слепит глаза.       С крутого берега до паланкина доходит влажный запах соли и водорослей.       За два дня дороги посланники не узрели ни единого облачка, солнце светило во всю силу с самого выезда. То добрый знак. Милостивая богиня солнца благословляет их долгий поход на проклятые земли.       Им суждено умилостивить монстра.       В долгих часах поездки затекали конечности, но стоило лишь положение сменить — спина горела пламенем. Сколь не ухаживай за ранами, столько просто они не заживут.       Паланкин этот предназначался лишь для Йоко.       Как благородно.       Пеший ход так сильно замедлял. Дорога до храма мерзости заняла бы всего три дня на мощных, вскормленных заботливой рукой конюха лошадях. Вот только «благородная» девица, валявшаяся с горячкой ранее, едва удержалась бы в седле.       Товарный вид — вот что интересовало клан. Её бы пешком одну пустили по горам, будь их воля.       Йоко сжимает пальцами ткань дорого кимоно насыщенного, чернильно-черного цвета.       Процессия притягивает взгляды прохожих, любопытные ли, опасливые ли, подозрительные ли. От вооруженных самураев, сопровождающих ценные дары, люди испуганно прятались по домам, страшась навлечь на себя беду. И всё же из окон проклёвывалось их любопытство. Кто же не хочет поглядеть на такие сокровища: драгоценности, дорогие ткани, произведения искусства?       Женщин не разглядеть. Йоко по наставлению старших пряталась за шторкой своего паланкина, подглядывая за красой жизни одним глазком. Вынужденные идти своим пешком служанки прятали лица за широкополой шляпой, избегая палящих лучей.       Никто не нападал даже на проклятых землях. Этой чёткой границы между владениями двух могущественных людей не существует — мирное спокойствие следует за ними верным псом. Разбойники побоятся нарваться на вооруженных самураев, опасно блестят обнаженные катаны.       Отдых организовали только вне городов и деревень — опасались заразиться пагубной ересью, изъевшей эти земли до основания.       Йоко любуется природой.       — Порочные твари, — слух её царапает брань. — Проклянут нас, помяни моё слово.       Ругающийся самурай сплёвывает.       — Спокойнее, нам здесь не придётся задерживаться, — молодой мужчина, расслабляющийся у костра, безмятежно улыбается.       — Простите, господин.       Громко пели в высокой траве цикады, сменив собою птичью трель. Сотни ярких звёзд рассыпались по чёрному полотну небесных чертогов драгоценными камнями; ночь уже наступила им на пятки, когда они въезжали в один из мелких городов.       Постным рисом процессия забивала желудки в дороге, даже благородные господа держались простого рациона. За обедом у костра сбивались люди в группки: молодой господин сидел с самураями, три старика, служанки, носильщики паланкинов. Йоко держалась подальше от костра.       Ночи здесь тёплые.       Они пересекли границу с официальным визитом во имя прошения о милости чудовища. Созданная для демонстрации глубочайшего почтения делегация полнится презрением к самому его существованию.       Король Проклятий — ложный идол.       Разносимая им ересь пугает всё же меньше, нежели растерзанные тела боевых товарищей. Чудовище рвало людей на части голыми руками — так говорили Йоко, призывая к послушанию. Плохие дети гневят богов и очерняют карму. Йоко с плохой кармой родилась.       Служанки держат плотное полотно, скрывая драгоценный обласканный лишь ветром дар от мужских взоров, чтобы обработать жуткие раны от бамбуковых розг. Били от души, до лопнувшей кожи.       — Воспаление почти сошло на нет, — бодро тараторит молодая девчушка, скользя холодным пальцами по очищенной коже.       Кровь стирали старым тряпьём, вымоченным в кипячёной воде.       Губы Йоко закрыты.       Девчушка продолжает:       — Боль очень скоро отступит!       «Шрамы останутся» — витает в воздухе.       Осторожно перевязываются раны хлопковой тканью, смазанной травянистой субстанцией для заживления ран. Наконец Йоко выдыхает.       — Да и сшивать не надо!       Попытка развеселить жертвенную деву провалилась, в ответ дано услышать пение цикад. Служанка лицо не потеряла, — честь ей и хвала, — сохранив свой весёлый настрой перед неизбежным.       Стало ли ей жаль дурную кровь?       Ночлеги всегда разбивали в близи размашистых деревьев, стеной укрывавших процессию от посторонних взглядов. Широкие, ровные просторы по которым пролегала дорога в чудовищный храм, для укрытия подходят мало.       Шанса разграбить богачей лучше не будет. Ночная мгла скрывает от слабых человеческих глаз столь многое, так не заметишь прилетевший в горло кинжал. Ограниченный обзор, тёмные одежды и злые намерения, прямиком из вульгарных, запрещённых вседостойнейшим женских романах.       Хвала юному господину, целованному самим Амэноминакануси-самой.       С рассветом они вновь выдвигаются. Носильщики — крепкие, рабочие мужики — ни словом, ни выражением лица не выдают своего недовольства. Приказ благородных господ стоит больше их жизней.       Взгляд Йоко прикипает к изменениям, резко сменяются наполненные жизнью густой листвы деревья на обугленные, голые стволы. Мужи ступают по выжженной земле, покрытой сероватым пеплом — женщины по их следам.       Здесь всё мертво.       В остатках золы виднеются не догоревшие кости.       Один из носильщиков — кто именно остаётся загадкой — бормочет молитвы богам. Старые боги давно покинули эти земли, бросив людей на съедение Двуликому идолу. Никто не поможет.       Дышать здесь даже тяжелее, будто нос забивается смрадом истлевших трупов.       Служанки прикрывают лица широкими рукавами своих простецких, дорожных кимоно, смотря мужчинам в спины. Оглянуться по сторонам бояться, вдруг ещё беду накликают.       Йоко оставляет щёлочку в паланкине открытой.       Дорога до храма занимает долгих шесть дней, от севера острова Хонсю до самого Юга. Спокойное путешествие вот-вот подойдёт к концу, время встретиться с собственными страхами, предстать пред ликом зла.       В минутах пятнадцати от храма — над верхушками деревьев виднеются острые наконечники крыш — служанки готовят жертвенную деву ко двору. Обтирают вспотевшее тело влажными тряпками, вынуждают пожевать веточку мяты, дабы освежить дыхание и переодевают в изящную юкату из дорогой ткани. Последний штрих — макияж. Далекий от принятого благородными дамами, достаточный, чтобы подчеркнуть естественную красоту лица.       Не слишком вульгарно, не слишком броско.       Губы алеют под кисточкой из конского волоса. Брови едва подводят черной краской — нет смысла рисовать новые, когда лицо не отбелено.       Йоко послушно приподнимает лицо, следуя за старательными руками волнующихся девушек. За любую ошибку страшатся брошенными в этом жутком месте быть. Служанки Короля Проклятий исчезают рано или поздно, зато мяса на столе всегда вдоволь.       Слухами мир полнится.       Ожидающие у самого входа в священное для них место слуги вежливо поклонились:       — Мы проводим вас.        Небо здесь казалось ниже. Солнце нещадно жарило устланные плоскими камнями дорожки, высокородные гости обливались седьмым потом; зимний холод пробирается под тонкую юкату Йоко.       Юный господин дарит им свою улыбку.       Любезности в ответ не получает.       Святилище Двуликого распахивает свою гнилую пасть, впуская представителей клана Годжо. Молитвы суеверных шаманов глухо бьются о деревянные стены, становится всё холоднее с каждым словом. Йоко молчит, как всегда молчала.       Тьма отравленного злом святого места пожирает их хрупкие человеческие тела.

***

      В приёмной зале шумно.       Король безмолвно взирал на них с высоты своего жуткого трона. Равнодушное выражение, застывшее на обеих сторонах лица, нервировало делегацию — старческие сердца бились быстро, словно у загнанных в угол мышей. Жажда жить проклюнулась на склоне дней.       Двор Короля Проклятий суетился.       Подле него стояли две женщины. Стоящая на коленях по левую сторону брюнетка держала в руках кисэру, изредка поднося её к губам своего короля. По правую же стояла на коленях блондинка — столь редкий в империи цвет, отличающий золотом — подливала в чашу сакэ. Инь и янь. По ухоженным лицам и дорогим одеждам, расписанным узорами с кимоно Двуликого, видно — наложницы.       Куда ниже, у самого подножья костяного трона, стояло две служанки, готовые убрать дары сию же секунду, понравятся они правителю иль нет.       Совсем с боку от гостей узкий, низкий столик усеян чудовищными блюдами: залитые кровью миски наполненный человеческими частями тела, но посреди всего этого стоит услада ледяной стружки, будто бы насмешка над нормальным. В центре, на мягких подушках, сидело Её Королевское Высочество.       Острые зубы с наслаждением обгладывают кости. Хорошенькое, по-детски пухлое личико измазано красными пятнами, стекает с подбородка. Те самые белоснежные слуги, встретившие посланцев клана Годжо на входе, осторожно прикрывали большие, проглатывающие свет крылья. Их рукава пропитаны кровью.       «Кошмар порождённый» — ужасом витает в воздухе.       «Чудесный ребёнок» — думается Йоко.       От запаха металла тяжелеет голова. Или же сказалось долгое путешествие под ясным солнцем месяца фумидзуки. Маленький паланкин, где затекали конечности, душное тепло и только-только начавшие заживление раны — ужасные спутники для дороги.       Отдохнуть им не дали, сразу представив взгляду Короля. Слышали ли местные о законах гостеприимства?       Йоко держалась гордо, даже если идеально ровная спина грозилась переломиться надвое.       Обливающимся холодным потом стариками приходилось хуже. Старческие суставы таких нагрузок не выдерживали.       — Зачем пожаловали? — голос Сукуны гремит на всю залу, прерывая безмолвие.       Все затихают, кроме юной принцессы — трапеза продолжалась, славного целого мира не существовало. Между чавканьем, казалось, можно услышать падающие на стол капли крови.       Тень улыбки мимолётно касается лица Йоко.       Наложница подливает сакэ.       Он знает, зачем и с чем сюда явились посланцы клана Годжо. Переписка была короткой, одно письмо из демонического святилища — один ответ. В ответ на все дары надеялись они снискать снисхождения, приглушив вечное кострище гнева монстра.       Возможно ли сиё?       Старики низко кланяются, до хруста позвонков.       Издёвка приходится проглотить.       — Мы ищем милости, великий государь! — их лбы касаются пола.       Не далее как часа два назад языки их вились змеями, изрыгая презрение к захватившему власть Двуликому Духу. Столь быстро ненависть сменяется лебезением, когда жизнь твоя оказывается на волоске.       Дева оставила глубокие поклоны при себе.       — Милость? — злобная ухмылка искажает его лицо.       Белое кимоно, расписанное красными узорами, было распахнуто, обнажая твёрдые мышцы груди. Первая пара рук продетая в широкие рукава, расслабленно лежит на подлокотниках трона, вторая же от взора скрыта.       Поговаривают что у Короля Проклятий два рта.       — Вы похитил мою плоть и кровь, — четыре алых глаза полнятся опаляющим гневом. Но под всем этим заметить можно насмешку.       Он знает, как было дело.       Они знают, что он знает.       Но разве могут они сказать хоть слово возражения?       Придавленные под деревянными сандлаями букашки, ничтожные в сравнении с превосходящей их силой.       — Это была ошибка, нелепая случайность, Ваше Величество! — голоса стариков дрожат. — Мы жаждем искупить свой страшный грех.       Жестокий смех их прерывает.       — Посмотрим, что вы можете мне предложить, — губы Сукуны касаются мундштука понесённого наложницей кисэру.       — Мы предлагаем вам, Великий Государь, жемчужину клана Годжо, — они смеют оторвать свои лбы от земли. — Прекрасную, как первый распустившийся в начале Сэймэй цветок.       Нынче жемчужин клана одевают в цвета простолюдинов и держат в дали от чужих глаз. Видимо, чтобы такую красу не украли. Да и бамбуковые розги просто для воспитания, навредить-то и не желал никто.       Порядки клана Годжо удивляют.       — А я?! — Её Высочество возмущённо вскакивает, отбрасывая чье-то сердце в сторону.       С хлюпаньем, размазывая кровь, надкушенный орган прокатился по деревянным доскам пола, не застеленным циновками. Цукихиме грозно хлопает крыльями, будто ей нанесли личное оскорбление, оставив без даров. Пустые миски попадали со стола.       Попытка перелезть через стол успехом не увенчалась. Заботливые слуги осторожно усадили её обратно на мягкие подушки, что-то нашёптывая. Колыбельную, возможно. Или предложили слова утешения.       — Вы обидели мою дочь, — Сукуна обнажает острые зубы в злобном оскале. Один из четырёх его глаз направлен к столу, за которым сидела Её Высочество.       Под всей этой маской гнева кроется мрачное веселье. Что может быть забавней чужих унижений?       — Нам жаль, Ваше Величество! То наша вина, что раньше не уведомили! Для властвующей даймё послал клан Годжо множество заморских игрушек и угощений!       Удовлетворят ли чудовище игрушки?       — Хочу!       Её Высочество утирает испачканное лицо рукавом своего кимоно. Грудная клетка слуг за её спиной медленно приподнимается — тяжёлый вздох, не слышный никому.        Хороший знак, чтобы продолжить:       — Вашему Величеству мы предлагаем горячо любимое кланом дитя.       Стены храма хорошо держали прохладу в жаркие периоды, но воздух в приёмной постепенно нагревался, будто под ней разожгли костры. Ещё немного — повалит из всех шалей удушающий дым. Боль истерзанной плоти усиливается.       — Её я тоже хочу! — Цукихиме требовательно вскидывает руки.       Сукуна не реагирует.       — Моё! Отдай! Мне! Я!       Слуги осторожно засовывают в открытый рот принцессы массивный кусок сырой плоти, вынуждая её затихнуть и на время успокоиться. Звуки агрессивного пережевывания нервируют. На месте этого куска неизвестного происхождения могут оказаться их части тела.              — Настолько любимое, что о нём ни слуха не пошло? — длинные, чёрные ногти ритмично стучат по оголенному черепу. — Где же блистательное сияние жемчужины?       Тук-тук тук.       Король призывает продолжить.       — Цветы, Ваше Величество, по обыкновению хрупки.       — И столь хрупкий цветок предлагают мне, — Сукуна выпускает сизый дым.       Цукихиме громко шипит, стоит только дурману кидзами распространиться по приемной зале. Перья топорщатся. Остальным приходится молчать под страхом навлечь беду.       Беда сидит на троне, куря кисэру да сакэ распивая.       — Клан Годжо выражает глубокое почтение королевской семье Рёмен и выражает надежду на прощение.       Чёрные ногти продолжают отбивать мелодичный ритм, пока Двуликий в размышлениях. О, сочившееся из стариков презрение, подпитываемое унижением, текло подобно бурной реке, из берегов выходящей. Лживостью пасёт, даже если запечатаны уста.       — Чудесные дары, — выносит он вердикт. — Я их приму.       Страх сменяется облегчением. Нелюдь слышит песнь их сердец — ровно один пропуск удара, слабость в надежде. Вернуться домой с хорошими новостями, разносить слухи об уродстве чудовищных созданий и собственной доблести в логове врага. Жертвенную деву все забудут.       Слабое колыхание ветерка — выбившаяся из причёски прядь волос Йоко легонько колышется — разрывает человеческое мясо. С влажными шлепками падают куски на пол, горячие капли пропитывают тонкую ткань юкаты. Лицо жжёт. Подушка под коленями утопает в малом море.       Перед смертью старики даже вздоха сделать не успели.       Бесстрастно Йоко разглядывает уродливое месиво, так юные химе наслаждаются красотой своих садов. Первый цветок, пробившийся после сошедших снегов, несёт с собой дух страшного холода. Прекрасная в своём спокойствии жертва.       Ах, юный господин, где же вы?       Пропустить столь чудесный, семейный момент — позор. Его голова без тела станет только прекраснее.       И это первый раз, когда Йоко смотрит ему в глаза.       И Двуликий отвечает.       Тонкими лентами вьётся дым к утопающему в темноте потолку, поблескивало в свете маслянистых фонарей сакэ в миске. В необласканом божественными взглядами месте время растекается, что жучиные внутренности.       Его Величество — плотский государь и демоническое божество — знает всё на свете.       Быть может знает он и нутро её души.       — Можешь забрать свой подарок, — после долгого молчания бросает Король, позволяя принцессе подлететь к жертвенной деве.       Собственность ложных идолов.              — Рисование. Хочу. Оно вкусное? Попробовать!       Поступью тени за ней следуют верные слуги. Их собственные белые одежды давно изуродованный красными разводами. Их руки сложены на животе, скрываясь под длинными рукавами.       Холод пробирается под кожу. Ноют кости.       Йоко послушно поднимается на ноги, позволяя маленькой госпоже схватить себя за руку.       — Добро пожаловать, — слуги ей кланяются. — Мы рады вашему присутствию.       Теперь, и только теперь они позволяют себе любезность.       — Жить здесь честь для меня.       Не нужно обладать острым умом, чтобы понимать — отсюда нет выхода. Лелеять надежду сбежать себе во вред будет лишь глупец, а коли сбежишь, куда отправишься? Покуда по следам твоим гонится еретическое божество, нигде не примут.       У святилища этого огромная пасть, полная сабельно-острых зубов.       И.       Она.       Захлопнулась.