Ты в порядке, Каз?

На самом деле довольно весело (если понятие «веселье» вообще может быть применимо к жизни Каза Бреккера) представлять лицо Роллинса, когда тот понял, что произошло. Жаль, не было возможности увидеть это лично. Зато в воображении можно перебирать варианты: Роллинс взбесился, покраснел, стиснул зубы. Выругался. Роллинс пнул ногой стул. Стукнул кулаком в стену, и у него теперь болят костяшки. У Роллинса было тупое выражение лица. Роллинс выбросился из окна от осознания того, какой он лопух. Какая прелесть. Каз продолжает крутить в руках его бумажник, замеряя и поглаживая пальцами. Он ещё даже не заглядывал внутрь — оттягивал удовольствие. Дверь в свою комнату он запер на ключ, хотя никто из его команды не позволил бы себе вламываться без разрешения. И всё же Каз закрылся — как если бы ему нужно было сохранить отношения с бумажником Роллинса в тайне ото всех. Это не было сложно, более того: это было чертовски просто. Даже в обмороке, даже при смерти он не перестаёт быть Казом Грязные Руки, только вот Роллинс об этом, конечно, не догадывался в тот момент, когда строил из себя спасателя. Если не врать себе и признать правду — воровать его кошелёк было, мягко говоря, необязательно. Каз просто не удержался, не смог отказать себе в этой маленькой забаве — выставить Роллинса дураком. Кожаное портмоне оранжевого цвета. Prada. Та ещё пошлость. Каз втягивает его запах — просто чтобы составить для себя полную картину, всеми органами чувств. Всеми… Ладно, лизать его он не собирается, но потрогать — почему бы и нет? Он снимает перчатку и, пораздумав, проводит обнажёнными, незащищёнными подушечками пальцев по коже мелкого тиснения. Это не смертельно, не опасно, это не сам Роллинс, а всего лишь его бумажник. Странное чувство, которое Каз не успевает ухватить и оформить в слова, возникает и растворяется в его теле. Он надевает перчатку обратно. Пожалуй, слегка чересчур. Лифт, визитка, теперь это — слишком много Роллинса в его жизни за один день, и Каз мог бы положить украденный кошелёк под подушку и озадачиться его содержимым только завтра, на свежую голову, но это значило бы признать себя чрезмерно впечатлительным. Каз Бреккер не такой. Он уже принял душ, он пахнет собой, в его комнате холодно, благодаря открытому настежь окну, и разум его спокоен и холоден тоже. Как ледяная глыба, дрейфующая в океане и способная отправить на дно любой из «Титаников». Каз разворачивает бумажник и заглядывает внутрь, готовый увидеть что угодно — но на первый взгляд там всё обыкновенно, скучно почти. Три пластиковых карты разных банков. Наличность в нескольких крупных купюрах — новых, жёстких, хрустящих и ещё источающих запах краски. Они с командой могли бы хорошо питаться на эти деньги две недели, но Каз, разумеется, не притронется к ним. Отделения для мелочи нет. Ну конечно, Роллинс слишком крут, чтобы размениваться на пустяки в виде монет. Каз так и видит, как он никогда не забирает мелкую сдачу, как широким жестом оставляет чаевые, от которых у персонала в волнении подпрыгивает сердце. Спасибо, будем рады видеть Вас снова. Глупо было бы извиваться и делать вид, что не хочешь жить так же. Каз хотел бы многого добиться в жизни, и дело не только в деньгах, хотя и в них тоже. Никому не нравится высчитывать, на чём сэкономить и как дотянуть до зарплаты. И Бреккер мог бы восхищаться Роллинсом, его достижениями, и тем, как он, парень из рабочего класса, выстроил свой бизнес с нуля. Он мог бы признать незаурядные способности этого человека, его харизму и деловую хватку. Его упорство и целеустремлённость. Мог бы… Если бы только не испытывал к нему такого отвращения. Если бы не знал, не прочувствовал на собственной шкуре, что Пекка Роллинс — алчная, бездушная машина по зарабатыванию денег. Пекке Роллинсу плевать на людей — Каза никто бы не смог убедить в обратном. Он даже не узнал его… Едва живого мальчика, которого нёс на руках до машины спасателей. Как можно было забыть? Их фотографию публиковали в газетах. Он приходил к нему в палату после. Каз не забыл ни единой черты в его лице, ни одной ресницы, ни одной морщины. В лице, которое он сначала боготворил, а потом возненавидел, как ненавидят самых грязных предателей. Прошло так много и так мало лет. Изменилось всё и ничего. Каз вдруг понимает, что зачем-то увлёкся бесполезными воспоминаниями. Он коротко выдыхает и возвращается к исследованию своего трофея. В одном из кармашков он обнаруживает визитку некоей Кассандры Стикс, дизайнера интерьеров, с написанной от руки сегодняшней датой. Когда он успел? Они встретились в лифте в начале рабочего дня. Роллинс завтракал с ней, делает вывод Каз, ведь многие назначают деловые завтраки перед работой. Да. Завтраки. Деловые. Деловее некуда. Конечно. Кому он врёт? Эта мысль кажется теперь такой наивной глупостью, и, рассыпаясь, она оставляет Каза чувствовать себя идиотом. Ничего он не может поделать — Роллинс в его голове развязно ухмыляется в ответ на его предположение: «Какой завтрак? Мы ночевали вместе, и я имел её в своё удовольствие, пока мне не надоело». Каза накрывает новой волной отвращения. Он ничего не знает о личной жизни Пекки Роллинса, но почему-то уверен, что и в спальне у него самомнение до небес. Становится холодно. Босые ступни скоро леденеют, и Каз подтягивает ноги на кровать — подгибая здоровую под себя и аккуратно вытягивая больную. Окно давно пора закрыть, и если бы Нина видела, как он сидит тут в одной футболке, с мокрой головой, и мёрзнет, она бы опять начала выговаривать ему за беспечное отношение к своему здоровью. Нина думает обо всех в команде, такова её натура. Каз знает, они бы расстроились, если бы он умер от воспаления лёгких. Или от чего-то ещё. Но это было бы слишком глупо — он не запрограммирован умирать от всякой ерунды после того, как выжил в той ситуации. Он уверен, ему ещё рано. Пекка Роллинс ещё не получил по заслугам, а Каз должен приложить к этому руки и увидеть результат собственными глазами. Мурашки рассыпаются по его плечам и спине — то ли от холода, то ли от предвкушения. Он всё-таки встаёт, чтобы закрыть окно. Там, в сумерках, готовится к ночи Кеттердам. Где-то в нём сейчас — недовольный Роллинс. Каз ухмыляется — он знает, он уверен, что своим маленьким безобидным трюком заставил его думать. Вспоминать и прокручивать в памяти их встречу, гадая, в какой именно момент он лишился своего вычурного оранжевого портмоне. Подойдя к кровати, Каз берёт его в руки и проходится по оставшимся кармашкам, пока не замирает, почему-то задержав дыхание. Оно само, ей-богу, он не знает, почему, не понимает, зачем опять так начинает биться сердце, ведь это всего лишь маленькая фотография. Всего лишь мальчишка на ней. И на секунду, на какую-то глупую, предательскую, унизительную секунду или даже меньше, Каз думает, что это мог бы быть он сам — на том снимке. И тут же хочет себя ударить, придушить за эту убогую, жалкую, позорную мысль, за то, что она так стремительна — гораздо быстрее и проворнее самого Каза, которому нет равных в ловкости, и за то, что он так беззащитен перед нею. Подумать только: Каз Бреккер вообразил, что Пекка Роллинс может носить в бумажнике его фотографию. Какой позор. На фотографии не он, конечно. Светлокожий, рыжеволосый мальчик лет восьми или около того, в спортивном костюме, с баскетбольным мячом. И даже небрежного взгляда хватает, чтобы понять, насколько он похож на Роллинса. И что-то щемит — сладко, горько, болезненно, злостью, которая бессильно разбивается об эту простую человеческую истину: у Пекки Роллинса есть сын. Как будто это что-то меняет. Как будто это что-то меняет… Что это может изменить? Почему это ощущается таким… непоправимым? В глазах сухо и печёт. Наверное, он слишком устал за сегодня. Казу нужно время, чтобы понять.