17
21 апреля 2026 г., 18:37
«НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН» — именно таким был первый заголовок в еженедельной сводке новостей федерального канала Республики.
«Добрый вечер, страна, с вами Олег Кравцов. И это программа «Вести Республики». На западном фронте без перемен: была отбита очередная контратака боевиков оппозиции, десять единиц бронетехники было уничтожено огнём нашей артиллерии. Борьба с коррупцией вышла на новый виток — доклад министра внутренних дел сообщает о повышении количества арестованных за коррупцию на двадцать процентов. Переговоры начались — сегодня стартовала конференция по установлению текущего юридического статуса правительства Республики и налаживанию международных связей. Конференция проходит в столице Рейнланда, Штальбурге. Интервью с генералом — главнокомандующий силами западно-центрального фронта отвечает на вопрос, когда начнётся наступление. Гвоздика в работе — кадры нашей артиллерии в деле, а также интервью с командиром расчёта, позывной «Валет»…»
— Чё ты эту дрянь смотришь? — пассивно-агрессивным голосом спросил один боец другого в блиндаже.
— Потому что ничего больше не ловит, — спокойно ответил второй.
— Ну… Э… Ладно тогда, — несколько замешкался, а затем повернулся и побрёл куда-то неудавшийся агрессор.
В блиндаже было сухо и тепло несмотря на достаточно дождливую осень — выкопали как следует. Из телевизора доносились звуки того, как ведущий чеканил новости. На стене неподвижно висели рюкзаки, куртки и ещё какое-то снаряжение, сливаясь в единое зелёное пятно. А главным украшением был разноцветный ковёр на стене, сделанный, вероятно, ещё во времена Союза.
Он пытался найти себе жертву, над кем можно было бы поиздеваться. Сегодня как-то совсем не выходило. Ему вроде даже пришла мысль сказать, что лучше ничего не смотреть, чем это, но поздно — после того как отстал от человека, приставать повторно на одну и ту же тему было как-то зазорно для него.
Поэтому ничего умнее, чем побрести искать дальше, он не придумал. Окопы снаружи устланы досками, однако земля всё равно была сырой и местами были лужи, которые приходилось вычерпывать. Где-то поодаль было слышно какую-то ночную птицу, а ветер шелестел листвой деревьев, иногда заставляя листки падать. Часовой на посту курил сигарету — это было заметно по маленькому огоньку во тьме.
Медленно доплетясь до следующего блиндажа, он увидел следующую картину: в тусклом небольшом помещении перед иконой на коленях стоял боец и шептал слова так, что нельзя было разобрать, что именно шепчется. Он сразу узнал молящегося и резко развернулся и ушёл. Разок уже связывался, в результате в драке пришлось потерпеть поражение и удар по самолюбию.
А тот боец, не обращая внимания, всё продолжал про себя шептать.
Отче наш, сущий на небесах
Да святится имя,
Да придёт царствие твоё!
Как на небе, так и на земле,
Хлеб дай насущный
И прости нам наши грехи!
Пока наконец не решил, что достаточно на сегодня, и не отправился ко сну. Утром, что было уже обыденностью, начался обстрел. Били как обычно: стодвадцати- и стопятидесятимиллиметровыми снарядами. Бойцы, как обычно, прятались в нишах и блиндажах. Взрывы, как обычно, выкапывали воронки и разбрасывали землю. Всё было в рамках привычного. До тех пор, пока с неба на землю не посыпались сотни огоньков. Белый фосфор поджигал деревья, которых уцелело немало, несмотря на предыдущие обстрелы, и местами уже высохшие листья. Зарево пожара и дым окутали местность. Дышать стало тяжело. Те, кто ещё вчера были абсолютно разными, теперь оказались одинаковыми — все прятались в одном и том же блиндаже, от одной и той же угрозы, ожидая одного и того же — приказов командира взвода. Сержант отделения в этом стремлении от прочих бойцов не отличался. — БЛЯДЬ, БЕГИТЕ, НАХУЙ! — донёсся из рации ор комвзвода. И они побежали. Плохо разбирая дорогу, куда-то подальше от наступления врага, сквозь дым. Это было разумным решением. Потому что тех, кто не успел сориентироваться, ждала встреча с Преображенцами, из которой выйти победителями у призывников не было. Под прикрытием дыма и артиллерийской канонады они ворвались в окопы и начали их методично зачищать, линию за линией. Когда впереди идущий боец падал, остальные просто продолжали невозмутимо наступать. Как будто бы никакой их товарищ никогда не падал и не было всего этого огня вокруг. В штурмовых бронежилетах, противогазах и шлемах с визорами, с калашами, обвешанными обвесами, они создавали весьма грозное впечатление. Каждый бросок гранаты, перезарядка, жест — все были отработаны многочисленными тренировками. Нередко обороняющиеся просто не успевали отреагировать, прежде чем в них начинал лететь поток свинца. Они не говорили ни слова, жесты заменили им общение. Любая человеческая речь для них была не более, чем признаком нахождения врага где-то поблизости. И пока Преображенцы безжалостно зачищали окопы от оставшихся, все прочие бежали кто куда подальше от пожара.***
Ранее, всё той же ночью. — Добрый ночер, мы пришли, — задорно проговорил молодой боец. — Совсем субординацию не соблюдаете. Пароль? — ворчал второй. — Конечно же, кто же это ещё мог быть. В день пересменки, предупредив о своём приближении по рации, назвав пароль по ней. Хм… Наверное, это наци были, — начал язвить сменщик. — Тьфу. Да и хуй с тобой. Я в рапорте всё припомню. — И это благодарность за то, что вы теперь можете вернуться назад, а не прозябать тут? — А ты то хер ли такой радостный? Не вижу, чтобы ухмылка сползала с твоего лица. — Не знаю, как ты, дед, а я затрахался сидеть под обстрелами. Тут потише будет. — Удачного времяпрепроёбывания, кхе. — И тебе не хворать. — Всё, собирайся. Пошли давай, — прикрикнул немолодой куда-то в помещение тесного наблюдательного пункта. Из него вышел второй разведчик, смена которого закончилась. Двое разведчиков направились куда-то во тьму. — Что, даже напутствия не будет? — снова язвил молодой. — Сами, нахуй, разбирайтесь. Не маленькие, — отпустил немолодой, прежде чем скрыться во тьме ночи. Двое разведчиков молча шли через мрак ночной. Их окружал осенний совсем нетронутый войной лес. Ветер шелестел листвой, насекомые стрекотали, и где-то далеко-далеко ухала сова. Впрочем, не только ветер перемещал листву — время от времени было слышно шуршание где-то на земле. Непуганая присутствием человека природа жила своей жизнью… Ночной переход выдался спокойным, небогатым на события. Переговаривались двое человек, уже хорошо знавших друг друга за дни, проведённые на посту, редко и по делу. Только раз разведчики испугали какое-то животное, поспешившее как можно быстрее убежать. Утром двое разведчиков почувствовали запах дыма, источником которого было явно направление теперь уже бывших позиций Либералов. Их этот факт смутил не слишком сильно до того момента, пока они не увидели стену огня пожара, надвигающуюся, по несчастью, в их сторону. — Едрить-колотить. Пошли вдоль, — прокомментировал разведчик постарше ситуацию. Не похоже, чтобы пожар произвёл на него особое впечатление. — Ну… пошли… — вторил ему товарищ. Через несколько минут ходьбы старший поднял руку — велел остановиться. Нарастали звуки того, как кто-то очень неаккуратно буквально напролом шёл через лес. Эти звуки сначала были слабоотличимы от треска пожара, но возрастали явно не в меру его распространения. Через считанные секунды из своей позиции в кустах, которую разведчики заняли, они смогли увидеть группу солдат, ломящихся через лес. В воздухе раздался громкий свист — от старшего, после чего тот прикрикнул: «А ну стоять — погорите». Неорганизованный отряд из девяти людей остановился. — Михалыч?! Ты, что ли?! — Ну, а кто ж ещё то? Посидите, отдышитесь. Пойдём потихоньку, пожар нас не догонит… — Зато ОНИ догонят, блядь! — прервал на полуслове разведчика один из бойцов. — Кто они-то? Ладно, хрен с вами, по дороге расскажете. Пошли, только не бегите как лани — силы потратите зазря.***
Пахло сухими осенними листьями и прелой древесиной. Этот запах слегла перемежался с запахом хвои, которая местами росла в этом лесу. Ветра не было, поэтому листья падали медленно, планируя в воздухе и описывая траектории, из которых могли бы выйти гротескные абстрактные фигуры, если бы кто-то решил их нарисовать. Это был довольно старый дуб, внешне очень мощный, но лучшие его годы были позади. Жуки-короеды вовсю хозяйничали и строили свои ходы внутри дерева. Но не они одни питались его жизненной силой — гриб трутовик пустил свою грибницу глубоко внутрь, соперничая за ресурсы с жуками. Однако дерево было всё ещё живо, хоть нашлись бы те, кто сказал, что смотрят на живого мертвеца. С дерева свисал один, впрочем, неживой. С петлёй на шее, в военной форме, с опущенной головой прямо в шлеме. Самым интересным здесь была табличка. На таких обычно писали что-то вроде: «Я партизан, что убивал…» или «Изменник и предатель родины» во время Второй мировой войны. Но на этой не было написано ничего — она была абсолютно белой и пустой. Напротив повешенного на коленях стоял человек. Его глаза были широко открыты, и неморгающий взгляд его смотрел в никуда. Долго ли стоял он тут? Старший разведчик, что вёл за собой группу вот уже из двенадцати человек, увидав стоящего, подошёл к нему. — Всё в порядке? Слышишь меня? — вопрошал он, водя ладонью перед глазами и не получая ответа. — Чё там? — То ли четырёхсотый, то ли пятисотый, но ещё не двухсотый, — ответил старший. — Разбираться некогда. А ну-ка взяли его под белы рученьки и потащили. Двое бойцов взяли невозмутимого и никак не реагирующего под руки и попробовали тащить. Выходило не очень, поэтому один из группы снял с себя плащ, на который погрузили бойца. Импровизированные носилки потащили втроём. Группа двинулась дальше, пополнившись на ещё одного, пусть и недееспособного товарища.***
К вечеру группа встретилась с другой заплутавшей в лесу. Достаточно быстро вынесли решение действовать сообща и разбить лагерь на ночлег, что было сделано весьма оперативно. Развели костёр, поставили шалаши и палатки те немногие, что были, и занялись медицинской помощью для раненых. Лесная опушка достаточно быстро осветилась кострами и наполнилась жизнью. Около тридцати человек разговаривали, шутили, смеялись, обрабатывали раны и просто занимались своими делами. — И откуда ты? В лагере звучали вполне обыденные вопросы, такие как: откуда родом, призывник или контрактник, как давно воюешь и тому подобные. — С Лижанска. Там родился. Ответы были подстать вопросам до тех пор, пока не выявилась интересная несостыковка. — Падажжи-ка, это же… Там же ща коммуняки. Хуль ты тут тогда забыл? — встрепенулся боец. — Сейчас объясню: я в командировке был, когда всё началось. Мне буквально ничего не оставалось, как пойти в армию. Один, без денег, никому нахуй не нужный посреди хаоса Царьграда. — Стоп! То есть вы не наши! — воскликнул бойко солдат. — А? Ааа. Аааа! — А ну! — прикрикнул на одного из тянущихся к калашу другой боец, положив второму на плечо руку. — И что теперь? В ответ на вопрос на некоторое время в лагере воцарилась тишина. На секунды, которые для этих людей тянулись очень тягомотно и напряжённо. — Давайте досидим и просто разойдёмся, — предложил один из солдат националистов. — Мы должны… — начал было солдат либералов — тот, что тянулся до этого к калашу. — Ничего мы не должны. Я согласен. Нет чести в том, чтобы убивать вне боя того, с кем только минуту назад делил один костёр и еду, — уверенно высказался сержант либералов. — Мир? — Мир, — вторили ему солдаты нестройным хором. Впрочем, некоторые промолчали из обоих «лагерей». Кому-то из них принципиально преследовать своего врага в любых условиях до самого победного конца, но сейчас их было меньшинство. Ночь как ни странно прошла тихо. И напряжённо. Обе стороны ожидали подлянок друг от друга после того, как правда вскрылась. Но ничего не последовало. Утром обе группы разошлись, даже не попрощавшись, и вообще стараясь делать вид, что тут ничего не было и никого они не видели.***
До своих группе либералов оставался лишь один переход. А сейчас их ждала ночёвка в церкви, единственном хоть сколь-либо уцелевшем в посёлке здании. Церковь была кирпичной и в высоту доходила максимум до этажа третьего. Раньше. Сейчас, хоть по большей части здание уцелело, крест был сбит обстрелами, обильно проходившимися когда-то по этой деревне. Внутри было пусто, пол местами был битый, стены облезлыми, а немногочисленные остатки росписи сильно поблёкшими. Всё хоть сколь-либо ценное было вынесено давным-давно. Об этом месте явно не заботились очень долгое время, и заброшено это место было явно ещё до гражданской войны. Ночевать в таком здании было неприятно, но лучше, чем на улице. На которой, к слову говоря, разразился дождь. Несмотря на отталкивающую обстановку, ночь прошла без происшествий: не было ни голосов умерших, взывающих к живым, ни призраков, ни видений, ни внезапных озарений, бог ни с кем не разговаривал. Была лишь пара человек, которые тихонько, чтобы не мешать остальным, шептали свои молитвы. Отряд уже собирался уходить, как один из бойцов подошёл к пустой нише и поместил в неё икону. Ту самую, которую он взял ещё из дома и вынес из блиндажа. — Нихера. Когда ты её вытащить изъебнулся? Хуярил подальше, как и другие, — удивился тот, что ночью заходил к молящемуся в блиндаж. — Успел. — А захер оставляешь? Её ж сопрут! — Надо так. Правильно так. Возможно… Вот оно — моё предназначение. Отнести её туда, где она нужнее всего. — Да-да. Не говори потом, шо не предупреждал, если вернуться за ней надумаешь. Это… Там твоя очередь невменяемого тащить. Так шо не заставляй других ждать и попёр. Боец молча пошёл тащить своего товарища. Дальше, куда-то к своим. Чтобы потом его лечили. Чтобы потом он снова заговорил. Чтобы он снова воевал.
