Правосудие

      Длинные коридоры полицейского управления, не имеющие окон, устланные тёмными коврами, поглощавшими любой звук, и освещённые тусклым мерцающим светом настенных фонарей в зелёных абажурах, казались то ли туннелями царства троллей, то ли элементом ночного кошмара. Того самого, когда бежишь и убежать не можешь, а свернув за очередной угол возвращаешься туда, откуда пришёл. Сюда выходило множество дверей, но большая часть из них была всегда заперта. Латунные таблички сообщали имена владельцев кабинетов, но человеку незнакомому с системой эти имена ни о чём не говорили.       Впрочем, имя Дж. Р. Хартила знали многие. Он прославился далеко за стенами управления во многом потому, что не принадлежал системе. Он не был ищейкой, прокурором, экспертом, нет. Он был адвокатом, и чертовски хорошим. Он брался за самые сложные дела и вытаскивал людей из таких передряг, где сам Господь Бог не пришёл бы на помощь. Иногда он называл себя Провидением Господа.       Однако в полицейском управлении, где он имел крохотный кабинет и должность на четверть ставки, его не любили. Хартил был именно тем адвокатом, которого назначали людям, не имеющим возможности защищать себя иными способами. Ему приходилось представлять в суде интересы насильников, убийц, воров, бездомных и шлюх. Он становился между неумолимым законом и всеми теми, у кого не было денег на адвоката, или прочие защитники отказались работать по каким-то причинам. За что же ненавидеть такого человека? За то, что он выигрывает дела.       Самые стройные линии доказательств сыпались под натиском мистера Хартила, разваливались, обвинение давилось фразами, захлёбывалось в вопросах и сдавалось, а присяжные выносили вердикт «невиновен». Даже если у всей общественности, суда и журналистов не было и тени сомнения в справедливости сурового приговора.       Новое дело, которое досталось Хартилу, наделало много шума в прессе. Некто Дик Кордис, взятый под стражу месяц назад, обвинялся в нескольких десятках жестоких убийств, совершённых за пять лет по всей стране. В деле фигурировало чуть больше дюжины — это те, по которым удалось собрать достаточно доказательств. И всё равно строились доказательства вины большей частью на зыбких предположениях и связях. Это было лёгкое дело с точки зрения любого адвоката. Но все, к кому Кордис обращался, отказались. Очередь дошла до Хартила, который отказаться, согласно закону, не мог.       — Эй, Хартил! — в коридоре, когда господин адвокат выходил из кабинета с бумагами, его вдруг окликнул Вильям Дрю. Вдруг, конечно, невероятная натяжка — прокурор по громкому делу просто так в коридоре на адвоката не натыкается.       — Чего тебе, Вильям? — прохладно спросил Хартил, прекрасно понимая, что речь пойдёт не о чашечке кофе.       — Правда, что ты собрался реально защищать этого ублюдка?       — Я очень прошу не называть моего подзащитного ублюдком, — скривился Хартил. — Иначе поставлю вопрос о предвзятости суда.       — Предвзятости? Хартил, очнись! Он убил по меньшей мере четырнадцать человек! Трое из них дети!       — Он убил четырнадцать человек по версии обвинения, — скучающим тоном повторил Хартил. — По версии журналистов — под полтинник. А он сам утверждает, что никого не убивал.       — Он лжёт.       — Все лгут, Дрю. Кроме адвокатов и прокуроров. Мы свято верим в то, что говорим, иначе всё это не имеет смысла.       — То есть ты веришь, что этот… этот человек невиновен?       — Я его защитник. Я первый, кто обязан верить ему.       — Больше никто не согласился его защищать.       — Да. И правильно сделали. Адвокат, который поддался настроению толпы и защищает того, в чьей виновности уверен, — самый большой лжец и самое мерзкое, что вообще существует в этой адской системе.       — Ты чудовище, Хартил.       — О нет, не я. Хочешь увидеть чудовищ? Взгляни на фото жертв из дела, которое готовишь.       — Я вижу их каждый день, — прорычал Дрю. Он уже злился, и больше всего его злило спокойствие Хартила. — Адам, одиннадцать лет, Сильвия, пятнадцать, Роберт, семнадцать!       — Как ты наивен, — рассмеялся Хартил.       Они с Дрю уже вышли из лабиринта коридоров и подошли к лифту. Хартил нажал кнопку вызова. За кованными решётками пришёл в движение механизм, загремели кабинки и тросы. Лифтёра в управлении не было именно затем, чтобы начавшие свою беседу в кабинетах и коридорах сотрудники могли свободно продолжить её в лифте, медленно ползущем между этажами.       — Ты заглядывал в личные дела этих детишек? Знаешь, например, что кудрявый улыбчивый мальчик по имени Адам, живший с родителями на живописной ферме, натравил свою собаку на пятилетнюю дочку соседей? Смотрел, как пёс рвёт орущую девочку и смеялся. Собаку застрелили, мальчика признали невиновным. А Сильвия, красавица, умница, стипендиатка женской католической гимназии, сплетнями, интригами, слухами и манипулированием довела до самоубийства одноклассницу. Причастность Сильвии не доказали, слишком много действующих лиц оказалось в цепочке. Что же касается молодого актёра Роберта с пронзительными глазами — знаешь, что год назад он проходил лечение по поводу опиумной зависимости? В клинику его упекли родители после неприятного дела. Этот юноша страстно влюбился в девочку-статистку на площадке. Втянул её в свою компанию, склонил к близости, попутно заразив сифилисом, а потом, опасаясь, что девушка его бросит, подсадил на наркотики, чтобы стать ей необходимым. Но девушка ему быстро наскучила, он её бросил. Она начала торговать собой, чтобы достать денег на наркотики, её поймали и отправили в женскую колонию на север, где она умерла спустя полгода.       Двери лифта с грохотом разъехались в стороны, Хартил и Дрю вошли в кабину. Дрю, стоявший к решётке ближе, с силой хлопнул створками.       — Зачем ты всё это мне рассказываешь? — спросил он, поворачиваясь к Хартилу, когда лифт снова пришёл в движение. — Хочешь, чтобы я проникся сочувствием к убийце этих людей?       — Я хочу, чтобы ты перестал тыкать в меня фото из семейных альбомов, — усмехнулся Хартил. — А что касается сочувствия… Признайся, ты знал и без меня всё, что я сейчас рассказал. И попади к тебе дела этих детишек при их жизни, ты добился бы детской колонии для Адама, исключения из школы Сильвии — как минимум — и петли для Роберта.       — Вполне возможно, они не получили всего этого, потому что у них были такие адвокаты как ты, — бросил Дрю.       — То есть очень хорошие адвокаты, — улыбнулся Хартил. — Сочту это за комплимент. Видишь ли, Дрю, я — как очень хороший адвокат — уверен, что, если речь идёт о петле, доказательства должны быть совершенно, абсолютно, достоверно неоспоримы. Нельзя допустить ошибку в том, что касается человеческой жизни.       — А как же жизни жертв?       — Пока это не доказано, эти жертвы не принадлежат обвиняемому.       — Ты можешь считать себя рукой Бога, — сказал Дрю, немного помолчав. — Но однажды за тобой придёт сам Дьявол и ты поймёшь, как ошибался.       Лифт остановился, Дрю вышел. Он мчался по коридору, точно такому же, как и несколькими этажами выше, полы его чёрного пальто развевались в стороны. Он был похож на хищную птицу, ворона, что кружит над полем битвы, клюёт мёртвую плоть. Так же хорошо, как Хартил защищал своих подопечных, Дрю отправлял их на виселицу. До сих пор им редко приходилось работать вместе — то есть друг против друга — каждое дело было битвой. Однажды Хартил ему проиграл и не мог этого простить. Хоть позднее и признавал, что Дрю в обвинениях был прав.       Теперь же выиграть дело было не только вопросом профессиональной чести и соревновательного духа, но и финансовым. Несмотря на то, что адвокат от государства для подсудимого был бесплатным, Ричард Кордис платил своему защитнику очень хорошие деньги. И в случае выигрыша сумма удваивалась.       Деньги Хартилу были нужны. Некоторое время назад ему пришлось вытащить из громкой заварушки собственного сына.       Девятнадцатилетний дурак, будучи пьяным, на своём роллс-ройсе сбил насмерть женщину. Дело удалось уладить без суда, но с очень солидной компенсацией. Если бы суд состоялся, молодой Хартил, несомненно, сел бы, несмотря на все усилия его отца. Но компенсация семьи убитой женщины была бы невелика. Они же выбрали справедливость для самих себя, а не для общества. Получили деньги, а лихач — свободу. Но теперь его отцу требовалась хорошо оплачиваемая работа.       Дик Кордис был богат. По профессии школьный учитель, он специализировался на зарубежной литературе, сотрудничал с университетами, писал научные статьи и готовил к экзаменам амбициозных молодых людей. Это был чрезвычайно образованный интеллигентный человек, из разряда таких учителей и преподавателей, в которых без памяти влюбляются студентки и пишут любовные записки вместо сочинений. Он был высок, хорошо сложен, со вкусом одевался, занимался большим теннисом и верховой ездой. Представить такого человека кровавым маньяком? Для этого нужно иметь очень извращённую фантазию.       И всё же, в его словах было что-то, что заставляло даже Хартила сомневаться.       Основная проблема мистера Кордиса состояла в том, что он оказывался не в том месте не в то время. Он путешествовал по стране и часто переезжал, не будучи обременён семьёй. Он жил в том городке, где были убиты Адам и Сильвия, целых полгода, и не мог не быть свидетелем разбирательств по поводу смерти девочки в клыках собаки или утопленницы в пруду частной школы. И всё же, рассматривая фотографии мёртвых тел и слушая истории прошлого этих детей, качал головой и утверждал, что «ничего не знал, слышал что-то краем уха, но и подумать не мог, что слухи правдивы!».       А история с врачом из частного колледжа? Кордис работал там больше года. И уж точно должен был знать, что за несколько месяцев до своей трагичной гибели от рук маньяка, достопочтенный доктор проходил свидетелем по делу убийства младенца матерью. Именно он свидетельствовал против кухарки, работавшей в колледже, подтвердил, что она была беременна, нашёл мёртвого ребёнка и вызвал полицию. Между тем, многие утверждали, что сам доктор и был отцом ребёнка. Он регулярно насиловал девушку, которая не могла ему отказать, иначе поплатилась бы репутацией и работой. А когда она сообщила, что беременна и попросила абортивное средство, отказался, прикрываясь врачебной и христианской этикой. То есть насиловать беспомощную женщину гибкая мораль ему позволяла, а избавить её от нежеланного ребёнка — нет. На этот счёт Кордис тоже утверждал, что не любит сплетни, не прислушивается к ним, и доктора знал исключительно с положительной стороны.       Много было нестыковок в деле. С обеих сторон. Процесс длился несколько дней за закрытыми дверями, журналисты ночевали в палатках на площади у здания суда. В пятом часу дня в пятницу к ним вышел Ричард Кордис в сопровождении адвоката и без наручников. Он улыбался, благодарил Хартила за превосходную работу и за поддержку всех тех, кто был на его стороне. И снова пугающим казалось его спокойствие. Человек, обвинённый в таких чудовищных преступлениях и едва избежавший виселицы, вёл себя так, будто зашёл поужинать, а на выходе его спросили, хорошо ли прожарено мясо. На вопросы он отвечал с юмором и лёгким недоумением, словно не понимал, чем вызван такой ажиотаж.       Он сел в машину и уехал, поговаривали, что на вокзал. Оставаться в Городе после того, сколько шума наделало его имя, было глупо. В субботу Хартил по почте получил чек на всю причитающуюся ему по договору сумму.       А в воскресенье вечером встретил на пороге квартиры неожиданного гостя. Это был Ричард Кордис. Он не уехал из города, а может специально вернулся. Не важно. Открыв ему дверь, взглянув в глаза, Хартил вдруг понял всё — что Дрю был прав, что этот человек действительно убил полсотни им же осуждённых. И собирается пополнить список адвокатом.       — Почему-то я не удивлён, — тихо сказал Хартил, приглашая гостя войти. Он был один, успел растопить камин и открыть бутылочку скотча. Провожая Кордиса в гостиную, он взял со столика стакан, в котором ещё плавал подтаявший лёд, глотнул холодной воды с ароматом виски. Удивился тому, что не дрожат руки.       — Вы умный человек, я надеюсь, что не удивлены, — сказал Кордис, присаживаясь в кресло. Он снял перчатки, но не стал снимать пальто, только расстегнул. И позволил хозяину квартиры увидеть портупею и, несомненно, не пустую, кобуру. — Сначала я нацелился на вашего сына. Но семья убитой женщины сделал свой выбор, так что мальчишку винить не в чем. А вот вы привлекли моё внимание тогда. И чрезвычайно заинтересовали теперь.       — Как это будет? — спросил Хартил деревянным голосом.       — Честно сказать, не придумал. Это творческий процесс. Обычно целиком план складывается при личной встрече с жертвой и её реакции на приговор.       — Доктора, помнится, вы кастрировали, перед тем как застрелить, — сказал Хартил и сделал ещё глоток виски.       — Да. Он был уверен, что я отпущу его, ограничившись этим. Сам подсказывал мне, как пережать сосуды, ушить рану и обработать. Это был интересный опыт. А женщина, которая отравила свою старшую дочь ради страховки, умирала три дня — я пустил ей пулю в живот так, чтобы она не истекла кровью раньше времени. Девочка тоже умирала три дня, мать не вызвала к ней врача.       — Что же ждёт адвоката, который точно знал, что оправдывает кровавого убийцу?       — Вы сделали всё, чтобы спасти меня от виселицы. Пожалуй, это будет символично. — Кордис сложил домиком длинные пальцы и улыбнулся, глядя на Хартила поверх. — Верёвку, правда, я не захватил. У вас достаточно крепкие подтяжки?       — «Бордис и Ко». Хорошая фирма. Думаю, они удержат не только мои штаны, но и вес всех моих грехов.       — Надеюсь, вам не нужна моя помощь?       — Благодарю. Только выпнуть табуретку. Можете пока налить себе виски, или что хотите — бар в том углу. Шея моя не сломается, так что в петле предстоит болтаться долго.       Хартил слушал себя словно бы со стороны и удивлялся спокойствию. Он разлил по бокалам виски, отсалютовал гостю, опрокинул в себя свою порцию. Отстегнул подтяжки, примерился к крюку, на котором висела вычурная люстра. Кордис почти ленивым движением чуть пододвинул в его сторону тяжёлый пуф в бархатной обивке.       — Один вопрос, — сказал Хартил, связывая хвосты подтяжек в петлю. — Как вы планируете избежать наказания теперь? Вас наверняка видели поднимающимся с мою квартиру. Вы сняли перчатки, наставили отпечатков на бокалах и дверных ручках. Словно специально…       — Так оно и есть. — Лицо Кордиса приобрело усталое выражение, взгляд потускнел. — Я был готов к тому, что меня повесят. Но сыграть в игру с вами было весело, и я втянулся. Теперь, когда вас не станет, защищать меня будет некому. Я надеюсь.