Ты в порядке, Каз?

Открыв утром глаза, Каз будто просыпается в новой реальности — в той, где он не знает, кто он и что его ждёт сегодня. Жертвой подобного вакуума раньше он был только в недели после катастрофы, когда вся жизнь развернулась до размеров необъятной бесконечности, а сам он — уменьшился до крохотной, едва видной точки, не способной постичь ни прошлое, ни будущее, ни смысл — ничего. Всё, что он мог — это быть здесь и сейчас, выполняя одну маленькую задачу за раз: умыться, одеться, пойти туда, куда ему скажут, сделать то, что ему скажут. Поднять руки, опустить руки, дышать, не дышать. Съесть, что требуется. Сесть, встать. Каз отвоёвывал власть над действительностью постепенно, годами, незаметными, микроскопическими шажками, кирпичик за кирпичиком, пока наконец не добился того, что люди называют «нормальной жизнью». Он мог планировать, мог без острой боли оглядываться назад, мог ставить цели и достигать их, весьма детально представляя перспективу. И вот он лежит в своей постели, вновь дезориентированный, охваченный пониманием, что вся его перспектива оказалась иллюзией и отправилась в мусор. Рубашка, которую Роллинс оставил, уходя вчера, лежит рядом. Каз не смотрел, как тот раздевался — отвернулся, потому что было ясно, что к виду полуголого Роллинса он совсем не готов. Воображение и так делало свою работу — Каз представлял, как рубашка соскальзывает с плеч, представлял веснушчатую кожу, рыжие волосы на груди и руках, как блестит золотая цепочка у Роллинса на шее, изгибаясь в ключицах. Против воли Каз думал о его сосках — вздохнёт ли Роллинс, если провести по ним пальцами, будет ли ему приятно? Пойдёт ли мурашками его кожа, как у самого Каза, отзовётся ли прикосновение слабой дрожью, сладким холодком в конечностях, в груди, в животе. Приоткроет ли Роллинс рот, станет ли глубже его дыхание… Это не те вопросы, какими нужно задаваться в адрес человека, которого ты попросил об усыновлении. Совершенно точно не те. Голова кружилась; Каз поставил себе окончательный диагноз: псих. Он слышал шорох одежды, слышал, как легла на кровать рубашка. Она пахла Роллинсом так сильно, что, оставшись один в темноте, засыпая, Каз не мог ничего с собой поделать. Тело, в отличие от Каза, точно знало, что ему нужно. Это неправильно, это гадко. И это сильнее его.

***

На кухне он застаёт сразу всех. Каз готов спорить, они специально тянули с завтраком, чтобы поймать его и допросить с пристрастием. Чувства Каза — это смесь безразличия и свободы; теперь, когда он пал так низко, как только возможно, его больше не волнует, посмотрят ли на него косо. Пусть даже Инеж. Плевать. — И что это было вчера? — задавать проблемные вопросы, очевидно, уполномочен Джаспер. Каз наливает себе кофе, берёт из хрустящего бумажного пакета булку. Жуёт её со странным любопытством, будто всю жизнь до этого сидел на диете, а теперь получил разрешение попробовать что-то запретное. Он вообще не думает о том, чтобы уклоняться от вопроса. Он только прожуёт булку. — Роллинс готов меня усыновить, — говорит он. Булка хороша. Может быть, даже стоит взять вторую. Нина поворачивается от плиты, на которой жарит яичницу, Матиас прекращает нарезать сыр. — Мы ждём продолжения этой шутки, — Нина поводит лопаткой. И впрямь, почти весело. Каз смотрит на неё. — Продолжение: я пойду на это. — Ха! — безумный смешок принадлежит Джасперу. Каз готов к тому, что последует. Он заранее знал, что сначала не поверят, когда поверят — не поймут; он приготовился к осуждению, злым пророчествам и даже, наверное, уговорам. Он знает, что они правы: эта идея — больная насквозь. И Казу всё равно. — Ты не шутишь, — бормочет шокированная Нина. Инеж просто молчит. Сначала смотрит на Каза, потом отводит взгляд. — А можно нам тоже? Можно он всех нас усыновит? В конце концов, мы столько лет копали под господина Роллинса, что он нам уже как родной! — Джаспер ёрничает, сбитый с толку, но потом вдруг его охватывает праведное возмущение. — Сдурел?! Каз садится на свободную табуретку, вытягивает больную ногу, пьёт свой кофе. — Ну давайте, расскажите мне, какой я ненормальный. — А так и есть! — гневается Нина. — Яичница сгорит, — тихо замечает Инеж. Она оттесняет Нину от плиты и забирает у неё лопатку. Джаспер, откинувшись на спинку стула, трёт пальцами голову, словно приток крови позволит ему постигнуть мотивы Каза. — Тебе это вообще зачем? Опять что-то придумал? Хочешь отжать у его сына наследство? — Нет. — Тогда я не понимаю. Бред какой-то. — Он спас мне жизнь, — отстранённо настолько, что сам верит в своё безразличие, произносит Каз. — Может быть, я всегда хотел, чтобы… — Чтобы что? — перебивает Нина. — Ты десять лет ненавидел его до трясучки, а теперь он станет твоим добрым папашей? — Согласен, — поднимает руку Джаспер. — Логики ноль. Если только это не план, о котором мы не знаем. И, если позволите, я бы предпочёл узнать. — Это не план, — спокойно отвечает Каз. Нина распахивает и без того круглые глаза, таращится на него, словно на инопланетянина: — Тогда что? Ну объясни. Не знаю, чем он тебя так очаровал, но, Каз, эта хрень не решит твоих проблем! — Это его дело, — вдруг подаёт голос Матиас, взяв Нину за локоть. — Что? — выдыхает она. — Ты серьёзно? Просто наблюдать? Всему есть предел! — Это его дело, — повторяет Матиас. — Не наше. И Нина, набрав воздуха, но так ничего и не сказав, закрывает рот.

***

Избавившись от работы и материалов, сопряжённых с расследованием, Каз находит свою комнату непривычно пустой. Он мог бы и дальше создавать видимость того, что занимается чем-то важным, но больше не хочет пудрить мозги самому себе. Он — не гений, не мститель из героического кино, он всего лишь восемнадцатилетний парень, готовящийся поступать в университет. Не тот, кто раскопает правду, не тот, кто изменит мир, не тот, кто может наказать зло и поднять с колен угнетённых. Ему бы себя удержать в вертикальном положении для начала. Поэтому Каз садится за стол и готовится к первому экзамену, как будто ничто другое не имеет значения, как будто он — просто человек, у которого нет и не было ни великой миссии, ни страшных замыслов. В приоткрытое окно суёт нос Кеттердамская весна — совсем не та, что в Лиже. Они словно две девчонки из разных миров: обе одинаково юные, но одна — румяная и мягкая фермерская дочка, а другая — диковатая бродяжка с улицы. И всё же ясно: зима не вернётся, оттеснённая тёплым молодым дыханием и жаждой природы проснуться. Сухое и ломкое станет живым и сочным, серое — ярким, туман отступит и откроет небо, на котором обнаружатся, о чудо, звёзды. Дождь не будет резать, как лёд; ветер, раньше пронизывающий до костей, станет ласкать кожу, словно никогда и не был смертельно холодным. Какое бы Каз ни чувствовал родство с зимним Кеттердамом, сейчас, окутанный благодатью весеннего воздуха из окна, он готов признать, что зима ему вконец осточертела. Первый экзамен через три дня — керчийский язык, и у Каза никогда не было с ним проблем. Он бы сочинил сотню безупречно грамотных обвинительных речей для Роллинса и ни разу не повторился. А затем придумал бы столько же оправдательных. Он знает, как быть точным до последней запятой, знает правила и исключения — и никогда не был в состоянии применить их в адрес того, кто больше всего этого заслуживает. Может, и вправду стоило бы написать ему письмо. Длинное, обстоятельное. Повторив все билеты, Каз не думает об экзамене. Он думает только о том, что через час ему встречаться с Роллинсом.

***

Роллинс впервые опаздывает, и Каз, сидя за пустым столиком, чувствует себя дураком. Необходимость смотреть по сторонам и быть в курсе происходящего не позволяет ему уткнуться в телефон, как другим. Отдав всё своё внимание просмотру видео про котиков, ты не заметишь, как на тебя несётся грузовик. Каз давно понял, что коты — это зло. Роллинс предупреждает о задержке сообщением и просит дождаться, но Каз всё равно слабовольно обдумывает возможность сбежать. Не придётся объясняться за вчерашнее, не придётся обсуждать вещи, которые стыдно повторять вслух, не придётся смотреть Роллинсу в глаза и чувствовать себя ничтожным. У Каза Бреккера был бы на этот случай план, но Каз Бреккер в бессрочном отпуске. План пришёлся бы очень кстати, да… И Каз, продираясь сквозь хаос блуждающих мыслей, начинает накидывать варианты развития событий. Возможные реплики, возможные ответы, подготовиться к неприятным словам, которые могут быть сказаны — это успокаивает. — Привет, — Роллинс, появившись сбоку, вскользь касается его плеча и садится напротив. — Застрял в Торговом совете, но теперь я весь твой. Он привычно улыбается своей победной улыбкой, будто ничего неловкого вчера между ними не происходило, он одет в бордовый костюм с ослепительно белой рубашкой, он благоухает, но припухшие глаза выдают, что Роллинс мало спал сегодня ночью. «Я весь твой», и у Каза слабеют руки. — Привет. Всё ещё непривычно говорить с ним на «ты», всё ещё хочется спрятаться за деловым, холодным «здравствуйте», но Роллинс раздевался в его комнате, какое уж тут «здравствуйте»… — Ничего не заказывал? — удивляется Роллинс, глядя на пустой стол. — Нет. — Вот это выдержка. А я страшно голоден. Поедим? Роллинс принимает от подоспевшего официанта меню и бегло просматривает его, не откладывая заказ в долгий ящик, будто стремится поскорее покончить с формальностями. — Зелёный салат и сулийский ягнёнок. И бокал любого красного на ваш вкус. Процесс выбора кажется Казу неоправданной тратой ментальных ресурсов, поэтому он просит то же самое, но без вина. Роллинс почему-то улыбается. — Как дела? — интересуется он, когда они остаются одни. Более идиотский вопрос и вообразить сложно. В самом деле? Как дела у Каза? Фантастическая нелепость. Ну уж нет, пусть Роллинс сам попадётся в свою же ловушку, и Каз возвращает вопрос ему: — А у тебя? Пекка, однако, не теряет равновесия. Он усмехается, устало морщится: — Сложно всё. Полночи не спал, думал, как нам быть и что вообще происходит. Пульс Каза срывается с места в пропасть, потому что дурацкая обезоруживающая откровенность Роллинса каждый раз вышибает почву из-под ног. Пора бы уже привыкнуть, но привыкнуть к такому сложно. Казу комфортно в общении через сто слоёв брони — Роллинс всю броню игнорирует. Он, видите ли, думал, как им быть. Думал, что происходит. Он думал о них. — И что надумал? — Каз не хочет говорить, он хочет слушать. Ему надо знать, что в голове у Роллинса и с чем он уйдёт с этой встречи. Роллинс пытливо смотрит в зал, будто в поисках подсказки, потом переводит взгляд на Каза. — Мне трудно тебя понять. Два месяца назад ты шипел на меня и подозревал во всех преступлениях, а теперь… — Он словно собирается с духом, чтобы назвать вещи своими именами. — Правда хочешь, чтобы мы были семьёй? У Каза перехватывает дыхание и вспыхивают щёки, и он надеется, что лицо его краснеет не слишком резко. Семьёй… — Да, — сухо отвечает он, выдерживая взгляд Пекки. — Зачем тебе это? Наверное, приходить сюда было дрянной идеей. Каз словно стоит у стены перед расстрелом. Теперь, когда всё так плохо, пора ли начать говорить правду? Пора ли отдать свою душу в руки того, кто может уничтожить её окончательно? Да и осталась ли у Каза душа? Если судить по ощущениям, вместо неё — одни кровавые клочки, которые не подлежат восстановлению. Зачем ему быть семьёй с Пеккой Роллинсом? Зачем? Каз невидящим взглядом рассматривает скатерть. — Когда меня поселили в приют, я думал, ты просто не знаешь об этом. Думал, что ты пришёл в больницу, а меня там уже нет, что ты искал и не смог найти. Чушь такая… — Каз усмехается, не веря собственным словам, не веря, что хоть кто-то на этом свете может быть настолько наивным. — Но я ждал, что ты выяснишь, где я, и придёшь за мной, придёшь и скажешь: «Я забираю этого мальчика с собой». Я хотел этого и ждал каждый день. Пекка слушает внимательно, и, встречаясь с ним глазами, Каз не может вынести того, как Роллинс на него смотрит. Смотрит так, будто Каз ему не чужой, будто тот мальчик, который мечтал и верил — не чужой. — И это до сих пор так? — спрашивает Роллинс, когда пауза затягивается. Неужели внутри ещё осталось чему гореть? Каз был уверен, что выгорел дотла, но что-то жжёт нестерпимо, жжёт до боли с самом центре груди и в горле. Разве можно ответить «да»? Разве можно остаться совсем без защиты? — Вот это самомнение, — фыркает Каз. — Думаешь, я ждал тебя всю жизнь, пока ты не соизволил явиться? Роллинс улыбается: — Было бы очень романтично. Никто никогда не был мне так предан. Он улыбается — и Каз готов простить ему всё. Все годы одиночества и разбитых надежд. Какой же он жалкий — легендарная сила Каза Бреккера не стоит ржавого крюге. Роллинс какое-то время молчит, крутя в руках пустой бокал. Пусть Каз никогда не сможет их коснуться, но смотреть на его руки никто ему не запрещал — и он смотрит. Фантазирует, как мог бы переплести с ним пальцы. Роллинс близко, рядом, этот столик такой маленький, что, вытяни Каз руку, смог бы дотронуться… Только дальше что? Роллинс снова отшатнётся, снова велит ему уйти, а потом сделает вид, что ничего не было. Каз хочет заглянуть ему в лицо и спросить прямо: «Ты видел, что со мной делает твоё присутствие?» Каз под дулом пистолета не сможет задать этот вопрос. Хрупкое равновесие лучше, чем всё потерять. Каз ещё не уверен, но думает, что это могло бы им стать — хрупким равновесием: они подписывают бумаги, они обедают раз в неделю, Роллинс оставляет ему свои рубашки и возможность смотреть на его руки, потому что знает, что Каз неизлечимо болен. Этого мало, но оно нерасторжимо. Критически недостаточно, но безмерно много: Роллинс уже никогда не бросит его насовсем. Это «не то, чего хочет он». Так он сказал. И Каз знает, что худшее ещё впереди — чувство, что он навязался тому, кто об этом не просил, — и Каз знает, что будет жалеть об этом. Но эту цену он заплатить готов. — Процесс наверняка будет не быстрый, — Роллинс возвращается к разговору, посерьёзнев. — У тебя будет шанс передумать. — А у тебя? — Для себя я решил. — Что именно? — Я сделаю то, чего ты хочешь. — Вот так просто? — Кто сказал, что это просто? — Роллинс усмехается, и Казу мерещится в его глазах грусть. — Это сложное решение. Он говорит об этом так, словно дело и правда решённое. Каз не понимает. Он ждал, что Роллинс станет отговаривать, ждал вразумляющих речей, утешений и обещаний, что однажды у него «будет своя, настоящая семья». Роллинс не хочет его усыновлять, но почему-то ничего из перечисленного не делает. Каз сходит с ума от того, что не в силах влезть в чёртову голову чёртова Роллинса. — Зачем ты соглашаешься на это? — набрасывается он. — Зачем носишься со мной, срываешься в поездки, помогаешь? Зачем идёшь на мои условия? Почему? Хочешь, чтобы в газетах опять написали, какой ты благодетель? По телевизору показали в новостях? Роллинс изумлённо вскидывает брови, как если бы потерял дар речи, и Каз не унимается: — Ты ни разу не сказал, что тебе от меня надо, ни разу не объяснил, с чего вдруг стал такой добрый. — Да, чёрт возьми, что опять не так? — Роллинс выглядит неподдельно растерянным. — Разве это не то, о чём ты просил? — Я знаю, о чём просил, но понятия не имею, чего хочешь ты, — приходится сдерживать голос, чтобы не сорваться в жалобный крик. — В чём твоя выгода? Зачем ты делаешь всё это для меня, почему? — Гезен, да потому что это правильно! — умоляюще восклицает Пекка. — Потому что я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Какая, к чёрту, выгода? — Вот и я не знаю. — Упёртая твоя голова… — Роллинс хочет добавить что-то ещё, но в этот момент официант ставит перед ними салаты. — Ешь давай. А то накажу. — Входишь в роль? — Чем раньше, тем лучше, — огрызается Роллинс. — А то вдруг тебе не понравится. Каз хмурится и кусает губы, но всё-таки берёт вилку. Некоторое время они жуют в напряжённой тишине, и даже музыка, льющаяся из динамиков, вовсе не помогает атмосфере. Отодвинув пустую тарелку, Роллинс смягчается. Склоняет голову, примирительно глядя на Каза. — Я делаю всё это, потому что хочу, ясно? И, если помнишь, усыновить тебя я предложил сам. — В шутку. — Как последнюю меру. — Тебе не нужен ещё один сын, — упорствует Каз. Роллинс закатывает глаза и издаёт страдальческий стон. — Сил моих нет, — рычит он. — Я просто хочу поступить правильно. Я предлагаю тебе всё, что могу предложить, и все свои рубашки в придачу, если они тебе так нравятся. Роллинс замолкает, наблюдая за официантом, который подходит, чтобы поменять блюда. Сулийский ягнёнок восхитительно пахнет травами, но Казу слишком всё равно… — Я смогу жить с тобой? — Каз поднимает глаза; тело становится прозрачным, зыбким, невесомым, словно истрёпанные на ветру крылья бабочки. Маленький Ритвельд задерживает дыхание. — Я буду рад, — отвечает Роллинс.