Дети Солнца открывают глаза

Интересно, возможно ли прийти в конечном счете к коммунизму? Я постоянно задаю себе этот вопрос. Когда-нибудь люди дорастут до такой системы? Ведь она не плохая, она честная, только несбыточная. Прошли уже тысячи лет, но всё равно существуют эгоисты, нахлебники и спекулянты. Разве это когда-нибудь изменится? Невозможно подготовить людей к коммунизму, промыв им мозги: не у всех они промываются. Мы — ни я, ни ты — к коммунизму не готовы. Одноклассник отводит меня ближе к окну в коридоре в надежде, что нас не услышат. Он нервно потирает руки, смотрит из стороны в сторону и молчит. Я тоже молчу, стараюсь не думать о том, что он может мне сказать. Одноклассник собирается с мыслями. Ему тяжело, а я не тороплю. — Эри, ты знаешь… — начинает он и в глаза мне смотреть не может. Я ничего ему не отвечаю, просто жду, скрестив руки на груди. — Эри, послушай, — вновь делает попытку и снова сдаётся, чешет затылок, молчит. Я смотрю за его спину, наблюдая какие-то косые взгляды, и это начинает меня раздражать. Особенно раздражает его комсомольский значок на груди. Такой позволено носить лишь одному человеку. — Мне очень тяжело это говорить, ты понимаешь… — он, кажется, даже заикается. Мне становится смешно, но я стараюсь сдержать улыбку, лишь ожидаю, когда одноклассник сможет наконец закончить предложение. Его типичная советская стрижка, красный галстук и веснушки на носу — всё не моё. Всё чужое. У моего косы. — Я хотел сказать тебе, что… — он уже готовится произнести те самые слова, когда я чувствую на своём плече чьё-то аккуратное касание, которое пахнет французскими духами. — Чего вы тут? Не стоит красть мою Эри, — она смеётся, улыбается и ногтями впивается мне в плечо. Одноклассник замирает, печально смотрит. — Тогда в другой раз поговорим, — бросает и уходит. Нин Ичжуо продолжает улыбаться и шепчет мне на ухо: — Хочу написать тебе на лбу, что ты занята. Я поворачиваю к ней свои глаза, мы почти сталкиваемся носами. — А я занята? Она ещё сильнее давит мне ногтями на плечо, а я думаю о том, что хочу её поцеловать. Почему это нельзя сделать у всех на виду? — Не знала, что ты такая ревнивая, — я смеюсь и беру её под локоть. — Я не ревнивая! — вспыхивает Нин Ичжуо, кажется, даже косички в раздражении ходят. Я лишь улыбаюсь ещё сильнее и тяну её обратно в класс.

***

Когда заканчивается алгебра, в коридоре становится слишком шумно. Так шумно никогда раньше не было, поэтому мы с Нин обмениваемся взглядами и выходим за дверь. Кричат учителя. Почему-то они говорят о совести и эгоизме. Все бегают в разные стороны, я теряюсь в пространстве. Нин Ичжуо быстро бьёт меня по плечу и показывает на стену. Я успеваю прочесть буквы на плакате перед тем, как учительница срывает и спешно комкает его. «Дети Солнца, откройте глаза! Вам врут! Коммунизм — утопия! У вас есть шанс всё изменить!» Я шепчу Ниннин на ухо: «Что это?». Она нервно пожимает плечами и тянет меня обратно в класс. Не стоит смотреть. Будешь глядеть слишком долго — назовут соучастником. Нам осталось доучиться полгода, это того не стоит. Нужно просто быть тихим и скромным, особенно если тебе есть что скрывать. А мне есть что скрывать: я держу Нин Ичжуо за руку и целую её тайно, когда все уходят на обед. Но в голове почему-то гулом отдаётся «Дети Солнца». Почему Солнца? Нин тоже выглядит задумчивой. Она перебирает карандаши в своём пенале и размышляет о чём-то усердно. Кажется, её это очень удивило. Возможно, она расстроилась даже больше, чем я. Возможно, она просто знает больше. Я пишу на листке тетради в клетку карандашом. «Ни-ни, почему дети Солнца?» Её лицо перекашивается, когда она смотрит в мою тетрадь. Нин Ичжуо сама на себя не похожа, словно её парализовало, словно она была тем, кто бессовестно расклеивал антикоммунистические плакаты. Но я не верю в это. Не могу поверить, потому что Нин Ичжуо — это совершенно, это комсомол, это вся чистота партии. Она отвечает почти неслышно: «Потому что дети Сталина». И я без объяснения понимаю параллель. Мы родились, когда Сталин умирал. Мы дети последних лучей Солнца. Мы дети, стоящие на стыке времён между теплом и холодом. Я поджимаю губы. Откуда она это узнала? Быстро стираю карандаш с тетрадного листа, чтобы больше никто не понял, что мы это обсуждали. Молчать. Молчать — это лучший способ избежать наказания. Можно сколько угодно говорить о своей силе, пока не увидишь реальную силу. И реальное наказание. И открывать глаза — это больно. И больно смотреть на Солнце, больно видеть Нин Ичжуо такой потерянной и бледной. Больно думать о том, что её могут наказать. Больно думать о том, что это моя вина.

***

Квартира у Нин Ичжуо совсем рядом со школой, в центре. С её этажа, если приглядеться, даже видны красные стены Кремля. Мы сидим в красивой спальне, и мне становится стыдно за свой диван в гостиной и маленький чёрно-белый телевизор. На большой кровати бордовое бархатное одеяло, в моих руках старая тетрадь с разводами от чернил и воска, а мой голос дрожит: я впервые читаю кому-то свои стихи. Точнее не кому-то, а тому, кому они посвящены. Ты будешь видеть много снов, Я буду видеть бесконечность. И не найдётся больше слов, Чтоб описать твою мою беспечность. Я меняю их на ходу, но Нин Ичжуо ничего не замечает. Она смотрит в одну точку, в окно, и молчит, теребя рукой кончик своей школьной формы. — Ни-ни, — зову я, и она оборачивается, — тебе не нравится? Нин пытается выдавить улыбку и машет головой. — Что ты, Эри! Нравится, — кивает. — У тебя точно талант. — Почему ты тогда не слушаешь? — Я слушаю, слушаю, — тянет медленно. — Просто мыслей в голове много. Я придвигаюсь к Нин Ичжуо, залезаю с ногами на кровать и кладу ладонь ей на руку. — О чём ты думаешь? О том плакате? — Я пытаюсь угадать. Она кивает. — Ты знаешь, кто это сделал? — озвучиваю свои мысли и вижу, как Нин поджимает губы и почти плачет. Проносится тяжёлый вздох. Почему-то мне становится трудно дышать, а стены нас словно сдавливают. — Это был мой брат, Эри… Он на год нас младше, только он называет наше поколение «детьми Солнца», — пытается быстро смахнуть слезинки. — Не знаю, что дальше будет, — и кусает губу, глаза краснеют. Я обнимаю Нин за плечи, а она поворачивает голову и целует меня кисло-сладко, горько. Мы вновь целуемся совершенно иначе, не так, как во все прошлые разы. Сейчас Нин Ичжуо ищет во мне спасение, жаждет его, надеется получить. Падаю на её подушки, мягкие и пахнущие по-особенному, и она целует меня, целует, лезет руками под платье, всё ближе и ближе. Я глажу Нин по спине, из её глаз почему-то капают слезы на мои щеки, и это совсем неправильно — чувствовать желание в животе. Сложно поверить, что я развязываю бант чужого чёрного фартука, словно с глаз повязку снимаю. Мне больше не кажется лицемерие чем-то плохим, теперь скорее оно выглядит верным. Хотя бы в этом мире. В этом мире честным быть больно и сложно. В этом мире идти против системы — подписать себе смертный приговор, а лицемерить — иметь возможность целовать Нин Ичжуо. Щелчок двери. Пять шагов. Мы отстраняемся друг от друга быстро-быстро, резко, неожиданно, тяжело дышим и пытаемся говорить об уроках. Дверь открывается, солидный мужчина с морщинами в костюме и с красным значком замирает на пороге, а я смотрю не на него, лишь на красные зацелованные губы Нин Ичжуо. Вместо тепла дыхания и звуков поцелуя воцаряется бесконечная тишина. И стыдно становится до жути.