Ты в порядке, Каз?

Каз опускается на пол душа и сидит, подтянув к себе колени, закрыв глаза, сидит долго, теряя восприятие времени. Одежда промокает сразу — пиджак, рубашка, галстук, брюки, носки, и даже сквозь них — вода настолько горячая, что обжигает кожу. Обжигает голову. Лицо. Шею. Каз дрожит. Вода затекает под перчатки. Его трогали. Нет, не так, это не главное. Пар заполняет стеклянную кабинку, следом — всю ванную. Каз отплёвывается от воды, льющей по лицу, пытается унять сотни голосов, звучащих в голове. Он никогда не был силён в понимании своих чувств, кроме одного-единственного: ненависти. Сейчас, когда их больше, чем одно, это сродни истерике. Чему-то, чего с Казом Бреккером никогда не случается. Каз надеется, что почти-кипяток отрезвит его, смоет прикосновения и чужие запахи. Один. Один чужой запах. Он вошёл в тот лифт уже с предчувствием беды; зная себя, свою слабость, он втиснулся в переполненную кабину, словно шагнул в клетку с хищником. У него была тысяча причин, чтобы не входить туда, и только одна — чтобы войти. Причина по имени Пекка Роллинс. Каз встал вплотную — невозможно, неприлично, нестерпимо вплотную — подпираемый сзади и с боков людьми. И Пекка понимающе улыбнулся, мол, что поделать, таковы эти лифты в начале рабочего дня. Он не узнал его. Пекка Роллинс смотрел Казу в лицо и не узнавал его. Голова кружилась от духоты и тесноты. Казалось, руки людей ползут под пиджак, казалось — у всех у них мёртвые лица, и Каз старался не поднимать взгляда. Он видел перед собой грудь Роллинса, видел каждую нить в витиеватом золочёном узоре на его рубашке, каждую пуговицу: нижние аккуратно вдеты в петли, верхние — расстёгнуты. Ложбинку между ключиц. Кадык. Щетину, поднимающуюся по шее. От Пекки Роллинса пахло Пеккой Роллинсом — запах, который Каз страшным образом вспомнил сквозь флёр дорогого, сложного, пряного одеколона. По прошествии такого количества времени. Это слишком. Всего было слишком. Люди почему-то жались всё плотнее, и стенки проклятого лифта как будто бы начали двигаться внутрь, сдавливая пассажиров, превращая их в фарш из тел. — Вам нехорошо? — Роллинс озабоченно заглянул Казу в лицо. Не узнал. Столько лет спустя — Каз Бреккер перестал быть тем, кого Роллинс мог бы вспомнить. Каз тешил, успокаивал себя тем, что сильно изменился, потому что другое вообразить было куда страшнее. Другое вообразить неподъёмно. Что если перед Роллинсом стоял бы сейчас тот самый маленький Ритвельд и Роллинс всё равно бы его не узнал? Что если его лицо вообще не запечатлелось в памяти Роллинса? Что если образ замызганного пацана с ободранными локтями и коленями выветрился из его головы, как и тысячи других образов в его жизни, на следующий же день? Каз мотнул головой в ответ на его вопрос, но испарина на его лбе и плывущий взгляд говорили сами за себя. В лифте становилось всё темнее. Что с освещением? Каз пытался зацепиться сознанием за безвкусный узор на рубашке напротив, считал пуговицы: одна, две, три, три… три, одна, две… Кто-то дышал ему в затылок — мертвечиной. По взмокшей, липкой коже прошёл озноб; мышцы подвели, предали — ослабли, и колени подогнулись сами собой. — Чёрт, — среагировал Роллинс, схватил его за плечи и неловко прижал к себе одной рукой. Другой он распихал людей и ткнул в кнопки на панели. Сквозь пелену Каз слышал, как он сказал: — Парню плохо, — и почему-то даже в этой реплике слышалось самодовольство. Он спасатель. Он приходит на помощь тем, кто в трудной ситуации. Он всегда готов к широким жестам и благородным поступкам. Пекка Роллинс — герой. Каз хотел протестовать: ему не плохо, это просто закономерная реакция тела, он справился бы и сам, он умеет контролировать… он… Двери открылись на ближайшем этаже, и они остались одни в пустом холле. Роллинс довёл — дотащил, если называть вещи своими именами — Каза до кожаных кресел вдоль стены и усадил в одно из них. Исчез из поля зрения — недолгим облегчением, но скоро вернулся с водой в пластиковом стаканчике. Не стал даже давать в руки, вместо этого, подпирая Каза под спину, прижал сразу к губам и держал, пока Каз не выпил всё. Каз чувствовал его дыхание. Вкус его дыхания. Отзвуки сигарет и фруктовой жвачки. Его лицо прямо рядом со своим — непозволительное нарушение личного пространства. Он старался не дышать, но запах проникал в ноздри самовольно, бесцеремонно — как всё, что когда-либо делал Роллинс. — Как ты? — вот, уже на «ты». Он уже хозяин положения. Он ведёт, он владеет ситуацией. Ладно, это ненадолго. Пусть. Пока так. Каз кивнул, обозначая: в норме. Не узнал. Это к лучшему. Всё к лучшему, как говорит Нина. Кого Пекка Роллинс видел перед собой в тот момент? Каз делает воду ещё горячее, встаёт, трёт шею, лицо — до красноты, трёт плечи и грудь, несмотря на то, что одет. Прикосновения Роллинса въелись в кожу, застряли зажимом в мышцах, натяжением, которое никак не отпускает. — Думаю, тебе нужно к врачу, — заключил Роллинс. — Тебе есть, кому позвонить? Казу есть, кому позвонить. Теперь есть, он позаботился о том, чтобы у него всегда были нужные контакты, он окружил себя сетью полезных знакомств и надёжных соратников. Каз Бреккер не беспомощный ребёнок. — Я в порядке. — И часто с тобой такое? Каз не хотел, видит Бог, он не хотел, он упорно смотрел перед собой, в одну точку, на мраморный пол с дымчатыми разводами, но в какой-то миг это всё-таки произошло — он встретился с ним взглядом. Глаза Пекки Роллинса были такими же, как он помнил их всё это время — живыми, тёплыми, золотисто-карими с зеленоватыми вкраплениями. Всё те же рыжие ресницы. И тот же внимательный, заинтересованный взгляд. Теперь — больше морщин в уголках. Таких добрых морщин, как будто Пекка много улыбается. Каз обещал себе, что больше никогда не будет обманут этими глазами. Этим голосом — таким разным в интонациях. — Клаустрофобия, — пояснил Каз. Правды Роллинс не заслужил. — Так зачем полез в полный лифт? — снисходительно улыбнулся тот, будто умилялся проделкам очаровательного малыша. — Спешил. Роллинс покачал головой. Каз сдирает с себя мокрый пиджак, разматывает галстук, трёт грудь — в ней застряло что-то и никак не выходит, сколько ни пытайся это продышать, может, только вой помог бы, только крик, но здесь нельзя кричать. Каз судорожно выдыхает — со смешком, похожим на стон, как будто надо заплакать, но этого Каз Бреккер не умеет. Он бьёт себя кулаком в грудь, потом ещё раз — сильнее, но легче не становится. Пекка Роллинс был там. Держал его, прижимал к себе, смотрел ему в глаза, дышал совсем рядом. Кошмаром наяву. Не узнал. Каз опускает руку ниже и трёт себя — через брюки и бельё, трёт, трёт быстрее, как подсказывают инстинкты и не такой уж богатый личный опыт, — чтобы прорваться, наконец, через это напряжение. Довести до максимума и сбросить. Чтобы расслабить тело хотя бы на несколько жалких минут, в течение которых он сможет перезагрузиться и выйти из ванны прежним, собранным Казом Бреккером. Он трёт себя, найдя нужную скорость и силу давления, пока вода льётся ему на затылок, и стоило бы сделать её горячее, но он уже выкрутил вентиль на максимум. В темноте за закрытыми веками вспыхивает образ Роллинса, и Каз поспешно открывает глаза, нет, только не сейчас, позже, не сейчас. Он смотрит в стену, в швы между плиткой, в стекающие струйки воды, и трёт себя так быстро, что от напряжения дрожат ноги и становится трудно стоять. Каз не думает ни о чём, кроме того, как сводит всё внизу. Кроме того, как скручивает в тугой узел его тело там, под рукой. Он почти освобождается. Он почти готов. Интересно, Пекка Роллинс делает это тоже? Каза прошибает оргазмом — отвратительно стыдным, испорченным этой мерзкой мыслью, и, вздрагивая, он упирается лбом в стену, стиснув себя рукой между ног. Тело ещё пульсирует, но потом мягчеет, слабеет, и он опускается обратно на пол. Это не навсегда, успокаивает себя Каз. Это временная мера. Он разберётся с Роллинсом и расставит все точки над i, он получит то, в чём всегда нуждался — торжество личной справедливости, и закроет эту страницу своей истории. Нужно просто довести дело до конца. Просто довести начатое до завершения… — Ладно, — вздохнул Роллинс, взглянув на часы. — У меня встреча, я опаздываю. Посиди здесь, сразу не вставай, а то ещё грохнешься и расшибёшь голову. Обещаешь? Каз смерил его холодным взглядом. — Молодёжь, — Роллинс подкатил глаза. — Ни грамма благодарности. Вот, — он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал оттуда визитку и положил на подлокотник кресла. — Скинь сообщение через пару часов, что с тобой всё в порядке. А то меня совесть заест, что бросил тебя на произвол судьбы. Если бы Каз не сидел сейчас в полуобмороке, он бы вскочил, вцепился зубами Роллинсу в глотку и перегрыз её, несмотря ни на какие последствия. — Не забудь, — Роллинс вытянул указательный палец, подтверждая серьёзность своей просьбы, и пошёл прочь не прощаясь, так, словно их разговор не был закончен, а просто отложен на некоторое время. Каз не трогал визитку в течение следующих двадцати семи минут — как будто бы она была посыпана спорами Сибирской язвы. Потом всё-таки убрал её в карман, быстро, чтобы не успеть передумать. Он и без того знал номер Роллинса. Он и без того знал о нём практически всё. Он не мог сказать точно, на кой чёрт ему сдалась эта визитка, он придумает обоснование позже. Каз уже потратил непозволительно много воды. Сквозь пар в ванной ничего не видно. — Эй, ты в порядке, Каз? — стучит в дверь Нина. — Или мне просить Матиаса выломать дверь? Каз не отвечает. Он поднимается и начинает снимать с себя остатки мокрой одежды.