Дети Солнца открывают глаза

«Столько просьб у любимой всегда! У разлюбленной просьб не бывает»

Я стою в кабинете директора и вижу Нин Ичжуо. Она забилась в самый дальний угол и пытается не плакать, но не может: слезы сами текут по щекам, сколько бы она их не стирала. Я в недоумении, передо мной надменное лицо директрисы и моя мать, стоящая на коленях. Она вновь умоляет. Вновь на ломаном русском. Я хочу спросить, что случилось, но слова застревают в горле. Я боюсь получить ответ. Мать видит меня и тянет за руку, заставляя упасть на колени рядом с ней. Я падаю, потому что не знаю, стоит ли делать что-то другое. — Мы взяли Вас, приютили рядом с лучшими детьми нашей страны, — продолжает директриса своим монотонным, раздраженным голосом. — Приютили капиталистку! Предательницу! Фашистку! Я задыхаюсь. Что происходит? Мать рыдает, трет одну руку о другую, как это было принято делать в Корее, склоняет голову ещё ниже. Я обращаюсь к Нин Ичжуо: — Ни-ни, что происходит? — мои руки опускаются на пол, а Нин отворачивается от меня к окну, игнорируя и вновь сгибаясь, кажется, от слёз. — Бессовестная! — В меня летят бумаги. — Как ты посмела распространять свои мерзкие идеи на территории моей школы? Я отмахиваюсь от листов с моим именем и встаю с колен. — В чем Вы вообще меня обвиняете? Директриса кидает в меня плакаты. «Дети Солнца, откройте глаза! Вам врут! Коммунизм — утопия! У вас есть шанс всё изменить!» Комната кружится перед моими глазами. — Постойте, но я не делала этого, — кричу и хватаюсь за голову руками, крепко держась за волосы и пытаясь хоть что-то понять. — Ещё и смеешь врать мне прямо в лицо? — Директриса краснеет. — Ещё скажи, что стихи Ахматовой ты не читаешь! — Стихи я, может, и читаю! Но ничего не распространяю и ни к чему не призываю, — пытаюсь оправдаться. — Нин Ичжуо сегодня рассказала мне совершенно другое. — Ударяет кулаком по учительскому столу. Я вновь смотрю на Нин, но она не смотрит на меня, держится за живот и дрожит, словно в лихорадке. Провожу ладонями по щекам. Мокрые. Я даже не замечаю, как плачу, слезы текут и разбиваются о ковёр в цветочек. Падаю на колени, чувствуя едкую боль. Она меня предала. Она предала меня за брата. Она предала меня за отца. Она предала меня за коммунизм и Партию. Я, оказывается, ничего о ней не знаю. Я, оказывается, ничего для неё не значу. Значу меньше, чем Партия. — Но я не делала этого, — шепчу, слова растворяются, ни до кого не доходят. Такая лицемерка. Так раздражает. Всегда была лицемеркой и останется ею на всю жизнь. Будет гнить и страдать, будет менять маски, будет последней дурой. Больше не будет моей. Я должна была знать. Должна была знать, что для лицемерки её Партия — это вся жизнь. Должна была знать, что лицемерка любит только на словах. Закрываю глаза. Плачу навзрыд под слово «исключена». Нин Ичжуо все ещё не может посмотреть на меня. Она гнется, словно подбитая птица. Я беру маму под руки, веду её на выход, вытираю рукавом платья слёзы. Мне ничего больше не остаётся, кроме как уйти. Возможно, я бы хотела потянуть за собой Нин Ичжуо. Возможно, я бы хотела рассказать всё, что знала, но не могу, потому что я не лицемерка. И если я люблю, то люблю искренне. Мы с мамой выходим на улицу. Снег начинает таять, весна наступает опять. Оттепель, тепло становится, но тело почему-то бьёт озноб. Нос не может дышать, лицо опухло от слёз, а сердце почти не бьётся. Я его больше не слышу. И никогда не услышу. Времени с того момента прошло много. Сейчас уже мне думается, каждый в итоге получает то, что заслуживает: большевики — власть, крестьяне — землю, Кеннеди — пулю. Хрущев заслужил отстранение, Берия — смерть. Народ заслужил свободу, потом народ вновь заслужил рабство. А я заслужила смерть. Пусть мне могилу воздвигнет Неизвестный.