Часть 6 ✴︎
19 мая 2026 г., 23:46
— В общем, да… мы переспали.
— В общем, я догадывался.
Джисон ставит кружку с недопитым чаем на стол, опираясь на локти и с заговорщическим выражением лица, сопровождаемым хитрым прищуром, чуть наклоняется вперёд, не отводя взгляда от лица собеседника. Он ждёт, когда друг поведает ему всё, и ждёт крайне терпеливо. Однако терпение Джисона всегда имело цену — подробности. Такое уж дело, ничего не поделаешь. Такой уж Джисон.
Парни восседали на тронах — стульях — в кабинете для переговоров и сплетен — на кухне. Дверь в комнате, соединённой с гостиной, отсутствовала, поэтому в вечернее время, если никто не был занят готовкой (а обычно в этой квартире ей никто не занят), света, исходящего от ночника возле дивана, вполне хватало на оба помещения. На кухне он был более приглушённым, делал атмосферу уютнее, интимнее.
Феликс глубоко вздохнул, принявшись терзать обёртку от съеденной конфеты.
— Ну, он хорош… Не только в постели.
— Первая интрижка Ли Феликса, начавшаяся сразу с секса, которую я вижу воочию, так волнительно, — иронизировал Хан. Ну вот такое у него сегодня настроение. Он всё ещё чувствовал отголоски болезни в желании язвить и, может быть, выплюнуть гланды из-за глупого кашля, сопровождавшего его почти всю неделю.
— Мне захотелось новизны, я решил скипнуть конфетно-букетный. Ни о чём не жалею, между прочим.
— Не жалеешь, не зовёшь, не плачешь, как же… — Джисон знал о чём говорил, он, вообще-то, никогда не дразнился на пустом месте.
Последние дни друг действительно пребывал в каком-то меланхолично-нервном настрое. Сначала парень спихнул это на учёбе, сильно не вглядываясь и не внюхиваясь в чужое нутро, будучи занят пичканьем себя таблетками и чаем с мёдом: он уже не знал, что из этого хуже и от чего его сильнее мутило. Но вот сегодня уже слишком очевидно, что что-то не так. Он Феликса на разговор не подталкивал, тот сам всегда всё рассказывал. Сначала собирал буквы по углам, формируя в слова, думая, как бы честнее выразить всё, как бы на ладошке другу чувства принести и показать. Тот достанет микроскоп и с видом настоящего учёного вынесет собственный вердикт. Обнимет и обязательно скажет, какие они все ебланы бессовестные. Не так уж важно, кто именно.
— Нет, ну правда, он вообще-то ещё и джентльмен, такси мне вызвал!
— Это, конечно, дело твоё, но он у меня доверия особо не вызывает, — Джисон сам не понимал, почему. Была у него интуиция на муть всякую, а как на хорошее что-то, так фигушки. Ни одной лотереи в жизни не выиграл.
— А мне показалось, он добрый, — у друга на веснушчатом лице выступила улыбка, самая наивная в мире.
— Феликс, для тебя каждый, кто улыбается и смешно шутит — добрый. У маньяков, держу тебя в курсе, с этим проблем обычно не возникает.
— Слушай, твой Минхо не стал бы дружить с маньяком, не думаешь? — откидывается на спинку стула и бровью ведёт. Что за ультиматумы тут, посреди светской семейной беседы. Хочется Джисону спросить.
— Доля правды есть в твоих словах, — Хана начинал забавлять этот диалог, как будто они философы девятнадцатого века, сидят во фраках, шляпах и, для эффектности и пафоса, с тростями. — Но ведь в составе кефира содержание спирта тоже проглядывается…
Оба парня залились смехом. Серьёзный разговор, подразумевавший под собой исповедь, перетёк в нечто смешное, глупое, на грани с шутовским. В их стиле, однако. Накопленное напряжение, обуревавшее их на протяжении недели, когда каждый думал о своём и накручивался от собственных мыслей покруче двуцепочечной молекулы ДНК, вырвалось со смехом и глупой иронией. Им так привычно.
— Я тебя понял, дружище, я не я и суета не моя.
— Ладно, шутки в сторону, — нарочито серьёзно объявил Джисон, показательно складывая руки на столе, и готовясь слушать. — Давай выкладывай.
— Ну-у-у, — протянул блондин, — я теперь даже не знаю, он ведь тебе так не нравится… — драматичности ему не занимать.
— Да не говорил я такого! Просто… — парень задумчиво увёл взгляд в сторону, прикусывая нижнюю губу, — ты разве не знаешь о его репутации? Думаешь, у одного тебя он такое бурное восхищение вызывает? Я не считаю сплетни верным источником информации, но просто так ведь они не возникают, и про него я всякого наслушался, если честно.
— А, ты про то, что он бабник? — совершенно бесстрастно и расслабленно поинтересовался Феликс.
— Ну да… и бабник, и мужинник… Но это твоё дело, я, если что, ничего против не имею, просто… будь осторожнее, ладно? — шуточная интонация под конец предложения из голоса парня совсем исчезла, уступая место тревожному беспокойству. Пока что лёгкому, но настороженному чувству.
— Я, на самом деле, без понятия, во что ввязываюсь, но… — блондин запустил руку себе в волосы, смущённо отводя взгляд в сторону и едва заметно розовея щеками, — мы обменялись контактами и, вроде как… собираемся общаться.
— Общаться? — правая бровь Джисона чуть взлетела вверх в скептическом выражении.
— Именно, — твёрдо объявил блондин, затем добавив, — бля, хотя, я вообще не понимаю, чего мне ожидать и на что надеяться.
— Просто плыви по течению, — пожал плечами Хан. — Как это предпочитаю делать я.
— Ага, не врезаться бы в камень, пока буду на плаву , — метафорично пробормотал Феликс, в голосе чувствовалась неуверенность.
— Значит, зацепишься за него, — Джисона одолело чувство дежавю от этого странного диалога, но он не придал этому значения. Парень встал из-за стола, направляясь к раковине, чтобы помыть чашку. В тишине, нарушаемой только звуком тонкой струи воды и ополаскивания посуды, послышался глубокий вздох Феликса.
которую бы пригладить и пальцы внутрь запустить, и Джисон в рекордные сроки оказался за кулисами. Халявная картошка фри и не такого стоила, его жизнь научила наверняка.
— Не, ну… Вам реально стоит вместе работать, химия ебейшая. Не думал его завербовать как-нибудь? Сколько ему там ещё до выпуска?
— Два с половиной года, Бин. Ты так говоришь про каждого актёра, с которым я работал на твоей памяти, — устало пробормотал Минхо, не поднимая глаз и не желая выходить из замка собственных мыслей. Мыслей о том, как у Джисона получилось вывернуть и вытащить изнутри всё, что так нужно было Ли, до самой мельчайшей детали. Одарённый? Однозначно. Старательный? А то. Поцелованный богом? Под вопросом, Минхо в бога не верит, но в Джисона — безоговорочно. Да, он не увидел ничего нового, ничего того, что не прогонялось бы на репетициях, ну, кроме падения в конце. И дело ведь даже не в том, что они ни разу не репетировали в костюме и с гримом, дело в искусстве, мать его. В том, почему оно такое ценное, почему так засасывает людей и их жизни. Сколько бы не было прогонов, генеральных репетиций, хоть в костюмах, хоть без, когда ты видишь готовую картину — весь вложенный труд, каждую искру сердца и души, тебя прошибает током. И не важно, какая у тебя роль в данном мероприятии: актёр ты, режиссёр, сценарист, оператор, костюмер или зритель, посещавший представление до этого или наблюдавший построение каждого кирпичика с нуля, — тебя всё равно это затронет, глубоко и до самого сердца, сквозь грудную клетку и рёбра, если сделано было с любовью. А Минхо всегда делал с любовью, иначе не сидел бы здесь сейчас.
— Ну, значит ты профессионал своего дела и нашёл собственное предназначение, хули, — продекламировал кудрявый, начав собирать аппаратуру. И не поспоришь, наверное.
Профессионал он или нет — решать явно не Минхо, но в одном он был уверен точно: в своих неподдельных чувствах, которые вкладывал в каждый спектакль или маленькую сценку, в каждый этюд и каждый сценарий. Это не та любовь, которой можно любить человека, разумеется, это, если быть честным, вообще больше на болезнь смахивает, если сильно увлечься, но Ли считал себя сравнительно стабильным в эмоциональном плане, потому ему ничего не угрожало. Хотя и поговаривали, что место в искусстве только на голову отбитым, ну, на заборе тоже много что написано, говорил ему Хёнджин и был вполне прав. Но тут тоже ситуация двойственная: как раз-таки Хван неплохо вписывался в стандарты «на голову отбитого» ну или, если вам так больше нравится, «человека искусства», поэтому полностью на его мнение в данном вопросе не стоило полагаться. Это уже другая история. Длинная, с дырами в асфальте, перекрёстками, тесными закоулками и арками, но интересная.
У Минхо не было чётких стандартов и принципов в работе, кроме одного: если что-то и ставится, то это всегда об Актёре и Режиссёре. Это равноценный обмен и вклад, конъюгация, даже соприкосновение душ, если хотите. В представлении с актёром, который молча пляшет под дудку главенствующего над ним кукловода, нет искусства. Смысл театра — показать чувства через игру на сцене. Показать то, что невозможно сказать. Если чувств нет — смысл теряется. Нет любви — нет театра, таков приговор. Так вот везде, где есть тот, кто приказывает, и тот, кто молча исполняет, любовью и не пахнет. Для Минхо как минимум. Естественно, Джисон не стал исключением, наоборот, лишь укрепил принцип в голове старшего. Они много обсуждали: Минхо говорил, предлагал, подначивал, а потом замолкал и ждал ответа, который приходил сразу же. Они углублялись внутрь, всплывали на поверхность, обнажали друг другу шрамы (откровенность — залог успеха), даже спорили. И в итоге приходили к общему, к тому, что создали оба. Да, может быть где-то от Минхо было под семьдесят процентов, а от Джисона всего тридцать, в другом аспекте ситуация могла обстоять ровно наоборот. Так и работает партнёрство, симбиоз человеческих душ.
Хан выбежал из кулис, даже не смыв грим. В коричневом пушистом свитере и чёрных джинсах, такой тёплый и уютный.
— Ты так пойдёшь? — вопрошал Чанбин, жестом обводя своё лицо. Он ещё не так хорошо знаком с этим парнем, думает Минхо, потому что сам уже точно может предсказать, что тот ему ответит.
— Ну да? Мне насрано, — пожимает плечами Джисон. Ну вот.
— А мне нравится твой настрой, — последнее, что успел сказать Бин перед тем, как младший начал активно толкать обоих парней к выходу. Ты не ты, когда голоден.
***
Кромешная тьма в помещении, только яркий свет софитов направлен на самый центр сцены. Белый дым плавно разливается по полу, стекая на ступеньки, растворяясь во все стороны. Воздушную субстанцию расталкивают ноги. А если быть точнее, шутовские башмаки, разного цвета каждый. С принтом в горошек и золотистыми колокольчиками на острых носах. Маленькие музыкальные детали, придающие весёлость образу, красовались и тут и там: на глупой шляпе, разделённой натрое, на рукавах. Колокольчики звенели с каждым движением, глухим топотом неуклюжих шагов, резким поворотом головы, заставляющим шею похрустывать, театральным взмахом рук. Яркий силуэт в костюме, состоящем из вычурных кусков ткани с различными орнаментами, но забавным образом сочетающихся между собой, занимал пространство резкими, гибкими и вместе с этим воздушными передвижениями. Уверенный шаг вперёд по самому краю ступенек, сопровождающийся ярким звенящим звуком. Ещё один с неожиданным прогибом в спине назад и неуклюжими размахиваниями в руках. Громкий смех, больше напоминающий визг замученного животного, вырвался из его уст, когда равновесие удалось установить и падение кубарем по ступеням было предотвращено. Голова медленно, но не без характерного позвякивания, повернулась в зрительский зал: по лицу кровавым гримом тянулось подобие улыбки от кончиков губ, которые полностью покрыты тёмной краснотой, до самых ушей. Поперёк полос красовались тонкие тёмные штрихи, словно шрамы. Будто на этом лице сначала насильно вырезали улыбку, а затем зашили, передумав. Кожа в области щёк была стянута от кровавых увечий. — Я чудовище, говорите вы? — шёпотом продолжило свой монолог истерзанное болью лицо, возвышая и возвышая громкость голоса с каждым словом. — Нет, я — народ. Я выродок, по-вашему? Нет, я — все человечество. Выродки — это вы. Вы — химера, я — действительность. Я — Человек, — срываясь практически на крик, он бил себя кулаками в грудь. В ту грудь, которая пряталась за пятнистыми уничижительными одеждами. В ту грудь, внутри которой неистово билось сердце, перекачивая кровь. Казалось, что Человек совсем не дышал. Лишь набирал в лёгкие воздух для того, чтобы испустить очередной громкий смех, от которого связки скрипели даже у молчаливых слушателей. — О чем говорит этот смех? О вашем преступлении и о моей муке. И это преступление, эту муку он швыряет вам в лицо. Я смеюсь — и это значит: я плачу, — из округлённых из-за бури смешанных эмоций глаз, устремлённых в зрительский зал, полились слёзы. Сначала одна, медленно спускаясь по щеке, проходя кровавую улыбку и беззвучно падая на пол. Затем вторая, третья. Его голос дрожал, но он продолжал извергать слова из разорванного рта. — Маска вечного смеха на моем лице — дело рук короля. Этот смех выражает отчаяние. В этом смехе — ненависть и вынужденное безмолвие, ярость и безнадежность. Этот смех создан пыткой. Этот смех — итог насилия. Если бы так смеялся сатана, этот смех был бы осуждением бога. Но предвечный не похож на бренных людей. Он совершенен, он справедлив, и деяния королей ненавистны ему. А! Вы считаете меня выродком! Нет. Я — символ. О всемогущие глупцы, откройте же глаза! Я воплощаю в себе все. Я представляю собой человечество, изуродованное властителями. Человек искалечен. То, что сделано со мной, сделано со всем человеческим родам: изуродовали его право, справедливость, истину, разум, мышление, так же как мне изуродовали глаза, ноздри и уши; в сердце ему, так же как и мне, влили отраву горечи и гнева, а на лицо надели маску веселости, — фигура снова задвигалась с ещё пущей энергией, она продолжала издавать жуткий смех, засовывала себе пальцы в рот, растягивая и так изувеченное лицо, прыгала и даже демонстрировала акробатические трюки, но ни на йоту не затихала. Тело двигалось то плавно, то совсем резко, словно тряпичная кукла, подвешенная за ниточки, а не кто-то живой с позвоночником. Голос срывался на сменах интонаций: от вымученно страдающей до трагически шутливой. Он театрально размахивал руками, его лицо окрашивали тысячи эмоций, сменяющихся каждые несколько секунд, его отбрасывало с одного края к другому, он занимал всю сцену, всё помещение, всю Вселенную, и одновременно с этим не занимал места вообще. Был невидим, оттого становился ярче. Был неслышен, оттого кричал. Человек запыхался, но не замолкал. — На то, к чему прикоснулся перст божий, легла хищная лапа короля. Чудовищная подмена! Епископы, пэры и принцы, знайте же, народ — это великий страдалец, который смеется сквозь слезы. Милорды, народ — это я. Сегодня вы угнетаете его, сегодня вы глумитесь надо мной. Но впереди — весна. Солнце весны растопит лед. То, что казалось камнем, станет потоком. Твердая по видимости почва провалится в воду. Одна трещина — и все рухнет, — он резко остановился спиной к залу, плавно изгибая спину и опуская назад голову вверх тормашками, демонстрируя уродливую улыбку, которая теперь смотрела вниз, отчего вобрала в себя ещё больше уныния. Вкупе с кровавыми шрамами до ушей лицо страдальца теперь украшала его собственная радостная эмоция во все тридцать два зуба. Тело стало плавно поворачиваться, увлекая за собой голову, и вот, Человек снова во всей красе стоит на своих двух ногах, раскинув руки в сторону, смотря вперёд. Стоит, смотрит и улыбается одновременно двумя шрамами от общения на лице: тем, что дан ему провидением с самого рождения, и тем, который вырезала на нём людская ненависть. На коже влажными дорожками высыхали слёзы, глаза всё ещё были мокрыми и отчаянными, брови изогнуты в мнимом раскаянии, на губах красуется улыбка человека выжившего из ума, но в где-то в блестящих под софитами зрачках всё ещё плескалась ясность. Фигура с характерным звоном колокольчиков сделала широкий шаг вперёд, ни на миг не опуская взгляда. Ещё один. И ещё. Стоя на краю обрыва — ступеней — он проговорил: — Все, что вы видите, — это я. Ваши празднества — это мой смех. Ваши пышные увеселения — это мой смех. Ваши бракосочетания, миропомазания, коронации — это мой смех. Празднества в честь рождения принцев — это мой смех. Гром над вашими головами — это мой смех! — тело в костюме шута сделало последний размашистый шаг, жестикулируя руками, затем замерло в воздухе на долю секунды, и кануло со ступеней в бездну. — Красава, с первого дубля! — из-за огромного объектива показался кудрявый брюнет в очках, лицо которого орошало искреннее восхищение и удовольствие от увиденного. — Старались, — приземлившийся на мат и раскинувшийся там звёздочкой Джисон устало поднял руку, подавая признаки жизни. Он действительно постарался, да настолько, что, казалось, энергия от всех пяти часов сна, которыми господь наградил его этой ночью, прямо сейчас полностью покинула его тело. Глаза закрывались, конечности ватные, а ещё у него тянет спина от этих сценических выкрутасов — двадцатый год пошёл, немолодой всё-таки уже. Эх, сейчас бы кто одеялом накрыл и так и оставил бы в пустом зрительном зале под сценой на мате лежать в этом шутовском костюме, цены бы не было этому человеку. Зачем жить этот день дальше, если его можно проспать. — Не спать, вафледрон, — Минхо сидит далеко, но всё равно видит эту недовольную моську, прямо как когда кота разбудишь. Вдох, выдох. — Подъём, а то не куплю тебе картошку. — Но ты же обещал! — провокация рабочая, виновник вскакивает как по будильнику и теперь уже сидя устремляет недовольный взгляд на оппонента. В глупой шапке с колокольчиками и торчащими из-под неё лохматыми волосами — и давно ангелы по земле расшаривают? — А ты обещал, что выспишься и будешь как огурчик, хотя сейчас даже на маринованный еле смахиваешь, — с напускным безразличием фыркнул старший, как будто ещё две минуты назад всё его тело не было покрыто мурашками и он совсем не был близок к тому, чтобы растворитья в этих слезящихся глазах и сломанной улыбке. Актёришке это знать необязательно. Он посмотрел на часы в телефоне, а затем поднял взгляд обратно на Хана, — у тебя две минуты, время пошло. Шапка в секунды была стянута с головы, открывая вид на растрёпанную шевелюру,***
— А вы где костюм-то этот откопали? Сами, что ли, шили? — потягивал газировку из трубочки Со и обводил двух парней напротив вопросительным взглядом. — Не-а! — победно воскликнул Джисон ртом, полным картошки. Он уже собирался продолжить увлекательный рассказ, как вдруг его перебил Минхо. — Сначала прожуй, а потом говори, — по-родительски причитал Ли, нахмурив брови, — подавишься же. Джисон лишь скорчил рожицу, показывая язык, провоцируя пинок под столом. Старший состроил лицо разочарованного старшего брата, которым он, гад, никогда в этой жизни не был, и развернулся обратно к другу: — У кого-то из прошлых выпусков Дюма ставился, вот я и отрыл сокровище. Джисону идёт, скажи? Каждый день мог бы в нём гонять, — хихикает Минхо, получая обиженный удар кулаком в бицепс. Как-то много за сегодня тактильностей, ещё и сели, как пельмени слипшиеся. Опасная территория, благо Чанбин рядом. Чанбин, который остальные два часа, проведённые в макдональдсе, откровенно угарал с их шуточных перебранок, которых становилось всё больше и больше. Чанбин, который, в отличие от Джисона, которому было наплевать, замечал удивлённые взгляды прохожих, не привыкших встречать Гуинпленов в повседневной жизни. Чанбин, который наблюдал за тем, как Минхо не спускает глаз с младшего, когда тот ест, пьёт, рассказывает им идиотские анекдоты, забавно кривит мимикой, смеётся с этим глупым гримом на лице. Чанбин видит, как старший внимательно слушает, наклоняется поближе, пытается вникнуть, даже если Хан несёт полную неурядицу, половину из которой проглатывает в смехе, пытаясь успокоиться и пряча улыбку за ладонью. Он видит, как у старшего кончики губ неконтролируемо поднимаются. И он говорит об этом, когда Джисон отлучается в туалет, случайно пугая нескольких подростков у входа в уборную. — Братан, ты бы очки солнечные хоть надел, — встречая хмурый и непонимающий взгляд Минхо, парень продолжает, — у тебя в глазах сердечки.***
Выходя на улицу, Джисон с Чанбином так громко и противно ныли о том, как им и холодно и как они не дойдут до метро, вероятно, свалившись по пути на асфальт от обморожения, что старший, закатив глаза, молча заказал им такси. Ну, если быть честным, то ему тоже переться сильно не хотелось. Идти пешком пятнадцать минут вечером в начале мая — сплошное удовольствие, в конце ноября — каторга. Кто бы мог подумать, что ему в такую дешёвую цену обойдутся довольные лица этих двух дураков. Вся дорога домой прошла чудесно, не считая нескольких моментов. Оказалось, что Джисона с космической силой разъёбывает с крякающего смеха Бина, из-за чего ни одна увлекательная история так и не была рассказана до конца, зато таксист, вероятно, после сегодняшней смены закинется пенталгином. Минхо обязательно поставит ему пять звёзд за смехоустойчивость, как-никак он выдержал самого громкого пассажира на переднем сиденье. Из информативного: сначала парни поняли, что у них много общих знакомых, а потом выяснилось, что они в одной школе учились. Вот Ли и свёл потерянных братьев на свою голову. Ещё парня позабавило то, что тот же самый Джисон, который кричал о невозможном холоде, проведя две минуты на улице, всё-таки не выбросил остатки колы и всю поездку звякал не растаявшими льдинками, натягивая рука свитера посильнее на ладони, чтобы не было так холодно от стакана. Вот он, пример настоящего взрослого человека: только выздоровел, а уже заново болячки саботирует холодными напитками. Видимо, закаляется. Из щекотливых моментов только то, что им повезло сегодня столкнуться с сумасшедшими гонщиками на дороге, которые непонятно откуда выезжали и так и норовили подрезать несчастное, никому ничего плохого не сделавшее такси. Поэтому после первых пяти спокойных минут дороги водителю пришлось резко свернуть направо, из-за чего Минхо чуть не свалился всем весом на Джисона, которого, по-видимому, волновала только кола, которую он боялся пролить, а не то, как их тела швырнуло в одну сторону и как близко находились их лица. Несколько секунд, короткий миг, но старшему хватило на нервный вдох. Дальнейшие пятнадцать минут прошли всё так же громко, с тупыми шутками и смехом. Только Минхо погрузился в свои мысли, как водитель снова резко крутанул машину, но уже в другую сторону, и в ту же секунду Джисон с испуганным звуком и глупым хихиканьем впечатался ему в плечо, рукой цепляясь за бедро старшего, чтобы не полететь лицом вниз. Рука Джисона. Крепко держит. Бедро Минхо. Вдох. Выдох. Его начинал раздражать этот вечер… Спокойно, ему просто нужно выкурить сигарету по дороге домой. А лучше две. А можно даже вздрочнуть, чтобы нервы успокоить, или что это, блять, вообще было. Что он как девственник, в самом деле. Оставшуюся часть пути втроём Чанбин эмоционально обсуждает с водителем беспорядки, которые сейчас творятся на дорогах, «права себе купили, а руки из плеч так и не начали расти». Этот человек мог заобщаться вообще с кем угодно. Когда Бина высадили возле нужного подъезда, парни весело попрощались с ним, и Джисон обратил всё своё внимание на Минхо, показывал глупые видео в соцсетях, пояснял за какие-то локальные шутки и мемы, старший рассказал ему, как познакомился с Со. Минхо джентельмен, поэтому он открывает Хану дверь в такси, даже руку протягивает, на что получает весёлые смешки. Минхо джентельмен, поэтому он доводит парня до самой двери подъезда, несмотря на то, что машина и так припарковалась ближе некуда. Минхо джентльмен, поэтому он стоит и не двигается, когда Джисон поворачивается к нему лицом и опять каким-то чудесным образом оказывается очень близко. Минхо живой человек, поэтому у него сжимается сердце, когда младший на него так нежно смотрит, чуть наклоняя голову вбок, всё ещё с этим дурацким гримом на лице. Даже так он выглядит, как самое красивое создание на планете. Минхо живой человек, поэтому он, сам того не замечая, задерживает дыхание, когда резко чувствует тепло от чужих объятий. Замирает на несколько секунд в ступоре, слыша только стук собственного сердца в ушах, а потом притягивает парня ещё ближе, сильнее сжимая в руках и оставляя невесомый поцелуй на макушке. Как же он вкусно пахнет… Ли никогда не был особенным фанатом любых ароматов с яркими ванильными и сладкими нотами, но сейчас самое время поменять свои предпочтения. Сейчас хочется, чтобы всё вокруг него так пахло, начиная с постельного белья и заканчивая неудобными партами в университете. Ещё сейчас хочется Джисона вообще не отпускать, он такой тёплый, мягкий, хороший. Съесть бы его и полностью поглотить… К этим зудящим под кожей мыслям Минхо вернётся попозже. Он разжимает хватку, делает шаг назад и треплет пушистые волосы на прощание. — Хорошо кушай, много спи и не скучай сильно, скоро увидимся, — старший не хочет знать, какие эмоции всплывают на лице у Хана, поэтому моментально разворачивает его за плечи и подталкивает к подъездной двери. Потому что знает, что иначе тот домой бы не зашёл.✶
июнь, 16ХХ год Ночь — время не только вампиров, оборотней, революций и тайных заговоров. Для многих сердец ночь — предвестник любви. Не всех судьба наградила удовольствием видеть родную душу с утра в постели, сидеть за одним обеденным столом, вместе греться у камина, путешествовать. Кому-то приходится скрываться за вуалями, занавесками, колоннами, под тёмным небом. Девушка перекидывает ногу за распахнутое окно, затем за ней же вторую, удобно усаживаясь на подоконнике. На ней лишь лёгкое платье в цветочном орнаменте с милыми объёмными плечами, но открытии ключицами, потому кожей чувствуется покалывание от прохладного ночного воздуха. Вокруг ни души, тишину нарушает лишь отдалённый звук стрекочущих кузнечиков, над головой тёмное небо с ярко виднеющимися звёздами. Хочется, чтобы время перестало идти и замерло. Прямо здесь, когда девушка делает рваный глубокий вдох, обводя взглядом кромки деревьев в саду неподалёку. Она слегка покачивает стройными ногами, думая о чём-то своём. А затем облокачивается обеими руками на наружный край подоконника. Вниз смотреть нельзя, не то сердце выпрыгнет. Ещё один глубокий вдох, затем выдох. Она зажмуривает глаза и отталкивается, летя вниз. Всего мгновение в свободном падении, когда развиваются волосы от скорости и сердце трепещет, как будто хочет вырваться из груди, а затем приземление. Резкое, но надёжное, обволакивающее спокойствием. С металическим бряканьем доспехов, которые неприятно резко, почти до боли, соприкоснулись с кожей из-за силы инерции. Но сейчас это совсем не важно, сейчас весь мир подождёт. Лёгкая боль привычно исчезает, когда Ханна открывает глаза, встречая взглядом любимое лицо. Как же это до скрипящих зубов несправедливо, что она не может привести на бал принца своего сердца. Это нечестно, что судьба определяется по рождению. Мужчина перед ней обладает самой чарующей наружностью и бездонным внутренним миром. Этой бледной коже мог бы позавидовать любой аристократ, чёткие линии скул словно были высечены самым острым кинжалом, а острый нос вылеплен самым старательным скульптором, положившим жизнь за своё творение. Она встречается взглядом с двумя чёрными безднами, обрамлёнными рядом густых ресниц, и тонет. Ей удаётся остаться на плаву лишь благодаря сильным рукам, облачённым в металл, что крепко держали её, будто она самое хрупкое фарфоровое изделие, в единственном экземпляре, сокровище, за которым охотились все пираты мира. Нежные девичьи руки любовно обхватывают чужую голову, желая быть ближе, ближе, ближе. Невинное создание тянется вперёд к желанным пухлым губам, но впечатывается поцелуем в щёку, покрытую лёгкой щетиной. Колется. Но не страшно. Когда она немного отодвигается, Любимый снова сталкивает их взгляды вместе, графитные полосы над глазами сходились на переносице, являя взору девушки очаровательные морщинки между ними, которые она тут же потянулась разгладить пальцем. Рыцарь осторожно опустил Ханну на землю, всё ещё передвигая её драгоценное тело в пространстве так, словно она весила целое ничего. — Любимый, ты что, отвергаешь меня? — снова придвигаясь ближе и закидывая руки на холодный металл в области плеч. Ей нравилось, когда он навещал её в доспехах, освободив только голову и тёплые ладони, но иногда так не хватало чувствовать жар от живого, уязвимого, открытого человеческого тела. Ей так хотелось прикоснуться губами к каждому участку кожи, который только будет ей доступен. Ей хотелось отпечатывать свою любовь на костях родственной души в те недолгие минуты, когда ей было дозволено, когда никто не видел и не слышал. Но тот, кому принадлежала вся власть в эти моменты, был непреклонен. Твердил о юности, хрупкости и чистоте её нутра и наружности. Этих мужчин не поймёшь! Всего пятнадцать лет — разве такая преступная разница? У неё бракосочетание и статус королевы не за горами, а он всё равно вечно одаривает снисходительным, добрым, чуть ли не по-родительски опекающим взглядом, и уворачивается от прикосновений. И сам не касается там, где нельзя, где не положено, где рано ещё. А это почти везде. — Я бы никогда, жизнь моя, — заправляя непослушную коричную прядь за ухо лёгким движением. — Некуда так спешить, у нас всё время Вселенной. — Вселенная у нас его отнимет, как только наступит час моего замужества, а он неминуемо близится, — снова ощущая увеличивающийся в горле ком и нарастающее чувство беспокойства, она прижалась щекой к холодной груди, крепко сцепляя руки за чужой шеей. В ту же секунду на лопатки опустилось горячее успокаивающее прикосновение ладоней, не сжимающих и не придавливающих к себе, а смирившихся и просто отдающих своё тепло и спокойствие. — Что бы ни случилось, я всегда по-прежнему буду ждать Вас здесь, — над головой девушки послышался родной бархатный голос. Она разорвала свои крепкие объятия, умещая ладони на чужой груди, и подняла взгляд вверх. Взгляд, застеленный слезами, полный отчаяния и безнадёжной любви. — Я не позволю себе пойти на измену. Никогда… — её голос был твёрже металла доспехов, а по щеке покатилась первая слеза. — В таком случае, я не стану у Вашего Величества на пути и исчезну с глаз долой, — за напускным спокойствием скрывались кровоточащие раны на сердце, она явно слышала и чувствовала, потому что испытывала то же самое. — Я говорю об измене тебе, Минхёк. Я не хочу чужих прикосновений и взглядов, не хочу делить с ним фамилию и постель, не хочу становиться матерью его детей, королевой его землей. Я желаю лишь тебя и больше никого, — она больше была не могла сдерживать рвущийся наружу поток рек, что безостановочно лились из глаз последние дни. — Жизнь моя, мне невыносимо оттого, что я не в силах сделать Ваше Величество самым счастливым, но мы не выбираем планы провидения на наши участи, — тёплые пальцы опускаются на нежную кожу щёк, утирая слёзы горечи. — Провидение нас с тобой не любит… — тихий всхлип со сдвинутыми на переносице очаровательными бровями. — На Вашем месте, я бы не стал произносить такое вслух, находясь не столь далеко от часовни, — этот чеширский изгиб губ в хитрой улыбке уничтожал и каждый раз собирал мир Ханны заново. Девушка тихо хихикала, вставая на носочки и снова пытаясь преодолеть сопротивление сильных рук и дотянуться до заветных губ, не сдаваясь назло всему миру и упрямству Минхёка. Мужчина поднял взгляд на звёзды, глубоко вдыхая. Он рассматривал верхушки башен, зубцы, резные узоры из камня, как вдруг в поле его зрения попала маленькая светловолосая фигура, наблюдающая за ними из захлопнутого окна.
