Глава четвёртая: Не слушай никого, Сакура
3 февраля 2024 г., 17:17
Погода расщедрилась на нулевую температуру и тусклое солнце с перистыми облаками высоко в небе, но пронизывающий до костей ветер портил все хорошие впечатления, обветривая щёки и носы, что порозовели ещё спустя несколько минут пешей ходьбы до того, как они сели в автобус. В этом году конец осени вышел холодным.
— Юн Джин будет приносить еду Сакуре? — спросила неожиданно японка, развернувшись лицом к девушке, прежде чем войти в здание, на что Хо недоумённо хлопнула ресницами.
— Конечно, — ответила русая, улыбнувшись, и провела рукой по сакуровской спине.
И в этот момент японка до непривычности выпрямила спину, как не делала раньше, ведь всегда сидела, скрючившись в маленький комок, от чего можно было увидеть — и почувствовать — все девичьи позвонки и рёбра. Ощущение не из приятных, наоборот, такое пугало Юн Джин, и именно поэтому вскоре она купила японке корсет, чтобы не горбилась, но та никогда не надевала его.
Помимо него, она так же приносила еды, оставаясь у Сакуры на время посещения, и как жаль, что оно длилось лишь каких-то полтора часа. За упущенное время японка могла сблизиться с одной очень приставучей пациенткой — Хон Ын Чэ, которая постоянно ошивалась вокруг Сакуры, смотря на неё своими большими оленьими глазками, уж больно похожими на влюблённые.
И это сильно выводило из себя Хо, считавшей своим непременным долгом отлепить младшенькую от японки, поэтому, если разрешали врачи, раз в неделю забирала её с собой в город, прекрасно проводя время друг с другом.
В один из дней посещения светловолосая не обнаружила Сакуру в палате и недоумённо оглядела вновь аккуратно заправленную койку.
— Пациент Мияваки сейчас у нейропсихолога, — ответил работник центра, которого Юн Джин не заметила сразу, когда вошла, — она вернётся буквально через минут пятнадцать, может, даже меньше.
Поблагодарив выходящего из помещения мужчину, девушка вытащила из пакета контейнеры с домашней едой, которые передала госпожа, и расставила на небольшом прямоугольном столе, за которым они вместе обедали. Удивительно, что здесь японка не проявляла своей «привычки» кушать в одиночестве, хотя это, возможно, из-за того, что она и так была в палате одна.
В помещение кто-то неожиданно и весьма резко вошёл, от чего юница вздрогнула и медленно, с опаской повернулась в сторону двери.
— А ты что тут делаешь? — бесцеремонно спросила гостья, скрестив руки.
У Хо от сердца отлегло, из-за чего она выдохнула, но взамен лёгкому испугу резко пришла неприязнь. «Ведёт себя слишком заносчиво для аутиста», — подумала русая, хмыкнув и не собираясь отвечать. Но, видимо, такой исход событий был явно не по нраву Хон, раз она обошла стол, встав напротив Юн Джин, и нахмурила брови, замолчав и сверля девичью макушку.
— Нужно отвечать, когда тебя спрашивают, — буркнула Ын Чэ, не дождавшись какой-либо реакции от не обращающей на неё внимания девушки, продолжавшей расставлять столовые приборы. — Она ещё и игнорирует меня, — усмехнулась гостья, откинув чёрные волосы назад. — Йа, ты слышишь меня? — Хон стукнула кулаком по столу, и пусть её руки были маленькими, но звук получился громким и сильным, от чего звякнули близстоящие стаканы, а терпению юницы пришёл конец.
— Хватит, Ын Чэ, — со вздохом положив ложки, обратилась Хо, борясь с желанием придушить гостью и затем сбросить с четвёртого этажа, чтобы её тело разлетелось по всему асфальтовому покрытию, а кровь огромной алой лужей растеклась вокруг. — Ты надоела мне своими дурацкими претензиями, мол, мне нельзя дружить с ней, выводить на улицу, вместе кушать, веселиться, да вообще видеть её! — ненароком прикрикнула светловолосая, не сдержав начавших бушевать эмоций. — Отстань от нас. Неужели ты не понимаешь, что не интересна Сакуре? — вопросила Юн Джин, уперев руки в бока и изогнув бровь.
— А сама-то? — не струсив, напала в ответ Хон, подобно маленькой, но ядовитой змейке, изворотливо петляющей вокруг шеи жертвы, чтобы сильно сдавить, впиться клыками и убить. — Ты ведь никогда не сможешь быть с Сакурой. Она аутистка, а ты нормальная. Между вами огромная пропасть, куда ты или она свалитесь, если попытаетесь приблизиться друг к другу. Люди вокруг будут косо смотреть на вас. Не боишься быть осуждённой в чужих глазах? — девичьи глаза ярко блеснули из-под чёлки, а губы скривились в ухмылке. — Ты такая же, как и остальные, обманчивая и лживая. Поиграешь с Сакурой, как с куклой, а потом, когда она наскучит, ты просто выкинешь её, как ненужный мусор. Вы все так делаете, и не смей отрицать.
Слова Ын Чэ, как яд, обжигали кислотой, разъедая всё на своём пути, а именно душу девушки, медленно, но верно убивая без возможности получить противоядие. Голова вдруг начала сжиматься, отдаваясь болью в висках. Однако юница сделает всё, что в её силах, чтобы доказать иное, что она и Сакура могут быть вместе, несмотря ни на что и ни на кого.
— Ты так хорошо разбираешься в нормальных людях, можешь сказать, какой человек, лишь мельком взглянув на него, а Сакура даже не в состоянии говорить про себя не в третьем лице. Я уже молчу про то, что она могла бы сказать о том, что она хочет, что делает, что чувствует. Разве не такими должны быть аутисты?
Хо давно заметила странности в поведении Ын Чэ, неприсущие для обитателей реабилитационного центра. Уж слишком она активная, звонко смеющаяся, дружелюбная и до тошнотворности приторно милая, всех знала, со всеми дружила, — и пациентов, и работников, между прочим, — хорошо следила за собой, пускала весьма колкие фразочки, как несвойственно для часто заикающихся поневоле больного разума аутистов.
Оленьи глазки вмиг растеряли весь праведный огонь, которым смерили недавно русую, вместо них читалась паника, вот как они забегали по полу, лишь бы не встречаться с немигающим взглядом Юн Джин, упершейся ладонями в стол и изучающе оглядывающую Хон.
— Ын Чэ, ты правда страдаешь аутизмом? — девушка, видимо, попала в яблочко, вопрос застал младшую врасплох: взгляд стал больше блуждать, а пальцы затеребили юбку однотонного желтоватого платья в мелкую ромашку. — Так и знала. Не могло же быть, что ты, будучи такой острой на язык и шустрой, имела какие-либо отклонения, — юница замолкла, специально сделав паузу, чтобы Хон посмотрела ей глаза и честно ответила. — Что ты тут делаешь?
— Я… я лечусь, — раздалось неуверенно и тихо, подтверждая слова старшей.
— Ложь, наглая ложь, — Хо тяжело вздохнула, а плечи сильно насупились, словно на них были небесные весы со всеми деяниями младшей, и плохие явно перевешивали добрую часть, от чего становилось печально, ведь Ын Чэ правда могла бы быть искренней и очень любимой кем-нибудь, если бы перестала беспричинно и много врать.
Но Хон отрицательно замотала головой из стороны в сторону, не соглашаясь, а в уголках её глаз начали скапливаться солоноватые капли, грозя тут же упасть на светлый чистый пол.
— Что тебя держит здесь, Ын Чэ? — русая взглянула прямо в глаза младшей. — Или кто?
— Сакура, — послышался тихий ответ в мертвенном молчании обеих, — я люблю её. Очень сильно. Каждый раз, когда я вижу её, у меня замирает сердце. Все мои мысли заняты ею, ни минуты покоя. Мне нравится сидеть рядом с Сакурой. Нравится смотреть на неё. Нравится дотрагиваться до неё, — Ын Чэ и не заметила, как её руки стали нервозно перебирать собственные пальцы, а голос стал выше и громче.
— Ты не любишь Сакуру, — бесцеремонно перебила русая младшую, обойдя стол и встав напротив неё. — Открой глаза и посмотри на себя со стороны: ты говоришь, что любишь, но единственное, что я слышу, это «нравится». Ты путаешь любовь с подростковой влюблённостью. Ты ещё слишком мала для настоящей любви и вообще отношений, — Юн Джин сжала в ладонях девичьи плечи, нахмурив брови и став ещё более серьёзной. — Скоро всё пройдёт и ты бросишь Сакуру, поняв, что и на миг не испытывала к ней чувств, а она разобьётся. Её симптомы могут ухудшиться, она вновь замкнётся в себе, но теперь сильнее, глубже и надолго, если не навсегда. Её матери станет плохо, потому что она очень сильно переживает за дочь. Тем более она уже не в том возрасте, когда можно перенести различные болезни без серьёзных последствий. Мне будет плохо, потому что я, не ты, буду видеть разбитую Сакуру каждый божий день, ведь не смогу взять и оставить её в таком положении с горем пополам, — девушка пыталась воззвать Хон к светлому и всегда нужному, надеясь, что таковой у второй имелся, особенно сейчас, иначе юница правда не сдержится от заманчивой идеи воплотить свою недавнюю фантазию в реальность.
Сдерживаемые слёзы скатились вниз по щекам, а тело Ын Чэ лихорадочно затряслось мелкой дрожью, которую выдавали трясущиеся руки. Губы Хон, как у рыбки, то открывались, то закрывались, но так и не смогли что-нибудь ответить замолчавшей старшей.
— Нет! — лишь выдавила из себя истерично Ын Чэ, запустив пальцы в копну собственных волос, из-за внезапного оказания в безысходности перед реальностью, о которую резко и сильно ударили.
Хон не стерпела давления, убежала в слезах, чуть не сбив возвратившуюся с посещения нейропсихолога Сакуру за дверьми, которая, казалось, не поняла ничего — или не придала значения, — и спокойно прошла в комнату, сев за стол. Хо застыла на месте, вцепившись в дверное окошко немигающим взглядом, а совесть тук как тут забила в звоночек, говоря, что доведение маленькой школьницы до слёз и истерики не входило в список дел, которые она намеревалась сделать в ближайший год уж точно.
— Ын Чэ говорила с Юн Джин, — заговорила, как обычно, громко и медленно мгновение спустя Мияваки, но светловолосая никак не отреагировала, не в силах даже кивнуть или угукнуть. — Ын Чэ говорила с Сакурой. Говорила, Юн Джин плохая. Юн Джин не хочет дружить с Сакурой, потому что Сакура не такая, как все. Говорила, Юн Джин бросит Сакуру, поэтому Сакура должна бросить Юн Джин первой и быть с Ын Чэ, потому что Ын Чэ хорошая.
Если бы девушка сейчас, как японка, кушала, то определённо поперхнулась рисом, да так сильно, что задохнулась, но, видимо, небеса решили уберечь её, раз она лишь вздёрнула брови в удивлении и широко раскрыла глаза, медленно, как в замедленной съёмке, повернувшись. Сколько же плохого эта девочка наговорила Мияваки в отсутствие Хо. Выходило, что совесть светловолосой зря волновалась, а даже наоборот.
— Но Сакура не бросит Юн Джин, — продолжила японка, ковыряя кимчи палочками, — Юн Джин хорошая. Она приносит Сакуре еду. Юн Джин кормит Сакуру. Юн Джин всегда рядом с Сакурой. Юн Джин смотрит за Сакурой. Юн Джин заботится о Сакуре, — с запинками и явной трудностью в голосе произносила Мияваки, усиленно думая.
Могла ли девушка считать простые, немного несвязанные одной конкретной мыслью фразы японки как рассказ о её собственных чувствах, небольшое откровение, обнажающее то, что у неё в сердце, несмотря на проблемы с этим из-за аутизма? Однозначно да, вот и заслезились глаза юницы, а взор стал расплывчатым, но даже так Хо смогла пройти к Мияваки и крепко обнять, тепло гладя по спине.
— Юн Джин плачет. Почему Юн Джин плачет? — японка похлопала длинными ресницами, склонив голову набок. — Сакура обидела Юн Джин?
От того, насколько мило сейчас выглядела Мияваки, у девушки на губах расцвела улыбка, а ладони быстро стёрли слёзы рукавом верхней одежды.
— Не слушай никого, Сакура, — всё, что ответила Хо в порыве счастья от понимания, что японка сделала хоть и маленький, но весомый шаг в борьбе с аутизмом.
