Ты в порядке, Каз?

Первый экзамен Каз сдаёт на сто баллов из ста и через неделю так же поступает со вторым. Ощущения успокаивающие. Каз устал чувствовать себя неадекватным, устал от того, что каждый новый день несёт потрясения и пересборку реальности; неожиданно учёба становится маленьким, но таким нужным подтверждением: он по-прежнему на что-то годен. Не все его действия ведут к катастрофе, не все его движения напрасны. Он прилагает усилия — и они дают ожидаемый, прогнозируемый результат, от этого легче жить, легче просыпаться и вставать с постели. Каз снова тренируется по утрам, он ввёл бы в расписание пробежки, если бы не нога. Каз завидует тем, кто может себе это позволить. Он представляет, что бегать ранним утром в одиночестве приятно, особенно в холод. И недостаток организованности не стал бы проблемой — дисциплины у Каза Бреккера хоть отбавляй. Нет, его моральный подъём (серьёзно?) никак не связан с тем, что они с Роллинсом подали заявление, отвечает он Джасперу. Тот корчит кого-ты-дуришь-мину и растягивает рот в многозначительной ухмылке, за которую Каз готов его придушить. Ладно, возможно, отчасти, на какую-то малую долю процента Джаспер прав и Казу действительно по-детски хочется хоть чем-то Роллинса впечатлить. Чем-то кроме обмороков и истерик. Возможно — и это, Каз подчёркивает, лишь предположение — ему необходимо, чтобы Роллинс увидел: в лице Каза он усыновит не только хромающий клубок проблем и противоречий, но и перспективного члена общества. Каз умён, настойчив и не боится работы, он умеет не только плакать на полу и есть за чужой счёт. Он не ищет чужого богатства или связей и сам построит своё будущее без чьей-либо помощи. Роллинс должен это видеть. Видит ли Роллинс, вопрос открытый, и у Каза нет намерения его прояснять. Слова здесь не играют роли, важны действия. Доказательством состоятельности может быть только состоятельность, а пустые разглагольствования таковыми и останутся. Впрочем, всё это не так уж важно. В глубине души Каз не верит, что усыновление случится. Он знает: Роллинс ждёт, когда Каз передумает, но, убедившись, что этому не бывать, сам начнёт отговаривать, а исчерпав все доводы, придумает, как отказать. О, Каз столько раз видел это в приюте! И унизительное желание понравиться предполагаемым опекунам, и смехотворные попытки продемонстрировать себя с лучшей стороны. И болезненную маску на лице, когда становится ясно, что мечтам не суждено сбыться. Всё всегда заканчивается одинаково — деланным равнодушием, которое с годами прирастает к тебе так, что за ним уже не видно правды. Возможно даже, Роллинс сам верит в то, что собирается сделать. Просто пока не понял. Зато понял Каз — понял за них обоих, знал давно, ни на что не надеялся, и всё равно пытается привести свою жизнь в порядок, чтобы хоть на миг ощутить себя ценным и не казаться самому себе подобранным с улицы оборванцем. Всё это так глупо, что почти смешно. Джасперу так точно. — Наверное, я просто завидую! — обречённо сознаётся он после очередной неудачной шутки в адрес Роллинса. — Ни за кем из нас так и не пришли и никогда уже не придут. Отец Матиаса отсидит и выйдет, но толку от него будет на полкрюге. Даже мой уважаемый дядюшка не изъявил желания взять меня под крыло, хотя казалось бы! Факт в том, что Джаспер никогда не искал контакта со своим дядюшкой, потому что того не существует в природе. Каз, чьи мысли в кои-то веки свободны от планов мести, внезапно думает, что было бы любопытно найти родственников Джаспера в Новом Земе. Вдруг они есть? Вдруг среди них даже затесался дядюшка? Сегодня их с Джаспером очередь относить в прачечную бельё. И забирать тоже. Они сидят в протёртых пластиковых креслах в ожидании, когда закончится программа сушки, и Джаспер донимает Каза расспросами о том, «как это было». Отчего-то Каз даже не прочь поделиться, он уже пережил все фазы стыда в одиночку, да и перед кем стыдиться? Джаспер, в отличие от Инеж, никогда не претендовал на звание морального компаса. «Это» было до странного просто и буднично. Написать заявление от руки, заполнить несколько бумаг, сдать вместе с личными документами в окошко — и вот Каз стоит с квитанцией на оплату услуг. Слишком легко, чтобы поверить. Каз ждёт, что сейчас в документах обнаружится ошибка, что внезапно всплывут противоречия, вскроются обстоятельства непреодолимой силы — неведомая страшная правда, мешающая им стать родственниками, и даже Роллинс, на которого он бросает взгляд, кажется, напряжён. Но ничего подобного не происходит. Сотрудник службы кивает себе, сверив документы, снимает копии, возвращает оригиналы. Заявка принята. Для кого-то это — просто рутина. Каз и Роллинс выходят из здания Совета по делам семьи и растерянно останавливаются на ступенях. — И что, он совсем тебя не отговаривал? — Пока нет. — Ну дела! — Джаспер цокает языком. — У него есть месяц, чтобы отозвать заявление. Всё ещё впереди. — Не отзовёт, — с видом эксперта предрекает Джаспер. — Почему? — Не захочет показаться слабаком! Каз хмыкает и почему-то едва уловимо злится. Пусть он много плохого думал о Роллинсе, но предполагать, что тот боится показаться слабаком, — оскорбительно. Роллинс — кто угодно, но не слабак, он бы не располагал уважением Каза, если бы его мотивация была настолько банальна. Может, Джаспер и угадает со своими прогнозами, но отнюдь не потому, что видит Роллинса насквозь. Он ничего о нём не знает. Каз вдруг понимает, что пытается утихомирить разбушевавшееся чувство, так похожее на… что? Собственничество? Ревность? Он защищает Роллинса от колкостей Джаспера в своей голове? Да. Ну и что? Неслыханно. И что? Он имеет на это полное право. Бельё истерзанным комом крутится в барабане сушильной машины, Каз смотрит на него и думает, что примерно так же ощущал себя все последние месяцы. И только Роллинс каждый раз упорно оказывался рядом, демонстрируя феноменальную верность. Может, Каз сам виноват, что не подпускал никого другого, может, Роллинс умеет это как никто другой… Каз не знает, достаточно ли подтверждений, чтобы поверить в его надёжность, но совершенно точно знает, что каждый из этих моментов — его личный рай и ад, смешанный до неразделимости, и он не отдаст его никому. Роллинс был там, когда никого больше не было. Вряд ли кто-то по-настоящему поймёт. — Мне с тобой поговорить надо, — вдруг, сменив тон, заводит Джаспер. Каз косится на него. Они полдня вместе, и, если Джаспер дотянул с разговором аж до этого момента, значит, его и впрямь что-то гложет. — Не сегодня завтра придёт ответ по новой работе, но я думаю, меня возьмут. И я почти разделался с долгами. Он вытягивает свои длинные ноги, смотрит на мыски ботинок. Машинально теребя застёжку куртки, продолжает: — Уайлен предложил снимать жильё вместе, вдвоём. Я знаю, что обещал ребятам, и с тобой мы договаривались, но посуди сам, — он начинает говорить быстрее, словно опасаясь, что Каз его перебьёт. — Инеж поступит и запросит комнату в общежитии, ей это будет удобно и выгодно, Нина с Матиасом уже полгода признаться не могут, что им нужна общая кровать, а ты… Ты теперь будешь жить с ним? Если так, то… — То что? — То нам больше не нужен общий дом? Казу почему-то холодно и колко внутри, хотя для этого нет весомых причин. — Вы всё уже решили? — Нет, ты что, — усмехается Джаспер. — Боюсь, меня растерзают. Ты же знаешь, как Нина топит за «держаться вместе». Она уже давно варианты подобрала, надо только сесть и обсудить. — С чего ты взял, что Инеж захочет жить отдельно? — Она сама сказала, — пожимает плечами Джаспер. — Давно? — На днях. Каз возвращает взгляд на бельё в барабане машинки. С Инеж они так и не поговорили — не было подходящего времени. Кажется, будто раньше, когда Каза переполняла ненависть, его с Отбросами связывали куда более прочные узы. Казу тревожно, почти страшно, что то незыблемое, что составляло фундамент его существования с самых первых лет в приюте, развалится навсегда, но чем больше он думает об этом, тем отчётливее понимает, что должен научиться жить своей жизнью — без их одобрения. Он ведь знал, что рано или поздно им всем придётся повзрослеть, просто не ожидал, что так сразу. Что всё привычное исчезнет, не дав подготовиться как следует, не дав свыкнуться с мыслью. И тем не менее, происходящее — естественный ход вещей, и даже его призрачные планы с Роллинсом не имеют к этому отношения. Разве что в качестве повода заговорить о наболевшем. — И что думаешь? — Джаспер пихает его ботинок своим. — Не томи. — Думаю, это логично. — Логично? И всё? — Логично и неизбежно. Джаспер морщится и трёт лоб пальцами. — Чётко и по делу… — бормочет он. — И ты не будешь против, когда я вынесу вопрос на обсуждение? — Не буду. Вздох облегчения у Джаспера выходит бесстыдным и неприкрытым. — Мы все так тебя достали? — хмыкает Каз. — Тебе честно сказать? — Джаспер смеётся.

***

Каз никому не рассказывал подробностей. О том, как, выйдя из здания Совета, они с Роллинсом шли вдоль канала и молчали. О том, как Казу почему-то стало стыдно за свою хромоту, словно он впервые увидел их двоих со стороны и осознал, что ему, дефектному, не место рядом с этим сильным и успешным человеком. О чём он думал? Роллинсу нужна жена модельной внешности, с которой он сможет ходить на приёмы, летать на новоземские выставки и посещать кинофестивали. Роллинс достоин большего, намного более яркого и эффектного, чем таскающийся за ним с мрачным видом фальшивый сын. Каз остановился на мосту, когда они пересекали Гельдканал, хотел развернуться и пойти прочь, но Роллинс облокотился на перила и посмотрел на него с загадочной улыбкой. — Иди сюда, — он качнул головой, и Каз, приблизившись, тоже положил локти на ограждение. После зимы канал был переполнен, и сквозь сотни городских, химических и механических, неживых запахов, Каз чувствовал что-то простое — давно растаявший снег, землю и пыль, речную воду. Скоро дожди смоют с города всю накопившуюся за зимние месяцы грязь, течение вынесет её в море, и на ступеньках, ведущих к воде, люди станут сидеть, спасаясь от жары, и болтать босыми ногами. Казу нравились каналы. — Говорят, в прошлом веке от воды так несло, что находиться рядом было невозможно, особенно в Бочке, — поделился Роллинс, глядя вдаль. — Да, я слышал эту историю. — Кеттердам вообще был страшно грязным. И в прямом, и в переносном смысле. Почему-то Казу подумалось, он мог бы прижиться в то время. — Ну? — Роллинс повернул к нему голову. — Может, обсудим кое-какие детали? — Что за детали? — Условия нашего дальнейшего сотрудничества. Уж коли процесс запущен… Каз скосил на него недоверчивый взгляд, ожидая подвоха, но Роллинс выглядел вполне спокойным. — Я слушаю, — сказал Каз. — Да ну брось этот официальный тон, — скривился Роллинс. — Мы же вроде как… собираемся стать не чужими людьми. У Каза шевельнулось в груди. — Я просто хочу обговорить… не знаю, какую-то базу, — продолжал Роллинс слегка растерянно, но потом будто бы взял себя в руки. — Раз уж мы породнимся, я должен быть в курсе твоей жизни. Поэтому мои предложения такие, — он стал загибать пальцы. — Ты рассказываешь мне о своих планах и целях. Если что-то тебя не устраивает — ты говоришь, если что-то нужно — ты говоришь, если тебе плохо — говоришь. Каз сразу понял, что с этим могут быть проблемы, но, пожалуй, ради Роллинса он готов был попытаться. В конце концов, предоставляя кому-то свою опеку, ты имеешь право требовать соблюдения некоторых правил. Это справедливо. Каз подтянул перчатки и слушал дальше. — Я рассчитываю на взаимную ответственность в отношениях, — Пекка несколько приободрился отсутствием сопротивления. — Ты не пропадаешь без предупреждения, и я тоже. Не пытаешься никаким образом себе навредить. — С чего мне вредить себе? — Я заметил, что ты склонен… — Роллинс неопределённо повёл рукой. — Просто говори мне, если что-то не так, ладно? — Будет неприятно, если я вскрою вены в твоей ванной, пока ты на работе? — Святой Николай… Каз улыбнулся, глядя на воду: — Я пошутил. Роллинс усмехнулся тоже. — Точно, шутки. Поговорим о них позже. Ещё момент… — он упёр в Каза внимательный взгляд. — Ты не обязан дружить с Алби, но, пожалуйста, не будь с ним груб. Он ребёнок. — И как ты собираешься ему всё объяснить? — Я найдусь, — Роллинс задумался, потом выпрямился и отступил от ограждения, обозначая конец неприятной части. — Ну вот, на этом, наверное, всё. Не так уж много условий, не такие уж они неподъёмные. Каз ожидал чего-то похуже, вроде комендантского часа и обязательных таблеток. Он хотел изобразить улыбку, но вместо этого болезненно оскалился: — И что, даже не будет принудительной психотерапии? — Только скажи, включим этот пункт тоже. — Нет, спасибо, — буркнул Каз. — А если я не стану ничего из этого выполнять? Роллинс грустно улыбнулся и развёл руками: — Тогда нам будет чертовски сложно.

***

Каз думает об этом разговоре каждый день. Вспоминает, как выглядел Роллинс, каким он был. Каким? Таким, будто в самом деле хочет… Каз не позволяет себе продолжать мысль. Вместо этого он возвращает её к тому, что ему потребуется новое жильё, потому что Отбросы разъедутся, а снимать нынешнюю квартиру на одного попросту глупо. Он, конечно же, не рассматривает возможность жить у Роллинса всерьёз. Да кто бы рассматривал? Только Джаспер, похоже, и верит, но Казу проще поверить в командировку на луну. В пятницу Джаспер своим предложением расселиться устраивает настоящее светопреставление. Не то чтобы вспыхивает ссора, но тягостная, едва ли не траурная атмосфера, повисшая над головами, способна, кажется, раздавить любого. Каз знает, что никто не готов, и, может быть, из них больше всех не готов он сам, но есть вещи, от которых невозможно убегать вечно. Разговор идёт сначала как бы в шутку, потом — на повышенных тонах и наконец пропитывается вкусом мрачной обречённости. — Рано или поздно это всё равно случится, — говорит Инеж. — Мы же не будем жить вместе до старости. — Почему бы и нет! — сердится Нина, но по её лицу прекрасно видно, что она всё понимает. — Всего-то нужно больше комнат. — Простите! — Джаспер взмахивает руками. — Я не готов спотыкаться о ваших детей по пути в ванную. — Каких детей, что ты несёшь? Джаспер выразительно смотрит на Нину, затем на Матиаса и вновь на Нину. — Друзья мои, — он меняет тон и вкрадчиво заходит на второй круг. — Вы знаете, как я к вам отношусь, вы — моя семья, и другой у меня нет. Но я не хочу до конца дней делить с вами унитаз! Матиас, подпирающий дверной косяк своим могучим плечом, хмыкает, что, вероятно, означает согласие с высказанной мыслью. — А ты? — Инеж поворачивается к Казу. — Что ты думаешь? Каз думает, что предпочёл бы не касаться этого вопроса ещё лет десять. Думает, что ему будет тревожно не знать, как живёт Инеж, когда она не рядом. Что ему будет не хватать способности Джаспера снижать градус любой драмы. Думает, что Матиас одним своим присутствием всегда внушал их странной семье чувство безопасности, а Нина заботилась о Казе дольше, чем родная мать. От всего этого сложно отказаться разом. Наверное, только так и правильно это сделать? — Я думаю, надо попробовать. В конце концов, мы всегда можем съехаться обратно. Эта пилюля лжи, которую Каз даже не пытается замаскировать, призвана облегчить боль ампутации, и, кажется, она срабатывает, потому что всем хочется верить, что у них есть запасной план. — А знаете, что? — Нина шмыгает носом и моргает влажными глазами. — Мне до ужаса надоело со всеми вами носиться! Она смеётся сквозь слёзы, потом начинает рыдать, обнимает Инеж, подтягивает Джаспера и Матиаса, и вот в комнате образуется сопливый обнимающийся клубок. Каз усмехается и закатывает глаза. Как же это всё… Им правда пора повзрослеть. Вечером, когда Каз в свете лампы готовится к последнему экзамену, внезапно пишет Роллинс. Для Каза это «внезапно» всегда. Он ещё не научил свой пульс не подскакивать, а кровь — не приливать к лицу, когда на экране высвечивается его имя. «Привет», — пишет Роллинс, и Казу почему-то так нравится это простое слово. Он представляет пальцы Роллинса, как тот держит ими телефон и набирает сообщение. У Роллинса красивые руки, красивые пальцы. Он подумал о нём и пишет ему «привет» — Казу так больно и мучительно приятно от того, что он занимает хоть какое-то место в мыслях Пекки. «У меня на завтра есть билеты в оперу. Я подумал: не хотите сходить все вместе?» Каз не был в Кеттердамской опере никогда, и, как к любому неожиданному предложению, он относится к идее скептически. Однако в свете последних событий кажется, что поднять боевой дух ребят совместным походом в культурное место было бы как нельзя кстати. Каз отвечает, что ему нужно уточнить планы группы, но интуиция подсказывает, что они не откажутся. Каз не разрешает себе спросить, пойдёт ли Роллинс с ними. Надо вообще поменьше о нём думать. В конце концов, это не относится к делу: Каз с друзьями посетит театр, а Роллинсу не обязательно быть причастным к каждому событию в его жизни. Да. «А кто предложил вам билеты?» — смеётся в голове Каза голос, так похожий на голос Пекки.

***

На площади перед зданием Кеттердамской оперы царит атмосфера праздника. Нарядные люди встречаются, галдят, сверяют билеты и перекладывают из одной руки в другую цветы, купленные для артистов. Отовсюду пахнет духами. Организованные группы толпятся на ступенях у колонн портика, и Каз привычным, въевшимся в подкорку рефлексом проверяет, не выглядят ли колонны ненадёжными. Он даже не задумывается, что оценить степень опасности в данном случае едва ли можно на глаз — мозг всё делает за него, пока сам Каз занят осмотром толпы. — Я его вижу, — говорит Инеж. — Вон там, справа. Каз тоже видит. Как его можно было не увидеть? Роллинс стоит у огромной резной двери, в которую тянется очередь, и его костюм… Чёрт возьми, он жёлтый. Каз тяжело вздыхает. — Надо было одеваться так? — хмурится Матиас, пока они подходят ближе. — Нет, чувак, — успокаивает Джаспер, — так одеваться не надо. Или он задействован в постановке? Тогда, конечно, надо. — Он, что пойдёт с нами? — шепчет Нина. — Я думала, он только отдаст билеты. — Я не знаю, — цедит Каз. С Роллинса станется разодеться ради пятиминутной встречи. Под пиджаком у него чёрная рубашка и вышитая золотой нитью жилетка. Каза бесит, что к Роллинсу липнут заинтересованные взгляды. Зачем привлекать к себе столько внимания? — Привет, — Пекка улыбается и обводит компанию глазами. — Даже не опоздали. Все в сборе? — Все. — Билеты, — он достаёт из внутреннего кармана шикарный металлизированный конверт с логотипом и протягивает Казу. — У вас ложа, мой банк периодически выкупает её целиком и презентует в качестве комплимента. — Неплохой комплимент, — поднимает бровь впечатлённая Нина. — К сожалению, я не очень люблю оперу, — качает головой Роллинс. — Ну, пойдёмте, провожу вас. Внутри всё сияет от позолоты и ламп в плафонах из толстого хрусталя, которые походят на причудливые ледышки всевозможных форм и размеров. В своё время Кеттердам потратил гору золота из казны, чтобы привлечь лучших равкианских архитекторов — и потому ни снаружи, ни внутри здания нет ничего сдержанного. Пышная, не стеснённая экономией роскошь Равки здесь во всём — в изогнутых мраморных лестницах и витых узорах перил, в красных коврах ручной работы и рамах зеркал искусной резьбы. Кеттердамская опера — историческая гордость города, и теперь Каз понимает, почему. То, что перед ним — произведение искусства, не поймёт только дурак. Чёрно-белый пол в фойе выстлан крупными плитами, люди напоминают столпившиеся шахматные фигуры, и король здесь определённо Роллинс. Он вписывается в этот блеск так органично, что Каз против воли любуется им — украдкой, больше в воображении, чем реально позволяя себе смотреть. Они оставляют верхнюю одежду в гардеробе и поднимаются по лестнице. — Пекка! — окликает густой радостный голос у дверей ложи. — Вот так встреча! Роллинс оборачивается и улыбается во всю ширь, протягивая руку огромному пышноусому мужчине в чёрном костюме: — Господин Худе, сколько зим! Мадам, — он учтиво кивает его спутнице, затянутой в алое шёлковое платье. — Давно не видел Вас в Совете, дел невпроворот? — Запускаем фабрику в Гирехте, почти всё время там. — Похвально, похвально. Жду приглашения на открытие. — Обязательно, и никак иначе! Господин Худе вкратце делится насущным, и Роллинс выслушивает, кажется, с самым искренним интересом. — Ну, а Вы что? Решили духовно обогатиться? — Худе бросает любопытствующий взгляд на компанию Отбросов. — Вот, выгуливаю детей, — смеётся Роллинс. — Это правильно, — одобряет Худе. — Молодёжь надо приучать к культурной жизни, а то сидят бесконечно в своих телефонах, общаться не хотят. Я почти забыл, как выглядят мои внуки! — Главное, не забывайте, как выгляжу я, — Пекка, улыбаясь, протягивает ему руку. — Надеюсь на скорую встречу, обсудим дела. — С радостью, Пекка, с радостью. Распрощавшись, они расходятся по своим ложам, и Каз чувствует облегчение. Такое количество расфуфыренного народа ему непривычно, внимание чужих людей — тоже. Хорошо, что они с Роллинсом не вдвоём — иначе что бы про них подумали? Собственная репутация Каза волнует в последнюю очередь, а вот Роллинсу есть что терять, если про него начнут ходить грязные сплетни. Впрочем, самого Пекку это будто бы не заботит. Он пропускает всех вперёд, давая занять места. Пурпурные бархатные кресла с золочёными подлокотниками выглядят на удивление удобно; Нина и Инеж садятся в первый ряд, Матиас с Джаспером — во второй. Каз медлит. — Останешься? — он спрашивает коротко и негромко, чтобы услышал только Роллинс. — Если хочешь. Вообще-то Каз не хотел, и он здесь не за этим. Но кому он собирается врать? — Да. — Ну, раз ты так умоляешь, не могу же я отказаться, — Роллинс одаривает его улыбкой и садится в кресло позади всех. Каз опускается в соседнее. Сюжет «Зверской Комедии» в Керчии знает каждый ребёнок, но оперу Каз ни разу не слышал. Стыдно признаться, он и в театре-то никогда не был. Наставникам приюта хватило ума освободить его от посещения массовых мероприятий, а по своей воле он в замкнутые пространства, набитые людьми, не стремился. Каз думает, это хорошо, что места у них в ложе — сидеть в партере под люстрой было бы невыносимо. Здесь же боковые стенки и тяжёлые портьеры, подобранные кисточками, будто защищают от шумной толпы и потенциальной участи быть раздавленным. В таких условиях с положением дел можно смириться. Роллинс бросает на Каза быстрый взгляд, словно намереваясь о чём-то спросить, но в этот момент начинает медленно гаснуть свет. Аплодисменты приветствуют оркестр и дирижёра, узорчатый занавес разъезжается в стороны, представляя сцену, музыка срывается с места. Каз закрывает глаза. Скрытый от мира темнотой своей головы, Каз думает, что у него, наверное, сбиты ценности и нарушены ориентиры. Ему абсолютно плевать на постановку, на культурные сокровища страны в целом и весь этот театр — в частности. Плевать, достаточно ли уместно он смотрится здесь — он надел свой лучший костюм и повязал галстук только потому, что девочки настояли. Сказали, иначе все будут на него глазеть, а Каз не любит, чтобы на него глазели. Впрочем, он всё равно почему-то ловил на себе взгляды — наверное, здесь так принято. Казу нет дела до того, кто в составе, сколько длится спектакль, во сколько закончится, успеет ли он поесть и на чём добираться домой. Всё, что его интересует — это сидящий в соседнем кресле Роллинс, и Каз знает, что так не должно быть, что он одержим, что это не закончится добром. Знает… К Роллинсу нужно привыкнуть, чтобы его присутствие перестало сводить с ума, но привыкнуть к Роллинсу совершенно невозможно. Более того, нельзя. Каз ни на секунду больше не хочет обмануться, будто Пекка в его жизни — насовсем. Довериться этому и однажды снова проснуться брошенным. Может, документ об усыновлении — единственное, что заставит его поверить, если он будет смотреть в строчки с их именами достаточно долго. Может, подписи и печати смогут избавить его от ожидания предательства, к которому он так приучен. Музыка то грохочет, то переходит на пронзительные трели, голоса артистов звучат на все лады, и Казу слишком громко. «Маменька, папенька, рента уплачена?» Он открывает глаза и сразу узнаёт посреди роскошных декораций Кримсона, завёрнутого в красно-чёрные одеяния. Его резкий голос отдаётся от потолка, от стен, бьёт по ушам, всверливается в мозги. «Нет, дорогая, все деньги потрачены!» Россыпь сверкающих монет, гром оркестра, вспышки и дым, в котором исчезает один персонаж и появляется следующий. Зрители ликуют и хлопают, кричат «браво», и у Каза кружится голова. Он поворачивает лицо, чтобы взглянуть на Роллинса, и обнаруживает, что тот смотрит не на сцену, а на него. — Всё нормально? — спрашивает он, склонившись к самому уху Каза. Неприлично близко, настолько, что тёплое дыхание касается кожи, настолько, что Каз не просто слышит голос, а чувствует его вибрацию у себя внутри. Настолько близко, что, повернись Каз ещё чуть-чуть, он бы… Лицо Роллинса слишком близко. Весь Роллинс слишком близко, и, будь это допустимо, можно было бы взять его за руку. Каз хочет повернуться навстречу его дыханию… Вместо этого он резко встаёт и выходит в преддверье, отделённое от основной части ложи портьерами. Здесь хотя бы не так громко. Здесь нет запаха Роллинса, сулящего помешательство. Чего Казу точно нельзя, так это необдуманной ерунды, о которой он будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Он чувствует себя тем семилетним мальчиком, который хочет поцеловать взрослого мужчину, но его разумная часть прекрасно знает, на что можно рассчитывать в ответ. На снисходительный смущённый смех и покровительственное поглаживание по голове, что равносильно смертному приговору. И Каз никогда не целовался. Отчего-то он знает, что это отвратительно, что горячий скользкий язык так напоминает что-то, о чём он не хочет думать, что слюна имеет вкус крови, что она заполняет рот, похожий на открытую рану… Знает, что не выдержит ассоциаций и ощущений, вызывающих тошноту и заставляющих его мертветь внутри. Каз всё это знает и всё равно почему-то хочет коснуться губами губ Роллинса. Они тёплые и сухие. Он так думает. Каз прислоняется затылком к стене, к прохладным шёлковым обоям. Дышит. Но Роллинс отдышаться ему не даёт, выходит следом. — Что случилось? — он склоняется к его лицу, пытаясь разглядеть Каза в темноте. — Слишком громко. Слишком громко, думает Каз, слишком пахнет тобой, слишком одиноко и невыносимо близко. Роллинс мимолётно дотрагивается тыльной стороной ладони до лба Каза. — Выйдем на воздух? Каз молчит, прижавшись к стене. Он и хочет вырваться отсюда, чтобы не потерять сознание, и не хочет разрушать эти сладкие секунды, когда Роллинс рядом — на расстоянии вздоха. Почему этот момент нельзя остановить? Почему всё время надо что-то решать, куда-то идти, почему то, чего ты так жаждешь, постоянно ускользает, оставляя тебя с разрастающейся пустотой один на один? — Отвезти тебя домой? Глаза Роллинса блестят в неверном свете, пробивающемся со сцены. — Нет. Каз не хочет домой, не хочет оставаться в одиночестве, он так скучал все эти годы, что больше не согласен на крохи, он хочет получить всё, до чего сможет дотянуться, даже если этого критически мало. Пусть он будет выглядеть ненормальным, капризным ребёнком, это не важно, Роллинс уже видел его худшие стороны, видел — и всё ещё стоит напротив. Он знает о Казе почти всё, почти, кроме самого грязного — того, что Каз позволял ему делать с собой во снах. Роллинсу не нужно этого знать. Незачем. Он не сможет больше быть рядом, если будет об этом знать. Но добровольно отказаться от его близости Каз тоже не в состоянии. — Отвези меня к себе, — говорит он.

***

По дороге Роллинс не задаёт вопросов, болтает о мелочах, будто бы «отвозить Каза к себе» для него дело привычное и обыденное. И острая боль в груди спадает, убаюканная его акцентом и тем, как он посмеивается над собой. — Когда впервые попал на «Зверскую Комедию», думал, это балет. Видит Гезен, я не ждал столько пения! Еле до конца дотянул. Тебе тоже не очень? — Не очень. — Ну, что ж, зато теперь мы знаем, куда больше не пойдём, — радуется Роллинс. — Есть хочешь? Покажу тебе одно классное место. Они паркуются недалеко от Ратуши и петляют узкими мощёными переулками, в которых едва ли разъедутся два велосипедиста. В сумерках загораются огни, вечер по-весеннему тёплый, Каз думает, что ещё неделя — и можно будет ходить совсем без пальто. Скоро они оказываются перед неприметными дверьми заведения такого крохотного, что Каз не распознал бы в нём закусочную, если бы не вывеска. Они заходят внутрь, звякает колокольчик. Народу битком. — Возьмём с собой, — уверенно говорит Пекка. Пока они стоят в очереди, Каз жмётся к нему, чтобы не жаться к другим, и осматривается. Помещение старое, ремонта оно не видало лет тридцать. Узоры плитки на полу стёрты тысячами ног, каменные столешницы выщерблены то там, то здесь — место совсем не похоже на то, которые Каз привык ассоциировать с Роллинсом. Довольно быстро они получают заказ и выныривают обратно на улицу. — Ходил сюда, когда мне было двадцать, — мечтательно делится Роллинс, и у Каза после этих слов складывается картинка. — Один друг показал, когда я только приехал в Кеттердам. Тут было дёшево, и денег хватало на рыбный суп и пустую булку. Но это было божественно… А теперь мечты сбылись, и я наконец-то могу позволить себе булку с лобстером! Он смеётся, как будто совсем не смущается своего прошлого. У Каза щемит сердце, когда Роллинс смеётся. Они находят свободную скамейку и съедают булки, запивая рыбным бульоном. — Ну, я же говорил, что вкусно? — Вкусно, — коротко улыбается Каз. — Спасибо. Может, зря он придумывает лишнее? Может, то, что сейчас происходит между ними — это уже предел мечтаний? Казу тепло от еды и от того, что Роллинс впускает его в свою жизнь — не важно, на каких правах. Он привёл его сюда, кормит булкой с лобстером и рассказывает о своей молодости, и это уже так много, что не помещается в груди. — Останешься на ночь? — спрашивает Пекка, глядя как-то странно, словно то ли надеется на отказ, то ли его боится. — Если ты не против, — Каз смотрит в ответ, пытаясь понять, что у Роллинса на уме, и не понимает. — Мои двери открыты, — Роллинс улыбается и встаёт, приглашая следовать за ним.

***

По пути Каз пишет Инеж, чтобы его не искали. Подумав, желает хорошего вечера. Если его сочтут грязным предателем, а Джаспер наверняка именно так и выразится, это будет справедливо. Каз не ждёт, что его поймут — за свою жизнь он привык ни от кого не ждать понимания. Пока они едут в лифте, Роллинс сетует, что не успел подготовить Казу его комнату и просит занять гостевую. — Мне, наверное, понадобится твоя помощь в обустройстве, — говорит он. — Не знаю, что тебе будет нужно из мебели и вещей… Если ты, конечно, действительно намерен переехать. — Намерен, — Каз не понимает, проверяет он себя или Роллинса. — А тебя это стесняет? — Нет, — Пекка задумывается, потом неловко смеётся и разводит руками. — Или да. Я никогда не жил с молодым красивым парнем, так что да, это смущает. Каза обдаёт жаром всех пустынь мира, горло перехватывает и, видимо, заодно плавятся мозги, потому что он переспрашивает, глядя в стенку лифта: — Считаешь меня красивым? — Конечно, — отвечает Пекка непринуждённо, но голос у него тоже какой-то не свой. Это первый раз, когда Каз входит в «Изумрудный дворец» как гость. Не обезумев от злобы, не на грани потери сознания после нервного срыва, а просто в качестве гостя, которому хозяин если и не рад, то хотя бы не противится. Казу сложно представить, что он мог бы приходить сюда как домой. Иметь здесь личные вещи, знать, что лежит в холодильнике, открывать дверь своим ключом. Разве не безумие? Ясное дело, безумие. Странно, что Роллинс этого не понимает. «Он никогда не жил с красивым молодым парнем…» Мозг отказывается анализировать, что это значит. В прихожей Пекка бросает ключи на мраморный столик. Скидывает пиджак, снимает жилетку и расстёгивает верхние пуговицы рубашки, облегчённо вздыхая. — Хвала Святому Николаю! Никакой больше оперы в обозримом будущем! — он поворачивается к Казу. — Хотя я рад, что вы пошли. Было увлекательно. Каз хмыкает, осматриваясь: он вроде бы уже знает это место, но пока не привык. Роллинс показывает ему комнаты — сначала гостевую, в которой останавливался Алби, потом ту, которая должна стать комнатой Каза. Показывает, где что лежит, где взять полотенца и зубную щётку. Растерянно смотрит по сторонам так, словно сам видит свой дом впервые. — Можешь брать, что хочешь, если тебе это нужно, — говорит Роллинс. — Не бери только телефон и документы. Ключи я тебе дам. Пользуйся всем, что понадобится. Спрашивай, если что-то надо. По утрам я плаваю до восьми, так что не пугайся, если проснёшься один. Ну… вроде бы всё? Каз молча кивает, стоя посреди гостиной. — Чем обычно ты занят по вечерам? — тихо спрашивает он, когда безмолвие становится осязаемым. Роллинс пожимает плечами: — Чем-нибудь скучным. — И никаких клубов до утра? — Максимум до 22:00, — подмигивает Пекка. — Иногда хожу послушать джаз. А ты боишься оставаться дома без меня? — Нет. — Мог бы подыграть, — Роллинс картинно закатывает глаза. Каз молчит, глядя на него. Молчит и горит внутри, гадая, видит ли это Пекка. Каз мог бы сделать шаг, второй, третий… и разрушить всё раз и навсегда. Сделать что-то, чего от него совсем не ждут. Роллинс такой красивый в этой полурасстёгнутой рубашке, такой невыносимо красивый. Каз хочет, чтобы он знал. — Когда всё это случилось, — говорит Каз с какой-то странной, болезненной, ничего не стоящей смелостью, — я почти не скучал по родителям и брату. Я знаю, что должен был. Но не скучал. Роллинс, поняв, что теперь не до шуток, подходит ближе, останавливается в нерешительности. — Я знаю, что должен был тосковать по ним, но тосковал по тебе, — Каз смотрит ему в вырез рубашки, не может оторвать взгляда от открытого участка груди, от волосков на коже, цепочки, ключиц. Если бы только Роллинс осознавал масштабы одержимости, он бы вряд ли пустил Каза в дом. Если бы только он знал. Может, это честно — поставить его в известность? Может, если Каз действительно любит, быть честным — его единственный настоящий долг? — Я думаю, — говорит Каз, — я нездоров. Думаю, ты не захочешь быть рядом, когда поймёшь, насколько. — Каз… — Ты спас меня и стал центром моей жизни, — Каз обращается к узору голубых вен на бледно-розовой шее Роллинса, посыпанной веснушками, словно кто-то брызнул кисточкой над мокрым листом бумаги. Он не до конца понимает слова, которые слетают с языка. — Пожалуйста, перестань, — голос у Пекки хриплый. — Я ведь… — Стал единственным человеком, которого я ждал. — … не железный. — Моей первой и последней любовью. — Каз, — умоляюще тянет Роллинс, — ну что мне делать с тобой… — Что хочешь. Грудь Роллинса вздымается, как будто он сдерживает вздох, и только в этот момент Каз осознаёт, что именно наговорил. Поздно, это уже не исправить, это конец, но зато он свободен — свободен раз и навсегда, свободен настолько, что хочет смеяться от облегчения. И Каз смеётся. А потом понимает, что перед глазами всё расплылось и что смех у него какой-то странный. А потом он слышит выдох и чувствует, как Пекка притягивает его к себе — притягивает и прижимает, скользя ладонями по плечам, спине, шее, взъерошивая затылок. Роллинс держит его, прижимая к себе так плотно, как Каз всегда хотел и боялся, и у Каза уходит вечность, чтобы осознать и соединить все ощущения в одну ошеломляющую правду: Пекка Роллинс обнимает его. По-настоящему. На самом деле. У Каза слабеют руки, слабеют ноги, он вцепляется в плечи Роллинса и не верит, что делает это — он держится за него, он чувствует, как пахнет его шея и бьётся его сердце, он там же, где был десять лет назад — так близко к своему спасителю, как только можно представить. Он тёплый, он живой, от него кружится голова и горит в груди, он всесилен, его Золотой бог, а Каз — такой маленький и слабый в его руках, и вся его хрупкая жизнь принадлежит Ему. Он мог бы сломать её одним движением, уничтожить одним словом, но не делает этого, и Каз задыхается от благодарности. Тело сходит с ума, электризуется, будто между ними двумя нет одежды, и Каз в ужасе от этих ощущений и одновременно знает: этот ужас другой. Здесь нет места холоду и гнили, нет боли и крови, Каз только самым краем сознания помнит, что когда-то прикосновения ассоциировались с этим. Теперь это другое, огромное, горячее, такое сильное, что Каз боится не выдержать, потому что он едва стоит на ногах, едва выносит этот испепеляющий жар внутри себя. Он слышит, как дышит Роллинс — прерывисто и беззащитно, чувствует, как ведёт он губами вдоль щеки, скулы, виска Каза — не касаясь, но будто бы желая коснуться. И в это никак нельзя поверить — в то, что тот, кому Каз всегда хотел принадлежать, хочет этого тоже. От диких, безумных предположений Каз дрожит, у него закладывает уши, перехватывает дыхание, и каждое прикосновение Роллинса — будто молния, пробегающая по той натянутой струне, что вибрирует у Каза внутри. Он до стыдного слаб и одновременно предельно напряжён, он звенит, как хрустальный бокал, и слышит, что его собственные вздохи почти напоминают стоны, но он над ними не властен. — Каз… — шепчет Роллинс ему в висок и прижимает к себе за поясницу ещё плотней. Кожу мягко царапает его борода. И когда Роллинс касается губами шеи — это то, что у Каза нет сил стерпеть. Это кожа к коже, это губы Роллинса там, где Каз никому не позволял себя трогать. Запредельно. Место прикосновения опаляет ожогом, Каз подаётся вперёд весь, целиком, словно пытаясь врасти, и бёдра сами делают движение навстречу — одно-единственное движение, которого телу хватает, чтобы то, что зрело в нём так долго, прорвалось на поверхность. Его пронзает удовольствием таким острым, таким нестерпимым, остановить которое шансов нет. Каз беспомощен перед ним, он стонет удивлённо, почти испуганно, вжавшись лицом в плечо Роллинса, вздрагивая всем телом, пока мышцы сводит судорогой и искры разлетаются внутри — везде, вплоть до кончиков пальцев. Внизу становится горячо и влажно; Каз дышит так, словно пробежал марафон. Ноги еле держат, и в голове безнадёжно пусто. Каз обмякает, прислушиваясь к собственному затихающему дыханию, и понимает, что Роллинс всё это время стоит замерев. — Ты, что, — осторожно начинает Роллинс, — только что… — Да. И Каза вдруг швыряет в костёр стыда — такого непомерного, что почти больно. Святой Николай, да что же с ним происходит? Как он позволил этому случиться? — То есть, ты правда… — Да, — перебивает Каз, только бы Роллинс не произнёс этого вслух. Его щёки пылают и, кажется, обугливаются, хотя в теле всё ещё звучат глухими ударами отголоски оргазма. Роллинс, переварив информацию, издаёт сложный для понимания стон и обнимает Каза с новой силой. Не отталкивает, не велит ему убраться, не кривится в отвращении. — Делай так почаще, — мягко смеётся он в ухо, — и я почувствую себя всемогущим. Никто ещё не кончал от одних только объятий со мной. Ты и есть всемогущий, думает Каз, только бы не думать о том, насколько он рехнулся, чтобы допустить такое. Но Роллинс всё ещё держит его. Держит, гладит и говорит: — Я забираю этого мальчика с собой. Я его теперь никому не отдам. Он говорит это так серьёзно, что маленький Ритвельд внутри Каза плачет сквозь смех, потому что понимает: ожидание закончилось.

***

Каз принимает душ и переодевается в домашнюю одежду, которую выдал Роллинс. Его спортивные штаны и свитшот великоваты, но это даже к лучшему — Казу нравится ощущение, что Роллинс больше него. Каз босиком, но в перчатках — наверное, выглядит глупо, зато надёжно, зато не совсем голый, хотя Роллинса уже, кажется, ничем не удивить. Пекка, тоже в домашнем, полулежит на своём огромном диване и листает пультом киноподборки. — Посмотрим что-нибудь? Сто лет кино не смотрел. Залезай, — он хлопает ладонью по подушкам рядом с собой, потом, дотянувшись до клавиши на стене, выключает лишний свет. Каз садится рядом, опасаясь, как бы Роллинс не заговорил о том, что было. Подумав, подбирает ноги под себя. В этом диване можно утонуть — такой он мягкий. Роллинс пахнет гелем для душа. — Гезен, что вообще нынче смотрят люди? — он выглядит дезориентированным. — Вот «Супермен», сойдёт? — Сойдёт. Поразмыслив ещё немного, пока идёт заставка, Каз ложится на бок и устраивает голову у Роллинса на коленях. Тот молчит сначала, ничего не делает, а потом мягко ворошит пальцами влажные волосы Каза.