Дети Солнца открывают глаза

После Второй мировой войны Корея сменила «рабовладельцев» с японских оккупантов на советский и американских. Тридцать восьмая параллель продолжила разделять единый народ как вечное, несмываемое пятно. Моя мать, осознав, что в Северной Корее ей ловить больше нечего, бежала в СССР, как сделали многие люди, имевшие хотя бы небольшие, условные сбережения. Коммунисты помогают коммунистам. Даже если ты совсем не коммунист, лишь живёшь в коммунистической стране. Эта «коммунистическая страна» дарит тебе грязный ярлык покорного солдата, который готов положить жизнь на благо Партии и Вождя. А Вождь — личность, слишком сильно приближенная к Богу, даже если этот Вождь убил бесчисленное количество людей. Бога не судят, ведь так? Отец не уехал с нами. Наверное, он умер на войне. И я его совсем не помню, и мы ничего о нём больше не слышали, потому что моя мать — слабачка, которая была не готова бороться. Я не помню Корею, не помню войну, помню лишь страх матери, её быстрые сборы. Помню поезд, помню разрушенную кризисами и войнами Китайскую Народную Республику, такую же социалистическую, тоже с Вождём вместо Бога и бесконечным количеством запретов. Мне было лет пять. Кто помнит себя в пять лет? Остаются в памяти лишь размазанные картинки, смешивающиеся, словно кинофильмы, просмотренные друг за другом. Тогда плохое проходит, как проходит всё, что существует. Однако ещё не восстановленный СССР, послевоенный, разрушенный, бедный, не прошёл и не стёрся. Мне иногда кажется, что я теперь навечно зависима от него, он вписался в мою личность и никуда не уйдёт, словно я такая же бедная и разрушенная, только стремлюсь к чему-то далёкому, к какому-то счастливому, невозможному будущему. Всё-таки Москва не республики и даже не РСФСР. Москва — мой отдельный мир. Она скрывает всё плохое и заставляет выйти наружу хорошее: дружбу, братство и любовь. В Москве продолжали строиться дома, ремонтироваться архитектурные сооружения и дороги, руководство работало, пытаясь выкарабкаться из военной ямы. В Москве моему пятилетнему мозгу понравилось: было тепло и светло, чистая-чистая Москва-река светилась маленькими бриллиантами, а в центре было сказочно красиво, словно я попала в какую-то другую страну, где люди совсем не люди, а мир совсем не мир. Слишком чёткая кладка тротуара, выглаженная одежда и запах мыла — всё говорило о том, что эта реальность насквозь идеальна. Или пропитана ложью. Маме было безумно сложно выучить русский. Конечно, кириллица в корне отличается от иероглифов. Мы поселились в корейском районе Москвы, где все казалось мне знакомым: вывески были на корейском языке, люди говорили на корейском, еда подавалась тоже корейская и очень вкусная. Но теперь это не казалось родным, словно кто-то разорвал связь с бывшим домом навсегда. Мой детский мозг смог достаточно быстро — где-то после третьего класса — освоить русский язык, а корейский я забыла, кажется, совершенно полностью. Возможно, будь я хоть немного старше или, может, походи в школу и качественно поизучай грамматику и чтение, не забыла бы родной язык, но в условиях постоянного кризиса у моей матери не было времени заниматься моим образованием, гораздо важнее было выжить. Комнату мы снимали у милой старушки. Она была родом из какой-то республики, и я не запомнила, из какой. Эта квартира с высокими потолками досталась ей по родственным связям, потому что люди, жившие здесь, погибли во Вторую мировую. После Второй мировой Москва — единственное место, где ты, скорее всего, не умрёшь от голода, хотя этого тебе тоже никто не обещает. Просто живи и не надейся, что хоть когда-то будешь счастлив сильнее, чем сейчас. Я помню, в год, когда Сталин умер и старушка (конечно же, после того как с печальнейшим выражением лица походила вместе со скорбящими в шествии) устроила нам праздничный ужин, Корейская война тоже закончилась. И я не была ни счастлива, ни грустна. Почему-то стало всё равно. Но мама ещё долго плакала из-за того, что не может вернуться обратно: у неё ничего там не осталось. Примерно через год вышла «Оттепель» Эренбурга. В школу меня взяли еле еле. Мама на ломаном русском умоляла устроить маленькую нерусскую девочку в класс, а потом умоляла не судить строго за вечные ошибки. Русский я знала плохо. У меня получалось его учить, конечно, куда лучше, чем у мамы, однако многие элементарные слова я продолжала не понимать, потому сидела на уроках и считала облака за окном. Помогала мне хозяйка квартиры. Ближе к вечеру старушка садилась со мной за стол, показывала и объясняла все заново с помощью ассоциаций и картинок. Кажется, я ей нравилась, она всегда была со мной мила. Через несколько лет старушка умерла, и нам с мамой пришлось переезжать в другую квартиру. Тогда я ушла из своей школы и решила поступить в престижный лицей. К счастью, экзамены были сданы удачно, а Москва подарила мне возможность круто поменять свою жизнь. Москва никогда не спит, поэтому я тоже не сплю, лишь читаю стихи и жгу восковые свечи, а редкие автомобили продолжают с шумом проезжать за моим окном. Завтра я вновь надену коричневое платье, завяжу на спине бант из лент чёрного фартука, натяну на лицо улыбку, сяду рядом с девушкой, носящей красный платок на шее, и она вновь будет рассказывать мне свои заметки на полях учения Карла Маркса. А дальше день за днём, день за днём мои глаза будут потухать, а сердце жухнуть, и я умру молодой, как умирают все, кто родился слишком рано. Только не кладите на мою могилу красный платок. Откидываю голову на мягкую подушку, смотрю на свечу, отбрасывающую оранжевый свет на стену, а потом гляжу на свою потрепанную тетрадку. У моей милой длинные косы, Она пьёт дорогущий портвейн. Вместо сердца у милой розы, Заколи меня поскорей. Вновь вспоминаю красный платок. И захлопываю тетрадь.