The Weirwood Queen | Чардревная Королева

— Тише, дитя, — отругала Ферни. Она погладила Гилли по плечам, руки были нежнее, чем язык, и Гилли кивнула, закусив губу.       Чем больше раздувался её живот, тем сильнее болела спина. Ферни пекла лучший хлеб из всех жён Крастера, и она разминала ноющие мышцы так же хорошо, как замешивала тесто. Её руки были такими приятными, что Гилли громко застонала.       Она забыла, что отец внизу.       Послышались приближающиеся шаги, и плечи Гилли напряглись. Из-за утрамбованного земляного пола трудно разобрать, кто идёт. Пожалуйста, только не отец, только не отец. Отец говорил, что он был их единственной защитой от мужчин, которые увозили их и делали рабынями, но иногда Гилли задавалась вопросом, все ли остальные мужчины так грубы со своими жёнами. Грудь всё ещё болела и была в синяках с тех пор, как он брал её в последний раз.       Расколотая лестница сдвинулась с места на полу чердака. Гилли вздохнула, пытаясь унять дрожь, когда Ферни погладила её по волосам. Это был долг, она привыкла к нему, но всё же не могла унять дрожь. Пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, только не снова… Из люка выглянула темноволосая голова.       — Тебе нужно поесть. — Нелла поднялась на чердак, сжимая в руке буханку хлеба. В воздухе поднялся пар, когда Нелла отрезала кусок и протянула его Гилли. На мгновение Гилли крепко сжала хлеб, пытаясь согреть окоченевшие пальцы.       — Ешь, дитя, — сказала Ферни, и Гилли подчинилась. В конце концов, Ферни была одной из её матерей.       Ферни взяла буханку у Неллы, нарезала её, прежде чем отнести ломтики остальным. Дремавшие чуть поодаль тройняшки с трудом проснулись, глаза на их исхудалых лицах казались неестественно большими.       У Крастера девятнадцать жён и семнадцать дочерей, и тройняшки были самыми младшими. Родившиеся летом три года назад Далвен, Далия и Дисрин единственные девочки в том году. Их мать, Дорстен, плакала от облегчения, в то время как Баттер, Хильса и Нелла сурово смотрели на неё. Баттер молода и хороша собой, Хильса на несколько лет старше, Нелла ещё старше. Но молодые или старые, всем их малышам не повезло родиться сыновьями.       Мать Гилли — Гриндис — говорила, что мальчики, рождённые летом, самые жестокие. Она была второй женой Крастера и самой мудрой из их всех. Зимой боги холода быстро приходили за малышами. Летом у матери могли быть месяцы, возможно, год или два, чтобы любить своего сына, прежде чем ей придётся наблюдать, как холодные забирают его, забирают и… По крайней мере, судьба жён, уготованная всем девочкам, не так страшна.       Дорстен была единственной второй женой на чердаке. Она сидела, забившись в угол, свернувшись калачиком, как раненое животное. Её старшая дочь расцвела этой ночью, и Крастер увидел кровь прежде, чем она закончила уборку. Они все проснулись от криков Дорстен, даже Хильса, которая спала как убитая. Один из зубов Дорстен попал Гилли в щёку, пролетев чуть ли не через весь чердак.       Ферни пришлось хорошенько потрясти Дорстен за плечо, чтобы она взяла хлеб. Её глаза были заплывшими, кожа покрылась фиолетовыми и чёрными пятнами. Но лучше синяки, чем белые тени.       Это случилось всего один раз, но бабушки до сих пор дрожали, когда рассказывали эту историю. Она была пятой женой Крастера, молодой и нежной, и её судьба была настолько ужасной, что бабушки не произносили её имени, чтобы Крастер не услышал.       Крастер не разрешал говорить о жене, которая спала с вороном. Крастер застукал их, конечно, застукал, и ярость его была ужасна. Он отрезал ворону крылья одно за другим, а затем насадил его голову на кол.       И всё же он и пальцем не тронул дрожащую жену. Нет, он дождался белого холода, а затем увёл всех жён и дочерей в лес с привидениями. Жёны и дочери оделись в оленьи, овечьи шкуры и меха, толстые и плотные, но холод всё равно проникал в их кровь, языки замёрзали у них во рту. Все, кроме самой младшей жены. Крастер раздел её догола, а потом… потом…       Дорстен повезло, что она отделалась всего несколькими синяками. Тем не менее часть Гилли хотела, чтобы Дорстен успела скрыть кровь. Дайя слишком юна, чтобы становиться двадцатой женой Крастера.       Гилли повезло. Её лунная кровь проявилась только в тринадцать лет. Маленькой Дайе всего одиннадцать, невысокая, тощая девочка, которая без ума от животных, больше всего от лошадей. Каждый раз, когда вороны слетали со Стены, она спускалась, чтобы посмотреть на зверей, на которых они скакали. «У них такие мягкие носы», — однажды сказала она Гилли шёпотом, чтобы отец не услышал. Дайя плакала из-за кроликов почти так же сильно, как Гилли.       Гилли вздрогнула, вспомнив белого лютоволка. Его глаза блестели таким же красным, как кровь, запятнавшая его челюсти, кролик безвольно свисал между острыми зубами. Отец ударил её, когда она рассказала ему о сломанной клетке, и заставил чинить вместе с Фрелтой. Но он не избил её. Крастер был слишком доволен своим прекрасным новым топором и южным вином.       Скоро, вороны должны скоро вернуться. Их не было почти полгода, и ребёнок мог родиться со дня на день. Гилли не могла бегать сама. Что, если она умрёт? Две жены умерли при родах, когда Гилли была маленькой: одна истекла кровью после того, как ребёнок застрял, другую унесла лихорадка. Если бы это случилось с Гилли, холодные всё равно забрали бы ребёнка, если только его сначала не сожрут животные.       Вдалеке завыл волк. Мог ли это быть лютоволк Ворона? Они называли его лорд Сноу. Мальчик был красив, совсем как тот юный разведчик в соболином плаще.       Отцу не нравился сир Уэймар и то, как Гилли и её сёстры смотрели на него. Гилли тогда была дочерью, и он всё ещё ждал её расцвета. Лордёныш заставил её почувствовать тепло внутри, странные мурашки заплясали у неё в животе. Затем… затем сир Уэймар начал говорить.       У Дайи кружилась голова от волнения, когда она привела сиру Уэймару его огромного чёрного коня, когда он уезжал утром, его плащ был влажным после ночёвки на улице. Дайя была слишком мала, чтобы знать, что разведчик не вернётся. Её отец был благочестивым человеком, и боги холода неодобрительно смотрели на тех, кто отказывался от его крова.       Даже Старк был более вежлив с отцом, когда пришёл искать сира Уэймара. Это было сразу после того, как Крастер взял её в жёны, когда Гилли едва могла ходить из-за болей в бёдрах и промежности. Разведчик пристально наблюдал за ней, и, когда он вновь посмотрел на Крастера, его глаза потемнели от ненависти. Но он ничего не сказал ни ей, ни какой-либо другой жене, и всё равно спал под крышей дома её отца. Но Сэм, милый, нежный, Сэм… пожалуйста, позволь ему жить. Он поклялся, что поможет.

      

***

       Дайя взвизгнула.       — Что я говорил о том, чтобы возиться с этими лошадьми? — Крастер зашипел, его лицо побагровело от ярости. Гилли вжалась в стену, закрыв глаза, когда он снова поднял руку.       — Ты будешь повиноваться мне, — прорычал Крастер.       Раздался шлепок, и Гилли съёжилась, жалея, что не может стать меньше. Когда он злился на кого-то, все должны быть осторожны. «Молчи, повинуйся, и будешь в безопасности», — говорили бабушки. Они были ещё живы, так что это должно быть правдой. Но Дайя недостаточно быстра, чтобы вернуться к своим обязанностям по дому, и поэтому…       Когда всё закончилось, Гилли услышала карканье ворон внизу. Некоторые голоса сердиты, но один смеялся.       — Если он не хочет конфетку, он может отдать её мне, — сказал смеющийся. На другом конце чердака Гилли увидела, как Нелла с отвращением сплюнула. Ворону повезло, что слух Крастера начал ослабевать, иначе он присоединился бы к своим братьям в смерти.       Почти все вороны погибли в месте, которое они называли Кулаком. Боги холода получили по заслугам, как и предсказывал отец. Несколько ворон, которые вернулись, шатались, наполовину замёрзшие, наполовину изголодавшиеся.       Гилли была на чердаке, живот так раздулся, что она едва могла двигаться. Она рассказывала малышкам историю о бесконечном лете, когда они услышали цокот копыт во дворе. Лорд Ворон вошёл первым и заговорил с отцом низким голосом. Через несколько минут они услышали шум мужчин, входящих в крепость. Далвен подкралась к краю чердака, глаза расширились, когда она наблюдала за мужчинами внизу.       — Среди них есть… толстый? — слабо спросила Гилли.       — Нет, — прошептала Далвен. Сердце Гилли забилось глухим, низким стуком, который эхом отдавался в ушах.       — Зато там есть большой блондин, — словно это могло её утешить, добавила Далвен.       Гилли в отчаянии отвернулась. У Сэма чёрные волосы, чёрные, как его плащ. Далия взяла её за руку, маленькое личико было смущённым, но печальным. Дисрин закусила губу, затем прокралась вниз по лестнице.       — Снаружи кто-то огромный, — прошептала Дисрин, вернувшись. — Молодой, с тёмными волосами, как у мамы.       Пока Дайя визжала и плакала, Гилли подумала о толстой вороне с ласковым лицом. Сэм обещал, он вернулся, он здесь, внизу. Он заберёт меня с собой, и малыш будет в безопасности.

***

       Малыш появился на свет два дня спустя, благодаря травам Бирры, и настала очередь Гилли рыдать, когда Нелла держала её за руку. Это было больно, так сильно, словно ножи вонзались в живот.       — Тужься, — велела ей Нелла. — Сильнее. Сильнее. Кричи, если это поможет. — Она последовала совету, не заботясь о том, что все тройняшки испуганно зажимают уши.       — Меня воротит от этих визгов, — крикнул Крастер снизу. — Сунь тряпку, или я подойду и сам зажму ей рот. — Быстро, как кошка, Ферни подчинилась, достав кусок толстой оленьей кожи. Гилли впилась в него зубами, все её мышцы горели от невыносимого напряжения.       — Вот и всё, — сказала Хилса. — Теперь ещё один толчок. О, я уже вижу головку.       Пожалуйста, дочь, пусть будет дочь, сбивчиво умоляла Гилли. Но когда толчки были закончены и ребенок выскользнул из неё, чердак погрузился в молчание.       — Мальчик, — наконец скорбно произнесла Нелла, положив тёплую руку на плечо Гилли.       — Мальчик, — вторила Хильса, мягко положив руку на колено Гилли.       — Мне так жаль, — прошептала ей на ухо её мать, и Гилли больше ничего не слышала.              

***

             Она проснулась от того, что мать трясла её за плечо.       — Просыпайся, девочка, — прошипела мать, поднимая Гилли на ноги. Боль между ног притупилась, её вымыли и одели, пока она спала. Ферни держала младенца на руках. У Гилли кровь застыла в жилах, когда мужчина в чёрном плаще поднялся по лестнице позади неё.       — Не бери еë, — сказала мать Гилли, взгляд стал жестким. — Она только что разродилась, вся рыхлая и в крови. — Ворон досадливо сплюнул и отвернулся, его внимание привлекла Баттер.       — Я столкнула одного из них с чердака, но их слишком много, и все они с ножами, — пробормотала Ферни, когда Баттер в страхе попятилась. Гилли уставилась на неё, разинув рот от шока. Крастер не будет ждать холодных, он убьёт их всех сам.       — Крастер мёртв, — пояснила Ферни. Неужели Гилли высказала свою мысль вслух? — Делай, как говорит Гриндис. Вниз по лестнице, быстро.       Пока она спала, мир сошёл с ума. До чердака доносились влажные шлепки плоти о плоть; зал внизу был наполнен стонами умирающих. Четыре вороны сидели на скамейках, объедаясь кониной, в то время как пятая ворона брал задыхающуюся от рыданий Хильсу прямо на столе. Люди в чёрных плащах устилали пол, как опавшие листья, красные пятна отмечали раны, ставшие для них смертельными.       И посреди всего этого ужаса, уставившись в никуда, был её спаситель. Сэм сидел на полу, скрестив ноги, голова лорда Ворона лежала у него на коленях.       — Пожалуйста. Уходи, — говорил умирающий.       — Это слишком далеко, — ответил Сэм, его лицо побледнело, но не утратило решительности. — Я никогда не доберусь до Стены в одиночку, мой лорд. Я лучше останусь с тобой. Знаешь, я больше не боюсь. Тебя или… чего угодно.       — Так и должно быть, — сказала мать Гилли. Сэм уставился на них, его рот округлился от удивления.       — Мы не должны разговаривать с жёнами Крастера, — вспомнив это, Сэм тут же потупился. — У нас приказ.       — Ты уже его нарушил, чего ж теперь переживать, — сухо отметила Гриндис.       — Самые чёрные вороны сейчас внизу объедаются, — сказала Ферни. — Или наверху, на чердаке, с детёнышами. Впрочем, они скоро вернутся. Тебе лучше уйти, когда они уйдут. Лошади убежали, но Дайя поймала двух.       — Ты сказал, что поможешь мне, — напомнила ему Гилли. Он обещал, он точно сдержит слово.       — Я сказал, что Джон поможет тебе. Джон храбрый, и он хороший боец, но… ему остались считанные минуты. Я трус. И толстяк. Посмотри, какой из меня защитник? Кроме того, лорд Мормонт ранен. Разве ты не видишь? Я не мог оставить лорда-командующего.       — Дитя, — сказала Ферни, — эта старая ворона ушла раньше тебя. Смотри.       Старый ворон сидел неподвижно, вытаращив глаза. Гилли отвела взгляд. Куча рваных овечьих шкур лежала на полу поперёк одной из ворон. Мужчина внутри них был толстым и широкоплечим, но всё же он лежал там, как соломенная кукла. Затем она увидела лужицу крови под зияющей раной на его горле, и странный огонь вспыхнул внутри Гилли. Ей почти стало тепло.       Когда она наконец оторвала взгляд от поверженного гиганта, Сэм заикался, его глаза были полны страха:       — Куда мне её отвести?       — Куда-нибудь в тепло, — сказали её матери в один голос. Внезапно по лицу Гилли потекли слёзы.       — Я и малыш. Пожалуйста. Я стану тебе женой, как была для Крастера. Пожалуйста, сир ворон. Он мальчик, как и говорила Нелла. — Боги холода всё равно пришли бы даже без своего жреца, Гилли знала это так же, как своё собственное имя. — Если ты не заберёшь его, это сделают они.       — Они? — непонимающе переспросил Сэм, и ворон склонил свою чёрную голову набок, эхом повторяя:       — Они. Они. Они.       Она не могла снова встретиться с этими глазами, холодными и яркими, как звёзды. Они возьмут её сына в свои ледяные руки, они улыбнутся своими молочно-белыми зубами, и тогда…       — Братья мальчика, — со странной отчуждённостью пояснила Ферни, — сыновья Крастера. Белый холод приближается, ворон. Я чувствую это своими костями. Старые кости не лгут: сыновья скоро будут здесь.       И Хильса рыдала, и Баттер кричала, и тройняшки испуганно лепетали, но холодный ветер выл громче их всех.