Ласковый. И нежный тоже.

Тарталья разглядывает официантку в восточном наряде также любопытно, как это делает она в его отношении. Чжун Ли только наблюдает, но когда официантка уходит, он спокойно говорит, мягко журя и пряча улыбку в чашке чая: — Пощадите мою культуру, не стреляйте глазами с совсем юной девушкой. Тарталья, тушуясь, весь подбирается на секунду, после чего вальяжнее откидывается в плетеном кресле и небрежно отвечает: — Я.. не стрелял. Просто смотрел. Есть какая-то проблема в том, чтобы просто смотреть? — Иногда взгляд говорит красноречивее любого слова, — пространно замечает Чжун Ли, с интересом осматривая наверняка не самую удобную позу собеседника. — Так или иначе, я рад ошибиться, господин предвестник... — Разве в вашей культуре не принято оказывать девушкам знаки внимания? — в этой позе Тарталья упирается коленями в резные ножки стола, это не настолько неудобно, чтобы начать по-дурацки туда-сюда ерзать. Тарталья шире разводит ноги, но так только хуже. Теперь точно неудобно. — В моей культуре это делается более изящным образом, — отвечает Чжун Ли. Тарталья прищуривается. — Например? Чжун Ли вздохнул, задумавшись. Задумавшись, с чего бы начать. — Поэзия, вдумчивые, но скромные презенты. Нежные взгляды. Тарталья добродушно цыкнул и снисходительно покачал головой. — Разве я грубо смотрел? — Вы на меня нежнее смотрите, — мягко усмехнулся Чжун Ли. Донце его чашки встало в блюдце так, будто поставило точку, подтвердило его слова коротеньким мяукающим звоном. Улыбка на лице Тартальи перестала быть искренней. Но стала выжатой. В этом оживленном и по-естественному искреннем человеке всегда заметны такие перемены. — Вы можете позволить себе сидеть удобно, — только и отвечает Чжун Ли. Ветер на мгновенье щекочет нос Тартальи каким-то приятным запахом. Ли Юэ почти всегда и почти везде пахнет горькими цветами и вкусной едой. Или дело вовсе не в Ли Юэ. — Это вы мне сейчас знак внимания оказали, господин Ли? — смеется Тарталья с отпечатком едкости на лице. Так, будто это серьезный укол для Чжун Ли. Но Чжун Ли не смеется, неизменно мягко улыбается. А Тарталья действительно присаживается удобнее, по-детски тупя взгляд в ответ на это немногозначительное молчание.

* * *

Тарталья не может ему грубить. Вернее, Тарталья не хочет ему грубить. Ему все чаще кажется, что Чжун Ли пахнет кровью, — внушить себе, что это просто местный суп на свиной крови, оставшийся на его губах, почти не получается. Ему все чаще кажется, что Чжун Ли слишком крепко и долго сжимает его руки, — внушить себе, что у Чжун Ли просто крепкие и долгие рукопожатия, не получается. Ему все чаще кажется, что Чжун Ли.. ухаживает. Внушить себе, что Чжун Ли снисходительно любезничает, вопреки многому, получается отлично. — Сяньшэн, — хмыкает Тарталья, глядя во внимательные сверкающие приглашением глаза. Он чувствует дыхание Чжун Ли, запах свежепережеванного мяса "тяньшу" на его языке, чувствует все его запахи, слышит каждый вздох. Между ними расстояние в несколько метров, но игра местного бриза не при чем. Тарталье кажется это смешным, абсурдным, но более всего — больным. Пот, жасмин, пряности, прочее... Он полагает, если игра ветра не при чем, в таком случае всему виной воображение. Но как его честный ум и безудержный нрав могут играть такие злые странные шутки, так его подставлять, будто ему сделалось скучно, будто есть необходимость в какой-то сомнительной истории... Тарталья знал, какая его часть может за это отвечать, какая грань его сознания культивирует хаос и стремится к чему-то неудержимо. Но ему становится страшно осознать, что эта грань сознания, его внутренний зверь, неизбежно возникший и невозможный к исчезновению, охотится на данного господина, он гонит эти мысли от себя прочь, но долго дураком наедине с собой оставаться не выходит. Нет ничего удивительного, что уязвленная богами частичка хаоса ищет божественной крови, а когда находит возбуждается, заставляя потемневшие от тьмы бездны синие глаза засиять северной звездой. Но этот зверь никогда не получает того, чего хочет. Главное правило дрессировки. И подчинения. Ты ослабляешь цепь — волк забывает, кто хозяин. — Нападайте. Дам вам фору. Чжун Ли в одно мгновенье желтым сияющим вихрем оказывается возле него, Тарталья проворно уворачивается от его копья, надрезает на спине утонченный жилет Чжун Ли водяным клинком, довольно скалясь. И довольный своей выходкой почти сразу уязвляется видимым умилением Чжун Ли, он смотрит вполоборота, но и этого хватает Тарталье, чтобы услышать эту немую похвалу — молодец, мой мальчик. Будто Аякс сделал что-то трогательное, а не вероломное. Вероятно, для Чжун Ли эти понятие не были противопоставляемыми. Внутри Тартальи рождается мрачный хохот, быстро сменяющий его уязвленность насмешками Чжун Ли. — Вы уйдете отсюда раздетым, сяньшэн, не боитесь? — зло смеется Тарталья, не имея в виду ничего такого и уворачиваясь от настойчивых ударов копьем. Но Чжун Ли не выглядит сосредоточенным на бое, за него все делает тело воина, закаленное не одной схваткой, сознание Чжун Ли определенно фокусируется на Тарталье — на его оживленном искреннем лице, на его щеках с пушком, как у персика, на выразительную галку губ, на шею, покрывшуюся испариной. Тарталья уворачивается в очередной раз и резким движением снова оказывается у Чжун Ли за спиной. — Не боюсь, — сдержанно улыбается Чжун Ли. Тарталья даже не пытается улавливать смысл его реплик, слыша запах Чжун Ли, он ведь совсем у его шеи, у затылка. Если он захочет, он может провести носом прямо по ней и вдохнуть глубже. И при одной лишь мысли об этом внутренности Тартальи обдает тяжелой и грубой щекоткой. Тарталье начинает казаться, что он умрет, если сейчас же не укусит или не оближет ее, эту сильную, но мягкую и горячую шею. Вот, так близко, прямо где кончается линия волос, над рубашкой. Тарталья слышит, что пульс Чжун Ли становится немного чаще после череды интенсивных резких ударов, но на ровном тоне голоса это не сказывается. Осознавать, что он не может не следить за его пульсом... злит. И это самое конкретное из гаммы чувств Тартальи. — Вы знаете, я бы больше удивился, если бы вы оставили меня одетым. Не боитесь ли вы сами? Голос его сладок, липок, тягуч, совсем как золотой мед. Тарталья проводит краешком водяного клинка по шее Чжун Ли, не разрывая его кожи, и со злой насмешкой спрашивает: — Вы знаете, сколько литров крови и мочи проливается из-за меня у людей севера? Знаете ли вы хоть что-то о моих руках, о том, скольких я убил? Чжун Ли немного оборачивается, ничуть не боясь пораниться о клинок, Тарталья видит на его лице мягкую, дружелюбную улыбку. А в глазах... В глазах только похоть. Даже дурачок-Тарталья замечает. И в этот раз ему нечем оправдать этот взгляд. — Не могу знать. Но предположу — стольких же, скольких раздели, милый северный ван. Тарталья выпускает жалкий вздох, даже не зная, что такое ван. Но не теряется, когда Чжун Ли втоком копья ударяет его в живот, наоборот, он больше сосредотачивается на битве, отвлекаясь от запахов, взглядов и обращений Чжун Ли болью в животе. Но даже эта сосредоточенность ему не помогает, он легко теряет опору под ногами, когда Чжун Ли с ловкостью бывалого воина, что является самым малым и невинным среди его регалий, разворачивается, твердо толкая Тарталью, кажется, одними только подушечками пальцев, и роняет Тарталью на землю. Поднимается и оседает пыль - золотая и дорожная. — Да я сожру вас, сяньшэн. И не подавлюсь, — сипит Тарталья, осклабившись. И унизительно валяясь лопатками на земле. Он краем сознания замечает, что та слабая боль от удара втоком не кончается и не забывается, вероятно, там царапина или рана. — Что ж. В таком случае приятного аппетита. Чжун Ли аккуратно, игриво стукает ему по подбородку острием копья, глядя сверху и намекая на его проигрыш. Он смотрит сверху вниз и желает приятного аппетита, но его взгляд не говорит ничего, кроме — мальчик, я съем тебя сам. Тарталья, осклабившись, обеими руками хватает копье и с усилием выдирает его из рук Чжун Ли, рассчитывая дернуть на себя вместе с ним и Чжун Ли. — Вы ранены, — замечает Чжун Ли. Намекая, что пора бы закончить спарринг. С тем же успехом можно делать намеки ручному, но разыгравшемуся животному, отупевшему от разрешения показывать пасть и рычать. — А вы — нет, — замечает в ответ Тарталья, намекая, что такой конец спарринга для него недопустим. Он легким и слитным движением поднимается на ноги, делает выпад, держа в руке чужое оружие, но Чжун Ли снова уворачивается, перехватывая копье, вытягивая его из рук Тартальи. Тарталья держит его слишком крепко, поэтому двигается к Чжун Ли вслед за ним, тогда Чжун Ли ловко выталкивает копье из рук Тартальи на землю и обхватывает предвестника по инерции все еще стремящегося за копьем. Чтобы не упал. Тарталья злобно усмехается, пытаясь выпутаться, но Чжун Ли сжимает его в крепком объятии. — Вы ранены. — чеканит Чжун Ли. Тарталья, слыша в голосе сталь, сглатывает. И начинает нервничать. Еще чуть-чуть и он точно придет в исступление. Впервые спарринг превращается в нечто размывающее грани. Тарталья собирается с мыслями, насколько только способен это сделать. Внутри него хаос скачет как мяч и ревет, чтобы его выпустили. — Я не принимаю ничью в бою, господин Ли! Уважьте меня, я все-таки сам — воин. Имейте честь! — Вы в моих объятьях, — пространно замечает Чжун Ли. Наверное, чтобы обратить внимание на близость, но Тарталья в ответ на это рыкает, принимая этот отстраненный комментарий за насмешку, и, ворочаясь в его руках, заваливает Чжун Ли на землю. Теперь бой, похоже, кулачный. Чжун Ли борется с ним вполсилы, уделяя внимание не тому, как и что собирается делать Тарталья, а тому, скорее, как он выглядит и что сейчас чувствует. А выглядит Тарталья чудесно — у него на лбу выступает испарина, сам он подрумянен усилиями, зрачки сужаются настолько, что его глаза становятся исключительно синими и такими глубокими и замутненными, словно он какое-то животное, не до конца владеющее сознанием, а больше ведомое инстинктом, кончики его ушей пылают, а развязно-открытый живот немного измазан кровью, совсем чуть-чуть. Тарталью совсем не смущает сидеть на бедрах Чжун Ли, у него на уме лишь схватка, лишь его победа. Чжун Ли тоже совсем не смущен. Тарталья заносит кулак, похоже, крайне довольный собой, но Чжун Ли ловит его, в борьбе переворачивает их, встречая самое активное сопротивление, поэтому ему удается это с трудом, что для способностей Тартальи большой комплимент. Тарталья пыхтит, выбирает не самое лучшее, но, очевидно, единственное решение — ударить кулаком в живот из своего лежачего положения, однако Чжун Ли снова ловит его кулак в своей ладони, тогда Тарталья пытается снова, но Чжун Ли наклоняется к его лицу так, что Тарталья уже не может занести кулак, тем более, когда его локти упираются в землю. — Это неравный бой. Но вы неплохо держитесь, мой.. друг. Тарталья снова чувствует запах мяса "тяньшу." Чувствует жасминовый флер, который узнал только благодаря тому, что Чжун Ли часто обращал его внимание на этот запах. Мысли Тартальи никак не попадают туда, где будет ясно, что человеческая плоть никогда не пахнет жасмином сама по себе, но достаточно лишь намазать ее парфюмом, чтобы стала. Соответственно, Тарталья не может провести параллель между тем, на что обращает его внимание Чжун Ли и тем, чем от него пахнет, не задается вопросами, почему и для кого Чжун Ли мажется парфюмом. Чжун Ли чудовищно близко к его лицу. И Тарталья одержим совсем другими мыслями, не о жасмине. А о том, чтобы отгрызть Чжун Ли его ласково, почти любовно смотрящее лицо. Он рычит и воет, теряя весь контроль и всю красоту бравого северного воина, но приобретая красоту дикого хаотического зверя, — Чжун Ли повезло, он горячий поклонник и ценитель всех граней красоты Тартальи, — дергается и почти скидывает Чжун Ли с себя, гневно взбрыкивая, но тот одной рукой прижимает к земле его шею, крепко ее сжимая, что уже немного отрезвляет разгневанного Аякса, а другой ведет по его телу, шурша его пиджаком, и деловито оглаживает, будто пытаясь что-то нащупать, голый живот горячей кожей перчатки. Тарталья дергается, ощущая волну новых мыслей и чувств. Но дергается в последний раз. Он замирает, как оглушенный. Когда Чжун Ли немного надавливает на живот и начинает массировать его так, словно он пытается взбить тесто, находящееся внутри, большой палец случайно (ли?) давит ему на ремень. Тарталья несдержанно и совсем случайно резко вздыхает. Удивившись самому себе, он отказывается даже просто начать дышать. — У вас тут рана, — только и замечает Чжун Ли, убирая руку с горла и доставая из кармана мазь, скорее всего заживляющую, но от нее не пахнет какой-либо травой, Тарталья бы почувствовал, другой водит прямо по первому ненавязчивому силуэту образующегося в животе узла возбуждения, массирует, гладит, ласкает. У Тартальи трепещут крылья носа. Взгляд у него загнанный и блестящий. Проходит какое-то время, прежде чем Тарталья, облизнув пересохшие губы, вслух замечает: — Вы... меня трогаете. Сяньшэн. Чжун Ли молчит. Храня в сосредоточенном лице какую-то строгую эмоцию, которую Тарталья не может распознать. Рука исчезает с живота Тартальи только для того, чтобы открыть баночку с мазью и нанести ее, холодную и вязкую, на рану. Чжун Ли убирает с лица неудобно спавший локон и марает свою щеку его кровью. Тарталья отворачивается от Чжун Ли в сторону и зажмуривается. Тот твердо массирует низ его живота, втирая мазь. Тарталья чувствует, что скоро случится непоправимое. Или уже случилось. — Сяньшэн. Мое тело способно к регенерации, — тихо, почти робко говорит Тарталья. Ощущая, что непоправимое так приятно трется о твердый зад господина Ли. — Что ж... Стоило сказать об этом раньше, — просто отвечает Чжун Ли и немного пожимает плечами. Но оба они знают, что Чжун Ли и сам прекрасно все знал. Он сам видел, как быстро покрывается коркой его маленькие раны, это был нечеловечески скорый процесс. Чжун Ли с его наблюдательностью просто не мог просто проигнорировать это. Тарталья сжимает челюсть. И ощущает на себе тяжелый взгляд. Он снова смотрит на Чжун Ли, тот улыбается ему — "мальчик, я съем тебя сам." — Что же вы молчали.

* * *

Когда они посещали купальни, Чжун Ли всегда шел лишь за компанию. Он садился возле горячей деревянной ванны, в которой отмокал Тарталья, и что-то ему рассказывал. Всегда мыл ему голову, долго массажируя кончиками пальцев, и слушая его тихое сопение. И, конечно, доводя его до ощутимого возбуждения. Тарталья не помнил, как смог позволить Чжун Ли сделать это впервые. Он помнил лишь то, как дернул его за руку, пытающуюся коснуться его затылка сзади, так, что тот чуть не упал в эту самую ванну. Но Чжун Ли в ответ на это нервное движение, возвышаясь над ним и рассматривая его лицо и грудь, аккуратно ткнул в шрам на плече, мягко провел рукой вдоль него и спросил откуда он взялся. А когда услышал его историю многозначительно изрек: — Победитель в вас не боится крови, своей или чужой... И он любит свои лавры. Но задумывались ли вы когда-либо, чего хочет тот, кто любит не лавры, а саму кровь? То, что в вас вожделеет кровь, по итогу не получает ничего. Разве это честно? Тарталья просто смутился и плеснул ладошку воды ему в лицо. Странно, но эта мысль, пусть и не в такой формулировке, уже давно осела где-то глубоко внутри него. Чжун Ли посмотрел на него долгим взглядом, взял его за руку, вытаскивая ее из воды и, доставая свой гигантский, длинный язык, монструозно-великолепный, облизал ее по всей длине - от локтя и до кончика среднего пальца. У Тартальи, глядящего на это тихо и безропотно, дрогнула губа и изогнулись домиком брови, как у ребенка. Чжун Ли невозмутимо опустил его руку в воду. Поглядел на Тарталью, оценивая реакцию с нескрываемой плотоядностью. И пояснил: — Просто очень хотелось пить. Я могу себе это позволить.

* * *

Тарталью подстрелил миллелит. Запах собственной, смердящей бездной крови был невыносим. Ничего страшного, но наконечник был чем-то намазан, так что рана начала гноиться и болеть под затянувшейся кожей. Спустя пару часов легче не стало. Чжун Ли застает Тарталью на чердаке похоронного бюро "Ваншэн", где он сам имел обыкновение ночевать. Тарталья, откинувшись на софе, ковырял охотничьим ножом рану и бездумно промывал ее элементом, рассчитывая так себе помочь. Софа безвозвратно была заляпана его кровью, как и его серые брюки, сам он сидел раздетый до пояса и отчего-то безумно довольный. Быть может, был рад увидеть Чжун Ли. На чердаке было удивительно холодно. С улицы доносилась музыка, сегодня на улице выступали музыканты. — Не возражаете против гостей? — огонек лампы беспокойной тенью ложился на лицо Тартальи. — Не возражаю. Особенно, если гости такие учтивые. — Тарталья немного подбирается, сводит ноги и откладывает нож. Рана на животе сильно кровит. Чжун Ли терпеливо поджигает еще одну лампу, замечает букет глазурных линий, стоящих в.. чайнике на подоконнике с вероломно распахнутым окном, по краям которого развеваются ветром шторы. Тарталья не отрывает от Чжун Ли взгляда, с удовольствием ловя легкую польщенную улыбку. — Вам нужно перевязать рану. — Не выносите вида крови? Вечно пытаетесь ее скорее закрыть, спрятать, смазать, — Тарталья спрашивает не всерьез. Он все еще чувствует невозможную вонь бездны. Чжун Ли, должно быть, тоже ее чувствует, - сконфуженно думает Тарталья. На деле этот запах для Чжун Ли - запах хаоса, запах опасности. И как воину этот запах ему крайне симпатичен. А как существу божественной природы еще и удивителен. — Вид крови мне привычен, — говорит Чжун Ли, снимая с себя верхнюю одежду, жилет и оставляя только рубашку. Тарталья надеется, что снимет еще и перчатки, но их Чжун Ли оставляет. — Я, скорее, не выношу вид гнойной раны на вашем животе. За окном оркестр играет что-то невероятно красивое. Не так печально, как играют бродяги-музыканты в Снежной, но тоже весьма колоритно. Чжун Ли посвящает всего себя копанию в красивом резном комоде и достает из его верхнего ящика какие-то бутыльки и чистую тряпицу. — Я не просил вас о помощи, — прищуривается Тарталья. Выглядит и звучит так, будто дразнит. Чжун Ли, снова одаривая его внимательным взглядом, фыркает. — Вы сейчас мой гость. Традиции обязывают меня протянуть вам руку помощи. Тарталья едко усмехается. — А если я отгрызу вам руки, только вы попробуете их ко мне протянуть? Тарталья теряет весь пыл, всю спесь, когда Чжун Ли присаживается у его ног, раздвигая его колени, крепко за них схватившись, и подбираясь ближе к его животу. Он неопределенно хмыкает, вроде "теперь вот как, да..?" — Тогда мне придется делать это зубами, — от сдержанной улыбки его голос становится еще бархатнее. Тарталья стискивает зубы, Чжун Ли невероятно идет такое расслабленное кокетство, особенно в этом приглушенном свете. — В конце концов, мой долг как хозяина дома ко всему прочему и накормить своего дорогого гостя. Можете угощаться руками, если из всего меню вас больше всего заинтересовали именно они. Чжун Ли мочит тряпицу жидкостью из бутыльков. Зубами стягивает одну перчатку, откидывая ее на софу. Тарталья берет ее в руки, чтобы отвлечься от того вида, который перед ним открывается, надевает ее на свою руку, сжимает и разжимает ее, скрипя кожаной перчаткой. Рану на животе начинает щипать, но Тарталья умеет игнорировать вещи во много раз хуже. Он скашивает взгляд вниз и видит, что голая рука Чжун Ли - мглисто-черная, только ногти блестят. Поверх этой угольной руки бегут сияющие желтые узоры. Этой самой рукой Чжун Ли одобрительно гладит Тарталью по бедру. И чувствует как оно начинает дрожать. — У вас там острые обломки кварца... Вы укрываетесь здесь от миллелитов? — Чжун Ли улыбается, удивленно глядя на Тарталью снизу вверх. Он как будто из своей кокетливой меланхолии перешел в веселье, которое Тарталья не понимает, но хотел бы разделить. — Нет. Вероятно, меня спутали с кем-то, — отворачивается Тарталья. Чжун Ли тихо смеется. И под звук тихого смеха у Тартальи что-то екает внутри. И он напрягается еще больше. — Я думаю вас сложно с кем-то перепутать. Я бы точно узнал, не смог бы совершить ошибку, приняв вас за кого-то или кого-либо за вас, — вполне однозначно заигрывает Чжун Ли. — Но я не стану лезть не в свои дела. Расставьте ноги шире. Тарталья понимает это как насмешку над тем, что его подстрелили, игнорируя открытый комплимент, злится и только хочет как-то своенравно дернуться, как Чжун Ли сам шире раздвигает его бедра, взявшись за колени и не встречая особого сопротивления, чтобы поближе рассмотреть рану. Чжун Ли раздвигает ее края шире, его черные пальцы мокнут в крови. Он с помощью элемента вытаскивает из раны осколки наконечника стрелы. После того как он снова проходится по ране тряпицей, которая оперативно впитывает кровь, он подносит ее к самому лицу, прикрывая глаза. Тарталья чувствует, слышит, что Чжун Ли шумно вдыхает запах его крови, он немного ведет носом, кротко улыбаясь. А когда намечает кровавыми пальцами мглистой руки траекторию до своего лица, Тарталья испытывает странный укол ядовитой злости и влепляет ему крепкую тяжелую пощечину. Он, понимает, что тот смакует его запах, запах крови. Но сразу же после этого Тарталья просто.. не может объяснить себе, почему так зол. — Мое поведение вас обижает? — все также кротко спрашивает Чжун Ли, мило улыбаясь и крепче сжимая бедро Тартальи. В ответ получая какое-то до смешного обиженное, уязвленное лицо. Тарталье нечего ответить, он и сам не понимает ни своего настроения в эту минуту, ни того, почему Чжун Ли так странно себя с ним ведет - то насмехается, то кокетничает, то.. мягко кусает во внутреннюю сторону бедра сквозь штаны так, что Тарталья невольно тихо и сдавленно, жалко ахает. Чжун Ли продолжает кусать его, с каждый укусом становясь ближе к промежности. И когда доходит до нее - ведет языком прямо по окровавленной ткани брюк вдоль ширинки. Взгляд Тартальи тяжелеет, сам Чжун Ли, бросая ему такой же ответный взгляд, как самый мудрый и самый взрослый решает, что самое время внести немного ясности - он расстегивает пару пуговиц своей рубашки, склоняет голову к предплечью, немного неуклюже пару мгновений возится и.. Тарталья видит на его предплечье небольшую, но щедро кровящую рану. Он пытается понять, зализывал ли ее Чжун Ли этим движением, но ведь до... Тарталья не может припомнить, чтобы Чжун Ли носил эту рану, он уверен, что заметил бы. Тарталья точно заметил бы. Он всегда такое замечает. Он такое чувствует. Но сейчас Тарталья чувствует только то, как к щекам подступает жар, как щекотно становится где-то внутри - и ниже живота, и на задворках сознания. Он слышит запах темной красной жидкости. — Я знаю, что вы очень цените честность и справедливость. Симпатично. Теперь все честно? Сделал ли я тогда что-то, чего не станете сейчас делать вы? Если да, то мне очень жаль. Чжун Ли медленно поднимается, присаживаясь на софу рядом с Тартальей. Пара пальцев спокойно лежавшей руки Тартальи оказывается прямо под крепкой задницей Чжун Ли, Тарталья не спешит убирать их. Он немного двигает пальцами, чтобы.. потрогать. Они какое-то время молчат. Чжун Ли, кажется, вслушивается в музыку за окном. И чувствует на себе жадный, голодный, звериный взгляд. Он боковым зрением видит, как дергается у Тартальи кадык, как он бесстыдно пялится. — Сяньшэн, у вас рот в крови. — вскоре тихо замечает Тарталья, уводя взгляд. Довольно голодный, но сдержанный. Чжун Ли понимал Тарталью как человека без всякого чувства стыда, Тарталья брал все, на что, по его мнению, имел право, а права он имел на все, чего хочет, но этот спрятанный взгляд открыл для Чжун Ли в Тарталье что-то. Это был не кокетливый жест, а по-звериному затравленный. Чжун Ли снова залюбовался, решив окончательно, что он не ошибся, решив познакомиться с этим человеком ближе. — Вы такой наблюдательный. Можете мне помочь, — мягко предлагает Чжун Ли, пряча кусок собственной плоти под язык. Тарталья, бросая неловкий и смазанный взгляд на Чжун Ли и не задерживая его, а снова пряча в пол, в какой-то чрезмерно отстраненной манере утирает большим пальцем кровь. Тарталья старается не смотреть на то, что делает. Но кое от чего глубоких глаз отвести просто не может. Чжун Ли ловит взгляд Тартальи на своем предплечье. Тарталья хочет. Что-то внутри него хочет. — Языком, — все также мягко говорит Чжун Ли. Тарталья чувствует мурашки спиной. Он может только представлять, насколько загнанным у него становится взгляд. А Чжун Ли представлять не надо - он его видит и думает, что этот взгляд можно сравнить со взглядом кастрированного волка, которому вернули то, чего лишили, и подпустили к нему самку. — Господин предвестник очень мило выдерживает паузы. Мы действительно никуда не спешим. Дикция Чжун Ли изменилась с кусочком мяса под языком. И у Тартальи заметно трепещут ноздри, когда он слышит слишком шипящее и влажное "спешим." — Сяньшэн, — сдавленно зовет Тарталья, давясь на полуслове. Он повторяет, — Сяньшэн... Чжун Ли не скрывает улыбки. Его верхняя губа еще хранит следы собственной крови, но Тарталья и не смог бы вытереть добросовестно, пряча взгляд. Чжун Ли мягко и интимно водит пальцами по тыльной стороне руки Тартальи, распаляя его сильней. И только Тарталья, почти виновато заломив брови, хочет податься к Чжун Ли и вылизать его рот и с помощью поцелуя выманить этот кусочек мяса, как Чжун Ли сжимает его ладонь крепче, подносит ее к своему лицу и слизывает кровь с его большого пальца большим широким языком. Тарталья не отказывает себе в удовольствии проехаться пальцем по языку глубже. Это интригующее зрелище для него, но... Где-то под ним, под языком... Лежит... — Сяньшэн, — хрипит Тарталья не своим голосом. Немного неловко прочищает горло и продолжает более привычно, - вы все еще хотите..? — Да, Тарталья, будьте как у себя дома, — сладко улыбнувшись отвечает Чжун Ли. Тарталья льнет к нему ближе и аккуратно, бережно, едва ли не дрожа от нетерпения, неуверенно ведет трепещущим языком по чужой губе. — Спасибо большое за такой учтивый подход, — улыбается Чжун Ли. На слух - в его рту мокро. От слюны и крови. Тогда Тарталья широко облизывает его щеку и подбородок, громко сопя носом. Чжун Ли мягко водит пальцами по его ребрам, объятым гибкими мышцами и сухой тонкой кожей, вызывая легкую щекотку. Но подрагивает Тарталья определенно не от нее. Тарталья обслюнявил все, что мог, продолжая нализывать уже блестящее от слюны лицо Чжун Ли, словно верная довольная собака, умеющая довольствоваться малым. Но Тарталья не умел. Он дрожал от самой мысли, что не получит тот кусочек мяса также, как он дрожал от мысли, что, быть может, Чжун Ли будет настолько же добр и щедр, насколько безумен... Тарталья слышит звуки глотания. И, быть может, Чжун Ли сглатывает от возбуждения, покалывающего везде, - у него, краем глаза отмечает Тарталья, уже давно и неплохо так стоит, но Тарталья досадливо вздыхает, почти скулит в подозрении, что сегодняшний вечер ограничится только шоу, но не дегустацией. — Если бы вы только.., — сипит Тарталья, готовый разрыдаться от переизбытка чувств, от того как обидно было бы не получить этот кусочек человеческой плоти. Тарталья из совсем дикого лица вдруг подбирается, серьезнея, он прекрасно знает, что нельзя. Что никто не даст. Что он даже просить не станет... Тарталье стыдно. А вот Чжун Ли не стыдно совсем. Рана кровоточит, обливая кровью сосок. Чжун Ли скашивает на него деланно-недовольный взгляд, после чего смотрит Тарталье в глаза. И ноздри Тартальи начинают ходить ходуном, словно он обиженный обделенный ребенок. Он тяжело дышит, думая, что ему кажется, думая, что его дразнят. — Откуда столько застенчивости, что за чудеса. Чжун Ли кладет руку Тарталье на затылок, зарывается ею в его волосы и крепко безапелляционно тянет его к своей груди. Тарталья слушается и сам приникает поцелуем к его горячему телу. Он почти с благоговением, подрагивающей рукой ведет по крепкому твердому животу, оглаживая, он влизывается в сосок, влажно чавкая и возбужденно и задушенно кряхтя. Тарталья обнимает руками крепкую поясницу Чжун Ли, начиная посасывать сосок, на который медленно стекают дорожки крови. Словно Чжун Ли поит его через него. — Замечательно, — шепчет Чжун Ли, пропуская сквозь пальцы рыжие волосы, приятно разгоняя под кожей головы кровь. — Разве вам есть чего стесняться? Разве вы еще можете быть к этому способны? "Способны. Есть чего стыдиться. Того, что я теперь как дорвавшееся животное рядом с вами. Того, что я никогда такого не смел просить, а вы наслаждаетесь, давая мне то, что никто и нигде не смог бы мне дать среди людей. Того, что у себя на родине мне одиноко и холодно" - Тарталья молчит. Но Чжун Ли не нужно хорошо знать Тарталью, чтобы понять, о чем он думал, когда действительно смутился, почти впервые за жизнь. Чжун Ли тихо возбужденно охает, когда Тарталья оттягивает губами сосок, и рукой, пропускавшей волосы через пальцы и ласкавшей затылок, он тянет Тарталью выше, к своим губам. И Тарталья натурально плывет. Он несдержанно мычит, вылизывая зубы Чжун Ли, который улыбается в поцелуе, он играет своим языком с его, пытаясь пробраться под него и узнать, есть ли еще то самое, что его интригует больше всего, то, что под языком. Но Чжун Ли, словно угадывая мысли Тартальи, не позволяет ему пробраться себе под язык, он сам вталкивает язык в его рот, длинную, большую и горячую мышцу, узкую на конце. Язык Чжун Ли медленно сползает в глотку и его, Тарталью, бросает в нервную возбужденную дрожь. Он отстраняется от Чжун Ли, влажно рвано дыша. — Чего ты хочешь, Аякс? Не стесняй себя, нежное созданье, делай что нравится. Тарталья чувствует ком в горле от того, что хочется разгрызть Чжун Ли горло, сжать его всего в своих чудовищных лапах, настолько много внутри него чувств. — Я хочу.., — низко сипит Тарталья. Он осоловело, растерянно водит глазами по телу Чжун Ли, чувствуя на лице липкость крови. Он замученно, совсем не желая думать, а только делать шепчет, складывая голову Чжун Ли на колено. — Вас?.. Вы? — Нет нужды выбирать. Даже если завтра не взойдет солнце, у нас просто будет вечная ночь любви. А если оно по обыкновению ворвется в эти окна, то с этого дня оно станет свидетелем твоих трогательных плеч в моих одеялах... Ты можешь гостить у меня часто. Можешь со мной жить, но я хочу кое-что взамен. Жить вместе с Чжун Ли у Тартальи никак не получится, они оба это понимают и на вырвавшуюся фигуру речи внимания не обращают. — Я тоже хочу. Кое-что, — выпаливает Тарталья. Чжун Ли в ответ на эту реплику только немного снисходительно улыбается. И говорит: — Кое-что предназначено для укрощенного зверя. Покоришься? Тарталья долгое время бежал от мысли, что он вышел из бездны зверем. Сначала она исключительно интриговала его, даже радовала, - доктор сказал однажды, что таким, каким он вышел из бездны, он останется навсегда, Тарталье нравилось это, потому что такой, какой он есть, - это воин-победитель. Коллеги и даже некоторые маленькие фатуйцы часто испытывали снисхождение, не слишком граничащее с симпатией к его навязчивой и неуместной кровожадности. Тогда он стал еще более навязчив и неуместен в ней. Не стеснялся входить во дворец в крови, не посетив прежде купален, брал силой все, до чего и до кого дотягивался. Он слишком плохо знал кроткие и покорные чувства, когда понял, что именно то, что сделало его таким, какой он есть теперь, будет медленно его с этим чувством знакомить. Любой зверь в человеческом обществе напросится на дрессировку. И как любитель сделать все быстро, эффективно и честно, он просто вытащил всю ту грязь, которая начинала медленно в нем тухнуть, наружу. Без задней мысли. Тарталья ощущал свои эпатажные заявления о битве и крови честными, но немного чужими, и все же они нравились ему больше, чем трусливое сокрытие себя. И вот Чжун Ли показывает искренний интерес к тому, что совсем забродившими, но никогда не испаряющимися, остатками до сих пор живет в его душе. Искреннее, дикое и животное. Но не только победы хочет его внутреннее животное. Оно также заинтриговано идеей покориться, как самой стыдливой, страшной и запретной, противоестественной для могучего животного идеей. А от того и слишком интригующей. Сам Чжун Ли тоже был очень.. интригующий. Обладающий достаточным могуществом, чтобы приласкать одинокого зверя, похороненного под обескровленным торжеством побед. Печать бездны, развившая каждый инстинкт, каждый орган чувств. Тарталья слышал запах крови Чжун Ли. Его ненасыщенный мускусный запах волос на лобке. Запах жасмина в его волосах. Всегда. Чжун Ли с любопытством смотрел на Тарталью, ожидая его ответа. — Покорите сами, — только и ответил он. Чжун Ли услышал все так, как Тарталья сказал - это было разрешение, согласие и просьба, а не насмешка или упрек. — Что же. Иди ко мне. Мой Аякс. — Чжун Ли опустил руки к своему ремню, двигая стенки раны на предплечье, от этого она на мгновенье закровила сильней. И Тарталья плотно сжал зубы. Чжун Ли вытащил из белья крупный стоящий член. С нежностью, болезненно отозвавшейся в Тарталье, он посмотрел ему в глаза и пару раз провел по нему твердой, крепкой рукой. Тарталья медленно сполз с софы на пол. Чжун Ли, заинтересованно скосив взгляд, широко вымазал ладонь в крови и провел ей по плоти, пачкая себя еще и там. Теперь головка блестела не только смазкой. Тарталья сглотнул в понимании. Чжун Ли огладил щеку Тартальи и шире развел ноги. Стоило ему пару раз приглашающе хлопнуть по бедру, как Тарталья, устроив руки на крепких бедрах, впустил член в рот, сжимая его губами и со всем усердием неопытности принимаясь сосать горячую твердую плоть. Чжун Ли смотрел на него с наслаждением и лаской, гладил его по волосам, водил своей мозолистой, как у самого Тартальи, ладонью по щекам. Тарталья тихо мычал, впитывая ртом вкус крови и предэякулята. — Все будет честно. Прекрасный господин предвестник получит то, чего просит его душа, о чем давно мечтает его сердце... Я могу лишь догадываться, как ему холодно и одиноко среди вьюг его родины, где язык любви недоступен для понимания без диалекта победы. Голос Чжун Ли, ровный и бархатистый, заставляет Тарталью работать языком усерднее и чувственнее. Кровь уже давно была проглочена им, он просто хочет сделать приятно сильному мужчине, сидящему рядом и обещающему ему тепло. Он сжимает колени Чжун Ли, гладит крепкие бедра, шурша ладонями о брюки. Тарталья давится, влажно закашлявшись, пытаясь пропустить плоть глубоко в горло, но сразу же пытается снова. — Но горячее солнце Ли Юэ всегда готово его, свободного от гонки за вечной победой, порадовать. Чжун Ли, немного заалев от возбуждения, соответственно, высоко оценивая старания, но все-таки мягко оттягивая за волосы совсем раскрасневшегося Тарталью от члена. Густая влажная нитка из слюней и смазки попадает Чжун Ли на брюки. — У вас все так просто, — говорит с возбужденной хрипотцой, усилившейся от раздражения в горле, Тарталья, укоряя Чжун ли, который подтирает большим пальцем слюну на его подбородке. — Я не прошу верности или предательства своей родины. Я прошу чаще приезжать в гости, мы слишком хорошо проводим время вместе, чтобы упускать возможность встречи. Думаю, ты разделяешь мой взгляд на наши взаимоотношения. А еще прошу покориться, — говорит Чжун Ли мягко. И просто смотрит, заметно играя куском плоти во рту. Если бы у Тартальи был хвост, он бы точно начал им вилять. — И что я должен делать? — Тарталья опускает взгляд, нервно поглядывая на корочку раны Чжун Ли, и ребячливо шмыгает носом. — Выполнять ваши желания? Чжун Ли усмехается. Тихо, но у Тартальи снова мурашки щекочут копчик. Он мажет взглядом по блестящему от слюны члену, по соску, снова испачканному в крови, по самой ране. Чжун Ли тоже видит неплохую картину - Тарталья, внутри которого живет лишь одна безобразная амбиция, внутри которого живет кусочек той тьмы, которая в свое время могла стать губительной для природы любого архонта, перед ним сейчас коленопреклоненный зверь, очень милый и симпатичный. Чжун Ли склоняется к Тарталье ближе, кладет руки ему на шею, не сдавливая, а больше оглаживающе, и говорит: — Свои, — Чжун Ли крепким поцелуем отнимает у Аякса возможность ответить, Тарталья снова начинает тяжело дышать, все запахи ударяют ему в нос, а пульс Чжун Ли такой же, каким он бывает у него при нагрузках. Чжун Ли большими пальцами гладит Тарталью по линии челюсти. В какой-то момент Тарталья чувствует, как Чжун Ли вталкивает в его рот кусок мяса. Чжун Ли немного отстраняется, чтобы Тарталья мог медленно и вдумчиво обсосать, прожевать и проглотить. У них обоих плотоядно сужаются зрачки. Чжун Ли целует его лицо. А после того, как Тарталья начинает мелко дрожать, он галантно подает ему руки, приглашая снова сесть с собой на софе, Тарталья немного неловко поднимается и присаживается ему на колени, жмется близко, нюхает шею, трется о нее носом. — Хочешь меня взять, да? Тарталья, блестя осоловелыми глазами, заторможенно кивает и глотает кусочек плоти.