Не слушай никого

      Юн Джин стояла около небольшого кафе и сверялась с адресом, скинутым ей госпожой Мияваки. Она точно пришла куда нужно или свернула где-то не туда? Но ответ появился тут же в виде старшей, выходящей из заведения. Увидев девушку, она улыбнулась, являя девичьему взору милые ямочки на щеках.       — Юн Джин, привет, — женщина помахала, неспешно подходя.       — Здравствуйте, аджумма, — юница низко поклонилась.       — Зови меня просто тётей, — сразу же исправила госпожа, пока улыбка становилась шире и ярче, и, казалось, даже солнце, невысоко поднявшееся над горизонтом в силу почти зимнего сезона, не могло сравниться с ней. — Ты как раз вовремя, обед уже готов. Идём, — небольшой жест старческой руки, и Хо последовала за женщиной.       Они обошли кафе со стороны и поднялись по лестнице, в квартиру, в которой стоял дурманящий запах домашней еды, от чего вдруг заурчало в девичьем животе, заставив русую стыдливо опустить голову и надеяться, что аджумма этого не слышала.       — Проходи, — махнула женщина на стол, а сама ушла в другую сторону.       Юн Джин покрутила головой, невольно оценивая обстановку. Небольшое помещение, соединяющее кухню и гостиную; везде светло и уютно благодаря кремовым стенам и минимализму в интерьере. По всей квартире расставлены горшки с зелёными растениями, а самое большое — лимоновое деревце, — стояло в углу около большого кофейного дивана, перед которым был поставлен низкий столик, полностью заставленный разными блюдами.       Большая сковорода с дак поккым таном, тушёным цыплёнком и овощами в остром соусе; кальби, свиные рёбрышки; отварной рис; много маленьких тарелок с кимчи, ферментированной капустой, дайконом, японской белой редькой, камдича, маринованным картофелем в соевом соусе; а также пряные шисо, слегка лимонные на вкус листья кунжута, без которых не обошёлся бы ни один обеденный стол. От одного вида у девушки вновь заурчало в животе, а обоняние обострилось и почуяло аромат наваристого супа, который приносила госпожа Мияваки в кастрюле и затем поставила в центр.       — Давай, садись, — вновь сказала она всё ещё стоявшей у прохода юнице, разливая бульон по двум мискам — для неё самой и гостье, которая наконец повиновалась словам старшей.       Черпнув ложкой риса, Хо чуть опустила её в говяжий суп, а затем съела, мысленно мыча от удовольствия. Еда оказалась на вкус такой же аппетитной, как и на вид.       — А Сакура не будет кушать? — бросила светловолосая как бы невзначай спустя почти полчаса, будто вспомнила лишь сейчас, но желавшая спросить об этом ещё с самого прихода.       Женщина, только положившая в рот обёрнутую в лист свинину с кимчи и рисом, сперва прожевала, а затем ответила с горечью в голосе, к которой вроде бы привыкла, но боль в сердце всё ещё пульсировала:       — Она не любит есть за столом, да и вообще выходить из своей комнаты, — долгий взгляд уставился на белую деревянную дверь позади Юн Джин. Повернувшись к себе, госпожа стала ковырять палочками в пиале с рисом. — Но раньше она была другой.       Последовал тяжёлый вздох и молчание. Неловкое для девушки и тягостно-успокаивающее для Мияваки-старшей.       — Сакура стала чудом для нас, ведь родилась очень поздно, когда мне было сорок два года, а моему мужу сорок семь, — вдруг начала рассказывать женщина, уставившись в одну точку немигающим взглядом. — В детстве она росла наравне со своими сверстниками. Была любопытной, весёлой, шумной и непослушной, что мы и не задумывались о плохом, а стоило бы, — госпожа отвела свои тёмные глаза, дабы проморгаться и убрать накатившуюся влагу. — Длительная задержка речи насторожила нас, и мы решили обратиться к врачам. Они сказали пройти полное обследование, на котором обнаружилось, что у Сакуры аутизм, — сил больше не хватило, воля сдулась, веки закрылись, а одинокая слеза покатилась по бледной морщинистой щеке, которая раньше растягивалась в настолько доброй улыбке, что нельзя было поверить о большом горе, сломившем хозяйку. — Из-за этого я развелась со своим мужем. Мне пришлось самой растить дочь, пока она с каждым днём становилась непохожей на других, и дети сторонились её. Сколько раз мы меняли детский сад, школу и квартиру. Конечно, были ребята, которые хотели дружить и играть с Сакурой, но их матери тут же прибегали и отгораживали своих детей от моей. Ещё и ругали, что нельзя выпускать в общество «неправильных», — старческий голос дрогнул, стихая под конец.       Юница молчала и обдумывала слова аджуммы. Сколько же боли испытала семья Мияваки всего лишь за небольшое отличие Сакуры от других? Прежние лёгкость и радость, с которыми Хо пришла на обед, скатились вниз, в подножие грусти и печали.       — Я тогда так устала, — послышался в абсолютной тишине шёпот, — а видеть, как моя девочка страдает, было для меня труднее всего. И мы переехали из Японии сюда, в Южную Корею. Жизнь наша не облегчилась, но осуждения сошли на минимум. Сакура училась в школе хорошо и после школы поступила в университет на скульптора. С отличием окончила его и стала работать в доме культуры. Не обошлось, конечно, без моей помощи. Пришлось побегать от одного врача к другому ради справки о том, что она в состоянии работать и учиться и что она не опасна для общества. Но ты же знаешь, как люди боятся тех, кто отличается от их самих, — да, русоволосая знала, и Чэ Вон прекрасный тому пример. — Вот и начальство не доверяло Сакуре и всячески обделяло, не давая заказов. А сама я, как видишь, имею небольшую кофейню под квартирой, чтобы в кармане было немного лишних денег.       Казалось, рассказ закончен, больше не о чем говорить, и Юн Джин сейчас надо было бы придумать новую тему для обсуждения, дабы не есть в длительном молчании, но женщина продолжила, видимо, набравшись ещё немного сил.       — Два года назад один врач, у которого мы были на приёме, посоветовал нам реабилитационный центр для аутистов, с помощью которого больные хоть и не выздоравливали, но могли приспособиться к современному миру, подстроиться под его нормы и не выделяться, — простая помощь от медика, но у девушки возникло отвращение от последних слов. Как можно так сказать матери? — Я долго не решалась отдавать дочь, но огромное желание увидеть улыбку на родном лице взяло своё, и вскоре она отправилась туда. Но в центре она не смогла побороть симптомы болезни или обрести друзей, что очень расстраивает меня.       Мияваки-старшая смахнула слезу и улыбнулась как не бывало, будто она сейчас и не рассказывала о плохом.       — Я, наверное, надоела тебе со своей болтовнёй. Весь обед слушала меня, — женщина посмеялась, но тут же стихла, вставая, — уберу, пожалуй, со стола.       Вскоре вся грязная утварь была сгружена в раковину, а стол начисто вытерт тряпкой, став блестеть на свету. Юница изучающее взглянула на аджумму исподлобья. Та начала мыть посуду, время от времени шмыгая носом и быстро моргая, дабы не разреветься от вновь помянутой печали, которая накатила и на саму Хо. Надо было дать время госпоже успокоиться, но взять и просто так уйти некрасиво, да и к тому же светловолосая не принесла каких-нибудь гостинцев в ответ на гостеприимство и превосходный обед. Озарение пришло в тот момент, когда старшая, видимо, вспомнив о чём-то, от чего ударила себя по лбу, вытащила небольшой деревянный поднос-столик и поставила на него тарелки с едой, собираясь его поднять.       — Тётя, — обращение на вкус оказалось непривычным, но приятным, будто они давно знакомы и перешли черту знакомых, став ближе, — дайте мне, я отнесу, — девушка поспешно выхватила тяжёлую деревяшку из старческих рук. — Это ведь для Сакуры?       Женщина сперва пыталась вернуть свою вещь, но сдалась перед девичьим упорством, кивнув и указав, куда нужно идти, а потом возвратилась за мытьё, улыбаясь от мысли, что юница совсем непохожа на других и не боится её дочери.       Хо аккуратно постучала, но никто не отозвался, поэтому приоткрыла дверь, заглядывая в комнату, которая оказалась довольно тёмной, в отличие от гостиной.       — Сакура, можно к тебе?       В ответ лишь молчание, которое русая расценила как немое согласие, и медленно вошла, чтобы дать возможность японке выгнать её, даже если Юн Джин не хотелось уходить. Девушка поставила поднос на пол и включила свет, благодаря чему смогла увидеть Мияваки, которая оказалась сидящей за своим рабочим столом, но не замечающей её. Юница переставила поднос.       — Твоя мама приготовила очень вкусный обед. Попробуй.       Девичье внимание было привлечено. Сакура мельком посмотрела на еду, но её уста не разомкнулись для простого «спасибо» или «привет». Однако Хо не расстроилась и, сев на край заправленной кровати, стала ждать, но сама не знала, чего.       Вскоре японка отложила ручку и тетрадь, в которой упорно строчила, и пододвинула к себе суп, осторожно пробуя. Светловолосая улыбнулась и встала, дабы выйти и не мешать своим присутствием, но была остановлена рукой, схватившей её за запястье и тянущей назад. Юн Джин послушно села обратно, удивлённо хлопнув пушистыми ресницами. Мияваки обхватила лицо гостьи и, повертев в разные стороны, разглядывала её, а затем и вовсе замерла, глядя ровно в карамельные глаза, буквально нырнув в них целиком и полностью, сама того не осознавая. В таком положении они провели бесчисленные минуты, пока японка не заговорила.       — Ты принесла Сакуре еды, ты хорошая, — девушка впервые услышала голос Мияваки, и он оказался мягким и нежным, подобно сладостному сиропу с кофейным мороженым. — Приноси Сакуре кушать всегда.       Юница замерла, даже не дышала — вот насколько сильно её ошеломила японка. Но голова без ведома хозяйки кивнула, и Мияваки отошла, безмятежно возвратившись к трапезе, забавно причмокивая губами.       Однако ещё в тот день что-то подсказало, что Хо согласилась не зря, ведь в последующие полтора недели она очень сблизилась с аджуммой, подолгу разговаривая с ней обо всём на свете, — и неудивительно, что вскоре она стала как мать — и, самое главное, подружилась со слегка странной, но забавной и милой Сакурой, которая, как кажется светловолосой, сильно привязалась к ней и тому, что именно она приносила ей еды. И даже самой Юн Джин не верилось в реальность быстро развивающихся событий, будто это сон, от которого её могут лишить, разбудив, и поэтому ей не хотелось просыпаться.

* * *

      — Сегодня последний день, когда мы будем так сидеть, — выдала женщина в один из дней, когда они сидели за столом и уплетали принесённого девушкой жареного острого осьминога, запивая виноградным соком, а сама девушка с недоумением посмотрела на старшую, не понимая, что она имела в виду. — Завтра Сакуре нужно возвращаться в центр, так как время отдыха, на который я её брала, заканчивается.       Юница бросила быстрый взор на открытую дверь, где виднелась сидящая за рабочим столом и так же кушавшая Мияваки, и со вздохом повернулась обратно.       — Если сегодня последний раз, — начала Хо, пораздумав, как бы им хорошо и запоминающе провести день, — давайте сделаем его удивительным, — и улыбнулась, глядя на госпожу, на что она согласно кивнула.       Решив остаться на ночёвку, чтобы завтра утром не приходить в лютый мороз вновь сюда, дабы проводить Сакуру в центр, русая предложила устроить бьюти-вечер.       Найдя всё самое необходимое в собственной косметичке и позаимствовав у старшей, Юн Джин, взмахнув кисточками, создала очень красивый макияж, подчеркнув большие кукольные глаза японки стрелками и губы помадой вишнёвого цвета, и, сперва подпилив, накрасила ногти бледно-голубым лаком. А затем научила делать так же и саму Сакуру.       — Какое чудо! — воскликнула женщина, хлопнув в ладони, когда вошла в комнату дочери, где сидели, развалившись на полу, подстеленном одеялом, девушки.       Юница улыбнулась, вновь посмотрев на своё творение, — точнее, японку — и обернулась к стоящей на пороге аджумме.       — Тётя, я думаю, надо покрасить волосы Сакуры в синий, чтобы выделить её светлую кожу и карие глаза.       Мияваки-старшая внимательно оглядела дочь, вникая словам, и с нерешительностью согласилась, попросив выбрать неяркие оттенки. Обрадовавшаяся Хо мигом полетела в ближайший салон красоты, купила пачку краски и, вернувшись в мгновение ока и даже заслужив ещё похвалы от госпожи за шустрость, приступила к работе. Надев перчатки, светловолосая взяла в руки специальную кисть и аккуратными движениями нанесла уже приготовленную краску на всю поверхность волос, а затем оставила на время, чтобы впиталось. Затем Юн Джин помогла японке помыть голову, даже не испортив макияж — девушка изо всех сил старалась этого не допустить, ибо её усилиям пришлось бы кануть в безвозвратную пучину вод канализаций — высушила и уложила лёгкими волнами.       — Готово, — с победным облегчением выдохнула юница, уперев руки в бока.       Сакура превратилась из простой и неброской — хотя это далеко не так, ведь сумела же она привлечь внимание Хо — в невероятно красивую и привлекательную девушку теперь уже с иссиня-чёрными волосами, что явно не остались бы незамеченными на фоне не менее прекрасного личика.       Оставшийся вечер, который юницы провели за готовкой печенья и их съедением при просмотре документального фильма про одного из самых известных скульпторов, — очевидно, что кино выбрала сама японка — вскоре сменился на безоблачную и беззвёздную ночь. Госпожа, что отсутствовала почти весь день из-за работы, но навещавшая время от времени, застала очень славную картинку, вернувшись домой после того, как окончательно закрыла кафе. По телевизору уже показывали совсем другое видео, на столу стояли опустошённые тарелки и стаканы, но всея виновники — Юн Джин и Сакура — сладко спали на диване, причём первая крепко обнимала другую. Умилившись с девушек, женщина укутала их пледом, убрала посуду и отправилась спать сама, а фотография, которую она сделала первым делом, теперь стала украшать экран её телефона.