tongue of your flame

✶

июнь, 16XX год Тёплый солнечный свет разливался по комнате, грея не только открытые плечи, но и душу. Пышное платье в нежных розовых оттенках выглядело потрясающе на девушке, что крутилась у зеркала в полный рост под радостные возгласы подруги. Кружевной корсет, подчёркивающий узкую, элегантную талию, шёлковая ткань, слегка спадавшая с острых плеч и открывавшая вид на точёные кости ключиц под медовой кожей. Родинка, находящаяся между правым плечом и ключицей, служила украшением не хуже дорогостоящего колье с камнями. — Любовь моя, ты — произведение искусства, — резюмировала рядом стоящая блондинка, заключая хихикающую девушку в объятия. — Ай, Фелония, перестань, — на округлых щеках расцветал румянец, так подходящий своим оттенком к наряду. Девушка выпуталась из рук подруги, подходя ближе к зеркалу и внимательнее разглядывая своё отражение. В какой-то степени подруга была права: выглядела она, точно сбежала с холста одарённого художника. Платье в нужных местах подчёркивало фигуру, розовый цвет идеально сочетался с кофейными глубокими глазами-бусинками (отец часто ласково называл их пуговками), несобранные тёмно-коричневые пушистые волосы спадали на плечи и слегка вились по всей длине: локоны не уложены, ведь сейчас только раннее утро и к сегодняшнему балу ещё не началась подготовка. — Я бы тебе ещё предложила надеть мои серьги с рубинами, будет вообще шик! — лепетала светловолосая юная леди с россыпью веснушек и радостной улыбкой на красивом лице. — А ты в чём будешь? — А это секрет! Мы ещё посоревнуемся и в конце дня сравним, скольких графов каждая очаровала. Кто выиграет, той и достанется корона! — с шуточным вызовом отвечала Фелония. — И ты это сейчас говоришь дочери короля, я не ошиблась? — изгибая одну бровь в шуточном недоумении. — Ну… да? Его Величество довольно благосклонен ко мне, тебе ли не знать? — выпрямилась блондинка, принявшись поправлять платье подруги, — Глядишь, мне престол и перепадёт. Ханна, Вы меня недооцениваете, — резко заговорщическим тоном закончила свою реплику та. Не выдержав, обе девушки залились громким смехом, который отражался от расписных стен комнаты и, наверное, всего коридора во дворце, потому что, когда эти двое были вместе — их невозможно было не услышать. Многие говорят, что женской дружбы не существует, что одна всегда будет купаться в зависти к другой и упиваться неудачами, что женщине дружить с женщиной — пригревать змею на груди, мол, как-нибудь, когда-нибудь, а точно подставит! Заберёт всё себе, очарует чужого мужчину, из объятий отбросит на землю, окинув холодным высокомерным взглядом, и оставит умирать в муках с вытекающими из сердца кровью и любовью. Ханна и Фелония на это всё плевали прямо с крыши замка, с самой высокой его башни. Ханна не знает никого, кто был бы для неё хоть на толику столь же дорог, как светловолосая, вечно хохочущая красавица. Её красавица. Их дружбе больше десяти лет и она успела уже пережить и перетерпеть больше, чем огонь, воду и медные трубы. Никакие ссоры, разлуки и расколы не смогли разлучить этих двоих. Так уж вышло. Дружба им перепала по наследству: отец Фелонии — приближённый к королю герцог и, прежде всего, его хороший друг. Жёны и матери тоже особенно сблизились после восхода отца Ханны — короля Чона — на трон. Фелония и Ханна попали в ловушку из любви, нежности и дружбы, как тут не связать свои жизни?

***

Даму из высшего общества было сложно впечатлить пышным торжеством, наследницу короны и трона — тем более. Несмотря на это, Ханна любила рассматривать высоченные потолки, которые, как иногда казалось, стремились прямиком в небо, не меньше. Изучать замысловатый узор из драгоценного металла в интерьере, любоваться изысканными нарядами, лицезреть грациозные движения множества рук в танце. Девушке гораздо больше нравилось наблюдать, чем участвовать. Но она была рождена с тяжестью статуса и ответственности на хрупких девичьих плечах, потому попросту не имела выбора. В этот раз дорога заняла больше времени, чем обычно, но, только ступив на территорию, Ханна поняла, что оно того стоило, восхищённый вдох подруги так же не прошёл мимо её ушей. Поздний вечер перетекал в раннюю ночь, солнце уже зашло, небо с каждой минутой становилось всё темнее и темнее, а звёзды на нём виднелись всё ярче и ярче. Прохладный лёгкий ветер обдувал лицо и волосы девушек, заставляя кожу покрыться приятными мурашками. Ненавязчивый запах кустарников и цветов, рассаженных по всей территории, проникал в лёгкие и его хотелось ощущать вечно. Если бы счастье было определённым отрезком времени в году — оно было бы, безоговорочно, прохладным летним вечером. Зал для танцев, как и всегда был огромен, входящих гостей вовсю встречали дворецкие с подносами, на которых красовались бокалы с самыми разнообразными веселящими напитками, людей становилось всё больше с каждой минутой, вот-вот начало. — Волнуешься? — шепнула с лёгким смешком на ухо подруге Фелония, нежно держа ту за руку. На девушке красовалось сверкающее платье самого нежного оттенка зелёного цвета из тех, что вообще существовали в мире. Ей безумно шло, а белые перчатки из шёлка на руках делали образ ещё элегантнее. Возможно, сегодня она действительно обыграет Ханну в своей же выдуманной, глупой игре за внимание мужчин. — В этот раз, возможно, действительно немного переживаю, — честно ответила Ханна, осматривая помещение, проходясь взглядом по необыкновенным картинам на стенах, по сверкающим, словно были сделаны из тысяч бриллиантов, люстрам. Девушка изучала интерьер, прислушивалась к тихой музыке на фоне, рассматривала наряды гостей и старалась разобрать чужие разговоры. Отвлекала себя от неизбежного как могла, если вкратце. Однако, как это всегда случается, неизбежное само нашло её. Само разглядело среди толпы, само приблизилось и само поцеловало в тыльную сторону ладони, слегка кланяясь. Мужчина со светлыми волосами и в дорогом, бархатном фраке смотрел с радостью на Ханну, не желая выпускать её ладонь в перчатке из своей. — Ваше Величество, я успел заскучать по блеску в Ваших чудесных глазах за то долгое время, что мы были в разлуке, — на лице молодого человека виднелись очаровательные ямочки от выразительной, доброй улыбки, а глаза во время этой эмоции превращались в маленькие радостные щёлочки. Он выглядел хитро и обворожительно, ещё и вкупе со своим потрясающим талантом подбирать нужные слова, чтобы заставить девичьи щёки окраситься в розовый. — Ах, Чарльз, перестаньте! Мы не виделись всего около месяца, — залепетала девушка, игриво прикрывая часть лица веером и всё-таки выпутывая вторую ладонь из лёгкой хватки. — Что ж, не посмею спорить с дамой. Как Вы смотрите на экскурсионный обход владений перед танцем? — подходя ближе и, едва прикасаясь, устраивая руку на талии. Ханна с разочарованием отметила, что Фелония, как некстати, испарилась в эту же секунду, поэтому робко кивнула головой, соглашаясь. Чарльз Бан — наследник престола соседнего королевства, приятнейший джентельмен и, по совместительству, будущий жених Ханны, в поместье которого сейчас и проходило торжество. Брак был выгоден как с политической стороны монеты, так и с семейной: две Короны были в дружественных отношениях, а принц — в скором времени и король — считался завидным мужчиной и крайне устраивал семью Чон, в то время как и сторона Бан была довольна Ханной. Поговаривали даже, что королевства собираются объединиться в одно большое и ещё более могущественное. Пара медленно растворилась в толпе, удаляясь вверх по лестнице, устланной красными коврами.

***

Полнолуние — чудесная возможность для охоты на вампиров и оборотней, романтичных свиданий, прогулок по кладбищу и использования Луны в качестве ночника, чтобы от кошмаров сторожила и нечисть в дом не пускала. Лучи света пробивались сквозь стекло, расчерчивая пол спальни светлыми линиями. Ветер из большого приоткрытого окна заставлял колыхаться белые занавески. На прикроватной тумбе стояла свеча, обдающая пространство комнаты тёплым светом, делающая атмосферу более интимной и сокровенной. Ханна в одном ночном белье сидела на высокой кровати, облокотившись на подушки у изголовья и наполовину укрывшись одеялом. Её руки никак не могли найти себе занятия и она принялась крутить на пальце прядь волос. Было нервно, но подруга, лежавшая на бархатной кушетке рядом с кроватью, придавала спокойствия и утешения. Одного лишь присутствия Фелонии, в такой же домашней одежде и с растрёпанными волосами, было достаточно для того, чтобы выровнять пульс Ханны и привести в порядок мысли. Частично. — Ну, я не знаю, что тебе сказать, дорогая, — блондинка, словно бабочка, воздушно порхая на разноцветных крыльях, прошла к окну и закрыла его, вернувшись обратно на софу. — Мне кажется, Чарли очаровательный. — Без сомнений. Но я его не люблю, — со вздохом отрезала Ханна, уже чувствуя нарастающий в горле ком. — Не всё сразу, милая. Твоя мама ведь тоже не сразу отца полюбила, да и замуж вышла за него будучи сильно старше тебя сейчас. По мне так, это всё дело времени, просто плыви по течению, пока не наткнёшься на крупный камень, за который можно ухватиться руками и ногами и решить для себя всё. — Я заранее знаю, что это не то, что мне нужно… я чувствую это всем сердцем, и оттого мне только больнее. — А чего хочет твоё сердце? — Фелония переместилась ближе к родной душе, присев на край постели у ног девушки. — Быть с Минхёком. Пока смерть не разлучит нас, — первая слеза скатилась по округлой, словно фарфоровой, щеке, проходясь точно по родинке и стекая ниже по шее и ключицам. — Послушай, но это ведь невозможно… — слова подруги заставили юную леди нахмуриться. — Принцесса не может быть с королевским рыцарем, а королевский рыцарь — с принцессой, как породистый спаниель не может быть с дворнягой. Тебе уготована определённая судьба и роль, ты не можешь делать только то, чего хочет твоё сердце, как бы больно ни было мне это сейчас озвучивать, а тебе слышать. Мне жаль, любовь моя. Ханна резко двинулась на кровати, заключая подругу в объятия и утыкаясь мокрым лицом в шею, уже не пытаясь подавить рыдания. Ох, Вселенная, зачем же ты сама одарила человека способностью к самому сильному и трепетному чувству, а затем, усмехаясь и злорадствуя, забрала возможность следовать зову сердца?

✶

Ни противовирусные, ни обезболивающее, ни святая сила самовнушения не уберегли Джисона от болезни. Что ж это такое, скажите ему на милость. Проспал часов двенадцать, а по ощущениям как будто и вовсе не спал, недели так две причём. В детстве болезнь ощущалась приятнее: в школу не идёшь, мама разрешает смотреть мультики весь день и кормит вкусным вареньем с чаем. Сейчас голова трещит, кости ломит, а температура тридцать восемь чувствуется каждой клеткой тела, ему даже термометр для уверенности не нужен. Пижамная футболка неприятно липнет к телу и такое ощущение, будто за эти двенадцать часов из Джисона вытекло пота за всю жизнь вперёд авансом. Мерзость. Он устал от существования в человеческом теле. В принципе проснуться было плохой идеей, выползти из комнаты — идеей ещё хуже. Теперь он не сможет отнекиваться от ответственности перед самим собой и всё же придётся идти мыться, а потом ещё и поесть нужно. Непосильный объём физической активности…

***

Сидя за кухонным столом с одной согнутой в колене ногой (самая комфортная поза в мире) и размешивая сахар в чашке с имбирным чаем, чтобы хоть как-то исправить вкус этой отравы, Джисон улавливает звук проворачивающегося в замке ключа. Вернулся блудный сын друг. — Ого, мне казалось, это я сегодня помято выгляжу, но ты, как всегда, вне соревнований, — крайне дружелюбно комментирует Хан внешний вид Феликса, заходящего на кухню с растрёпанными волосами, растёкшимся макияжем — его остатками — на лице и огромным, мать его, следом от укуса на шее. Ого. — Я… это… — парень, глупо моргая, пытался показать что-то руками. — У меня сейчас мозги теплее, чем обычно, под темпой, давай потом обсудим, родной, — перебивая друга, который глупо хлопал веками и явно находился в прострации или похмелье, или, вероятно, в двух состояниях сразу, Джисон направился обратно к себе в комнату, похлопав Феликса по плечу. Чай так и остался стоять на столе. Горячий и едва надпитый. Ну и гадость этот ваш имбирь.

***

Тринадцать лет тому назад. Десятилетний Минхо вернулся с тренировки, радостно открывая входную дверь и стараясь скорее скинуть с ног кроссовки. Сегодня он пришёл чуть раньше, чем обычно, из-за плохого самочувствия тренера по танцам, который их и отпустил. Минхо нравилось заниматься, но те моменты, когда спина болит от усталости чуть меньше, он тоже любил. Дети не только цветы жизни, они ещё и крайне экономный источник счастья: мало едят, мало требуют, зато радуются всем сердцем мелочам и никогда не жалеют поделиться хорошим настроением с окружающими. Единственный нюанс — внимание, но это уже прямая обязанность родителей и инвестиция, это в их же интересах. Минхо был не капризным и не требовательным ребёнком, потому в данный момент был очень счастлив наконец-то зайти домой с холодной вечерней улицы, уставший, но довольный. Но не всё так просто, как всегда. Что-то, да должно его выбесить, вот же зараза! Шнурки на обуви никак не хотели развязываться, пришлось откинуть рюкзак, который до этого болтался на одном плече, и тщательнее взяться за расправу с тугими бантами, которые он сам же и завязал себе. Фух, ну наконец-то первая кроссовка была успешно повержена в бою. Кстати, возможно, для ускорения процесса логичнее было бы включить свет в прихожей, но ему было слишком лень. Минхо довольствовался приглушёнными лучами света из гостиной, которые едва проникали на территорию коридора. Плевать. Мальчик принялся разбираться со вторым бантиком из шнурков, как вдруг, выйдя из своих мыслей и громкого внутреннего монолога, он услышал какой-то странный звук. Или показалось… Или нет. Вот же он: то стихает, то нарастает, и такой ещё какой-то… неравномерный. А ещё мокрый и склизкий. Да, точно, именно так. О, опять громче. Минхо стало интересно попытаться угадать на слух, что же это такое. Так, вот сейчас раздался какой-то чмокающий звук, как будто кто-то резко вынул большой леденец на палочке изо рта. Папы дома точно нет, он на работе допоздна, как обычно, да и не любит он петушки карамельные. Звук опять стал громче и интенсивнее, гораздо больше липкого и… слюнявого? Ну, точно леденцы ведь… Как будто кто-то очень усердно пытался уничтожить конфету, зачем-то громко чмокая и чавкая переодически, так ещё и хлюпая слюнями. Фу, кто так леденцы сосёт вообще? Продвигаясь дальше по логической цепочке, которую пытался выстроить детский вымотанный и голодный мозг мальчика, был сделан вывод, что это может быть несколько человек, которые вместе сидят в гостиной у него дома и едят конфеты. Но обычно он всегда в курсе, когда приезжают друзья родителей с детьми или родственники… значит, отметаем этот вариант. Вдруг липкий звук прекратился, а затем последовало что-то громкое и даже противное, похожее на сокращение гортани при отравлении. Да, Минхо помнит, как он пару раз ел что-то не то, когда был совсем маленький, и его желудок отказывался переваривать определённую еду. В последнюю секунду над тазиком из его горла вырывался примерной такой же звук. Но в этот раз что-то другое. Он слышит кашель, затем пару секунд тишина, а потом опять… опять этот дурацкий звук. Снова кашель… погодите-ка, ведь сейчас дома должна быть мама… это она… ест леденцы и кашляет? Ей плохо? Кашель снова сменяется на привычную липкость и склизкость, но у Минхо начинает закрадываться маленькое щекочущее чувство тревоги куда-то под загривок. Что-то здесь не так… наверное. Странные звуки продолжаются ещё какое-то время, пока не слышится протяжное и низкое «м-м-м», слишком похожее на мужской голос, и затем тихие грудные смешки, и уже точно знакомые, женские… мамины. Минхо быстро скидывает вторую кроссовку и направляется в гостиную, забивая на тапки, в одних белых носках. Нарушение домашней конституции. Несколько уверенных шагов обрываются ступором. Вот же мама, сидит на полу возле дивана в офисной облегающей юбке, подогнув под себя ноги, чтобы удобнее было. Её длинные чёрные и всегда такие красивые волосы блестят в приглушённом тёплом освещении и почти доходят до пояса юбки. А сидит она, кстати, почему-то, прямо между ног у… какого-то дяди. Минхо его не знает. Мужчина был одет в белую рубашку, на шее висел ослабленный галстук, сверху чёрный пиджак. И на нём были такие же чёрные штаны. А нет, стоп, штаны были почему-то спущены аж до колен, так ещё и вместе с трусами. Так быть не должно. Шестерёнки в голове усердно крутились, но ответа не было. Сигнал потерян. Мальчик понимал, что произошло что-то неправильное, неуместное и совсем не вписывающееся в их семью, но полного осознания самой ситуации и как в ней действовать у него не было. Да и откуда бы взялось? Никто инструкции не давал, это какая-то неисследованная территория. Минхо глупо стоит и слегка шмыгает носом, который порозовел и немного замёрз от холода поздней осени, в такое время как раз все заболевать начинают. Вот бы пронесло в этом году… Мама медленно поворачивает к нему голову и на её лице застывает ужас и ещё что-то белое и жидкое. Хотя нет, белое и жидкое не застывает, медленно стекает и даже капает на бордовую обтягивающую по фигуре рубашку, прямо на грудь, такую круглую и упругую. Упс, придётся стирать. Из-за заляпанной одежды мама сама всегда немного злится. Спустя одну секунду Минхо хочется плакать. Спустя две в туалет, по-маленькому, очень сильно и совсем не понятно почему. Спустя три захотелось вырвать. А спустя пять всё перечисленное вместе. Мальчик срывается с места, даже не снимая осенней ветровки, и закрывается в ванной. Какая странная ситуация всё-таки, ему кто-нибудь объяснит, что делать и как не заплакать прямо сейчас? Он должен быть сильным и не давать слабину… даже в странных обстоятельствах. Наверное. А может и нет. Пока шум в ушах ещё полностью не заполнил его голову, мальчик слышал, как, кажется, мама стучалась и звала его. Милый. Милый, открой. Нам нужно поговорить. Минхо, ты меня слышишь? Незнакомый дядя ушёл практически сразу. Испарился. А затем и отец подтянулся. Уставший и неразговорчивый. Минхо улизнул к себе в комнату как раз в тот момент, когда мама (уже в чистой домашней одежде и с умытым лицом) пошла встречать мужа в прихожей, по традиции нежно обнимая. Родители недолго посидели на кухне, кажется, чай пили, слышались их голоса, но разобрать слова было сложно. Мозг Минхо и так сегодня на износ работает. А ведь он ел в последний раз после школы. Затем стало совсем тихо. Привычно. Уже ведь поздно, время ложиться спать. Минхо проплакал всю ночь, он не понимал, что ему делать, как вытащить эту странную и нелепую картинку из головы, куда её деть и нужно ли вообще куда-то девать? Или всё так и должно быть? Хёнджину он точно рассказывать не будет, потому что уверен, что тот будет смеяться. Или вообще не поверит, что ещё хуже. Остаётся только папа. Наутро мальчик так и сделал: рассказал и снова заплакал, прямо как слабак, самый настоящий. А потом он впервые в жизни увидел слёзы отца, и тогда-то Минхо понял, что случилось что-то по-настоящему нехорошее. Неприятное и грустное. А говорили, что режиссёры не плачут. Вообще-то, так и есть, их работа состоит из того, чтобы правильно подталкивать актёров на слёзы, залезая в душу и дёргая за ниточки. Глупо думать, что отсутствие полного осознания травмирующего события снижает последствия для психики. Дети, может, многое не понимают, но они чувствуют, и зачастую гораздо лучше и глубже, чем взрослые. Вот и Минхо не знал, но чувствовал, что больше совместных поездок в торговые центры по выходным не будет. Он больше не прокатится на большой тележке в Икее, пока родители в шутку спорят, какую игрушку им купить в гостиную: акулу или ретривера? И в аквапарк они больше вместе не поедут, и на дачу, и мама не научит его готовить фирменные оладушки, как обещала. Папа сказал, что «всё будет хорошо и мы обязательно справимся». Минхо совсем не был уверен и слабо представлял, что будет дальше, но ему поверил. Дальше картинка становится более размытой и с большим количеством сюжетных дыр. Кажется, Минхо пару раз сводили к детскому психологу, но он не знает помогло ли это хоть чем-то. И было ли вообще то, из-за чего стоило бы ему помогать? Всё не стало плохим, но совсем другим — определённо. Теперь они жили с папой вдвоём и у них всё так же было хорошо и с огромной любовью, пониманием и доверием. С папой всегда было хорошо, он никогда не кричал, с ним рядом можно было молчать часами, смотря забавные чёрно-белые фильмы. Конечно, поначалу было сложно, но больше от непривычки. Мама — это святое, мама — самый близкий человек в жизни, который всегда будет любить сильнее всех. Так бывает, но бывает и по-другому: Минхо любил маму, но ближе ему всегда был отец, не из-за пола, а из-за минимального различия в характерах, мама даже шутила иногда, что родила копию мужа, чтобы сильно не скучать, когда тот умрёт. От матери Минхо досталась чеширская улыбка и острый кошачий взгляд, от папы — чуткое и доброе сердце вкупе с темпераментом. Ну, и, может быть, едва заметная горбинка на носу. Забрал самое лучшее, как говорится. Конечно, поначалу он встречался с мамой, они ездили вместе к бабушке, она кормила его мороженым в парке. Но с каждым годом этого становилось всё меньше и меньше, а Минхо всё больше и больше понимал, что ему и не сильно хочется. Он ничем особенно с ней не делился: ни успехами, ни переживаниями. Не был привязан. С началом полового созревания, первым порно и первой дрочкой ситуация немного прояснилась. Стало понятнее, но вместе с этим и противнее. Годам к пятнадцати Минхо рассказал Хёнджину, но тот совсем не смеялся. Наоборот, поделился, что тоже в детстве сталкивался с этой противной взрослой безрассудностью, с которой дети не должны никогда сталкиваться. Сказал, что чем громче родители ссорились вечером, тем страннее были звуки за стенкой в спальне ночью. Но ему, судя по всему, глубоко плевать было, он иронично плечами пожал, рассказывая, да и только. Или он сам для себя решил, что ему должно быть плевать. Хёнджин часто так делал, а потом ему действительно становилось всё равно, на собственные чувства в том числе. Жуть, но справиться можно.

***

Минхо вышел из ванной, вытирая полотенцем мокрые после душа волосы. Это так странно, что с каждым днём он всё дальше от этого маленького мальчика, который увидел то, что не должен был, и всё ближе к разочарованному отцу. Ставя себя на его место тогда, Минхо был совсем не уверен, что справился бы со всем. А папа справился, ещё как. Готовил ему самые вкусные завтраки, специально начав вставать на работу ещё на час раньше, чтобы успеть, даже стал больше выходных брать для совместного времяпрепровождения, чтобы мальчик не чувствовал себя брошенным. Именно поэтому он и не чувствовал. Он так бесконечно был ему благодарен. За то, что тот не сдался, за то, что не ушёл с головой в работу, забив на свои чувства и ребёнка, за то, что всегда был на его стороне. Папа — герой, его вечный непревзойдённый объект восхищения, вдохновения и самый главный пример. А ещё папа живой человек, поэтому иногда, в дни, когда он особенно поздно возвращался с работы и мало спал, с утра у него подгорала яичница. Ещё он редко появлялся на родительских собраниях, потому что те, как это зачастую бывает, проходили посреди вечера и вообще не совмещались с его графиком. Некоторых мыслей Минхо он не мог понять, но никогда не осуждал. И за вкусы не осуждал. И за ориентацию. Отцу, по личным ощущениям парня, вообще была чужда эта эмоция, вот расистов он мог осудить, плохо снятый фильм мог раскритиковать, но чью-то любовь — никогда. Особенно, когда дело касается его сына. А ещё страннее задумываться о том, что, когда отец был в его возрасте, мама уже была беременна. Минхо даже в своей речи слово «дети» толком не употребляет, не то что думать о том, чтобы завести с кем-то семью… хотя, он не был таким уж категоричным в данном вопросе. Возможно, в счастливом будущем, если такое его ждёт, он был бы не прочь разделить с любимым человеком отцовство. Но это точно должен быть кто-то подходящий. Кто-то нежный, надёжный, с добрыми глазами и изящными руками, такой мягкий, терпеливый и усердный, прямо как… Джисон… да ёлки-палки, опять. Вот эта вот непонятная чепуха, легонько щекочущая где-то в лёгких. Минхо знал, как это начинается и чем это продолжается. Но ещё он отлично знал о том, что сопротивление порождает ещё большее сопротивление, поэтому решил много не думать и просто позволить себе чувствовать. Хотя бы что-то за долгое время. Никаких ярлыков, никаких тревог, простое наблюдение за собственными мыслями и эмоциями… Заходя на кухню, Минхо проверяет уведомления на телефоне, заходит в чаты и отвечает Хёнджину и Чану. От Джисона уже больше суток сообщения не поступают, с того телефонного звонка. Ни одного глупого мема, ни одной смешной картинки, ни одного дедовского анекдота или занимательного вопроса. Уже даже непривычно как-то. Последний раз в сети был десять часов назад, хотя сейчас уже почти одиннадцать дня. Ого, даже лёг раньше трёх ночи, судя по всему. Болезнь ему полезна.

Джисон🐕

10:45

Как ты?

Чувствовал ли Минхо себя глупо? Ну, нет. Просто непривычно видеть сообщение серьёзного характера в их чате. Что ж, парень давно не был в сети и вряд ли в скором времени зайдёт, поэтому ответа можно не ждать. Ли так и поступает, откладывая телефон на кухонный стол и приступая к любимому утреннему ритуалу — чашке эспрессо.

***

Что же это за карма, за везение космическое у Джисона. Как только у парня во время внезапной болезни и слабости появились нежданные выходные (и не важно, что остальные дни недели он будет зависать в университете по двенадцать часов, прямо-таки смена в общепите, только он деньги платит, а не получает), так их сразу же стремятся у него отобрать. Нет, он не будет законно отсыпаться и отдыхать с температурой, мигренью и носом, полным соплей. Причина? Отец. О, эта непревзойдённая нарциссическая натура так любила портить хорошее и ухудшать и без того херовое. Хан старший — дотошный театральный критик, а также актёр театра и кино, по первому высшему, который с помощью взяток и лобзания задниц в нужное время в нужных местах смог пробраться поближе к власти и министерству образования, пытающийся теперь диктовать свои правила. Курирует несколько вузов и, видите ли, следит за качеством образования, хотя только на словах. Просто любит приходить на показы и спектакли, а потом выедать преподавателям и театралам мозги. И ведь ничего особо ему не скажешь, большая шишка, уважаемая руководством университета. Больше всего, конечно, он любил досаждать собственному сыну. За что и почему? Джисон спрашивал чёрта, но тот сказал, что не знает. Да, это действительно то, чего он хотел бы сейчас больше всего: быть разбуженным утренним трезвоном телефона с претензиями, а потом ошиваться в универе, даже не позавтракав, ну, тут как обычно. На Хане чёрные джинсы и поверх футболки тёплая серая толстовка с накинутым на голову капюшоном. А холодно всё равно: то ли блядская болячка виновата, то ли с отоплением у них что-то всё-таки не так. Однако, встретив нескольких студентов в футболках, он понял, что это всё-таки его все ещё морозит. Да ну бля. Чужая рука сильной хваткой вцепилась в предплечье и потащила за собой в ближайший конференц-зал. В идеально выглаженном классическом костюме, с уложенными волосами, такой, блять, идеальный. Только снаружи. — Ты, я вижу, на учёбу вообще положил? — вылизанная фигура скрестила руки, уже, по-видимому, начиная получать удовольствие от возвышения. — И тебе привет, пап. У меня сегодня нет пар. — А что насчёт лекции по истории? Или ты пережил первый курс и собрался делить предметы на важные и неважные? — мразь даже не поленилась посмотреть его расписание, чтобы было за что упрекать. Ну вы поглядите. — Я всё равно всегда сдаю все конспекты в срок, сегодня я плохо себя чувствую, поэтому собирался остаться дома, — Джисон шмыгает и проводит тыльной стороной ладони под носом. — Да ты с рождения себя плохо чувствуешь, ты как будто не приспособлен к жизни совсем, — он, точно специально, пытается надавить как можно сильнее, сделать больно. — Я вообще в шоке с твоего последнего этюдного показа, это было хуже, чем отвратительно, слов подобрать не могу. — Зачем ты сейчас мне это говоришь вообще? — Хан поднял на него уставшие глаза. — Опускаю тебя на землю, чтобы мотивация работать над собой была. А то я как ни посмотрю на твои выступления, так аж грустно становится, что мои деньги за твою учёбу не окупаются вообще. — Ты сейчас серьёзно? — на глаза Джисона начинали наворачиваться слёзы. Он и сам прекрасно справляется с тем, чтобы критиковать каждый собственный шаг, ему помощников не надо. — Я по десять часов каждый день торчу в вузе, получаю одни из лучших оценок на курсе почти по всем предметам, я даже иногда слышу похвалу от преподавателей, которые, наверное, сами не знали, что так умеют. Я не понимаю, зачем ты каждый раз ищешь до чего докопаться, как бы сделать мне больнее, как бы принизить меня и возвысить себя на моём фоне. Зачем ты сам захотел оплачивать моё обучение, если каждый раз упрекаешь за это? Мама с отчимом были готовы взять это на себя, но ты ведь сам настоял… — свою тираду Джисон закончил дрожащим голосом. — Да, настоял, я ведь должен инвестировать в свою обузу, чтобы хоть что-то дельное из тебя получилось. Хотя, пока, если честно, результата я особого не наблюдаю. Довольно досадно, — спокойно и слегка меланхолично выдохнул тот. Нет, он реально психопат, и Джисон убеждался в этом с каждым годом всё больше. Парень чувствовал, как истерика потихоньку подкрадывалась. Вот, как будто пару минут назад она была в десяти километрах от него, а сейчас уже в пяти. Несколько вдохов и выдохов, и вот уже четвёртый километр по направлению к нему пройден. — Это я обуза? — парень показал на себя рукой, подняв брови в полном непонимании, капюшон спал с головы, открывая вид на пушистую тёмно-русую копну волос. — После того, как ты ушёл от нас, я не попросил у тебя ни копейки за всё время, я не был инициатором нашего общения, если это вообще можно так назвать, я никогда не создавал тебе проблем, но ты вечно пытаешься убедить меня в обратном. Твоя главная проблема — это ты сам, который так и не понял, что хочет от самого себя и теперь пытается отыграться на родном ребёнке. — первая слеза уже скатилась по левой щеке с родинкой в виде шоколадной крошки, вторая порция уже застилала глаза, делая зрение мутным и готовясь вот-вот вырваться и затопить этот душный кабинет. — Раньше ты высасывал всю жизненную энергию из мамы вечными скандалами, теперь пытаешься сожрать изнутри меня. Плевать на эти твои блядские счета за обучение, из-за тебя я вообще уже подумываю о том, чтобы отчислиться, плевать на твои заоблачные требования и на твои унижения я тоже плевал, просто оставь меня уже в покое, пожалуйста… — град слёз вырывается из глаз вместе с громким всхлипом из губ, больше терпеть невозможно. Истерика догнала его. Мужчина молча наблюдал, не пошевелив ни одной мышцей на лице. Затем высокомерно фыркнул, уводя хмурый взгляд в сторону, словно задумываясь над чем-то. Один резкий поворот головы, один широкий шаг по направлению к парню, один блик животной злости в глазах и вот его рука уже хватается за шею Джисона, слегка тряся, как будто тот был тряпичной куклой. — Ты, будь добр, не забывай, с кем разговариваешь, — с самой искусственной в мире улыбкой, с силой хлопая второй рукой трясущегося Хана по мокрым щекам, продолжая держать крепкую хватку на шее. Джисон чувствовал, что задыхается, до этого дыхание было неровным и прерывистым из-за слёз и соплей, а теперь поступление воздуха в лёгкие совсем ограничено из-за сжавшейся трахеи. Он даже не мог убрать эту блядскую душащую его руку, и метафорически, и в прямом смысле слова. Хан снова чувствовал себя девятилетним мальчиком, которого таскали за волосы по дому из-за первой в жизни тройки по литературе. Стих не выучил. Первый и последний раз. — Об отчислении даже думать не смей, мы обязательно слепим из тебя что-нибудь. Ты ведь знаешь, что выбора у тебя нет, так? Ты либо делаешь идеально, либо не делаешь вообще, не позорь мою фамилию. Я тебе говорил, что таким, как ты, нет места в искусстве, что здесь ломают и топчутся, но ты баран упрямый. Раз так рвался, то теперь получай. Я пытался тебя защитить, милый, ты не захотел, твой последний в жизни выбор, и вполне возможно, что неправильный, — рука, только что чуть не отправившая его на небо к Иисусу, сейчас нежно вытирала слёзы с щёк. Отец с силой притянул его к себе, заключив в крепкие и насильственные объятия, не давая даже шанса выпутаться. Голову Хана он так же с силой прижал к своему плечу так, что аж челюсть заболела. — Чш-ш-ш, — приговаривал он, нежно гладя трясущегося Джисона по спине. Больной ублюдок. — Не расстраивай так меня больше и не прогуливай занятия, ладно? У Хана появилась возможность поднять голову и он сразу же ей воспользовался, только бы дистанцироваться, насколько это возможно. На какие-то жалкие пару секунд их лица были в миллиметре друг от друга и Джисону казалось, что он смотрел не в человеческие глаза, а в бездну. Он имел такой же разрез глаз, ту же форму лица, похожий нос, изгиб губ, но, смотря на себя в зеркало, не мог разглядеть ни одного сходства. Будь они в другой жизни однояйцевыми близнецами, всё равно бы ничего общего не имели. Так Джисон считает, потому что быть похожим на этого психопата — оскорбление и вызов. Парень выбегает из кабинета, снова начиная задыхаться от слёз. Сейчас, наверное, у всех пары — в коридоре ни души, да и место это обычно тихое, специально выбрал. Его мокрые всхлипы эхом раздаются по длинному помещению, отскакивая от окон и паркета. Спускаясь по лестнице, он даже толком не видит, куда идёт: во-первых, потому что линзы не надел, во-вторых из-за блядских слёз, которые всё никак не прекращают литься, как будто внутри него всё это время был гидрант. Как раз давно не плакал, вот и навалилось всё, что можно и нельзя. Но как же он ненавидел эти дурацкие бесконтрольные часовые истерики, вечно происходящие в ненужное время и в ненужном месте. Пытаясь вытереть мокрое лицо рукавом толстовки, он не замечает, как задевает чьё-то плечо своим. О, так он ещё сейчас кому-то настроение испортит своим наверняка страшным зарёванным лицом. — Джисон? — раздаётся знакомый бархатный тембр, останавливая и осторожно кладя руки ему на плечи. Хан поднимает глаза и видит лёгкий испуг и непонимание в этих блестящих кошачьих глазах, в зрачках которых прятались целые галактики, не меньше. Такой красивый, такой смешно и часто моргающий, такой очаровательный с этой своей родинкой на крыле острого носа. Такой неземной с приоткрытыми губами, верхняя и более пухлая из которых была вздёрнута и так просила укусить за неё. Ой-ёй, ну что ж такое. Джисону вообще нужно научиться голову отключать или как-нибудь правильно думать, есть у кого инструкция? — Привет, — глупо улыбается он, шмыгая носом, ну а что ему ещё делать? — Полагаю, вопрос, в порядке ли ты, будет сейчас неуместен, — по-доброму хмыкнул старший. — Если не занят, прогуляемся и отвлечёмся, м? — протягивая руку в приглашающем жесте и вопросительно глядя на Джисона. Ну он вот это вот зачем всё. Конечно рука второго плюхается в тёплую ладонь, которая сразу слегка сжимает ободряюще. Джисон часто засматривался на милые кофейни и ресторанчики возле университета, но никогда не было времени зайти в них. Да и не был он большим фанатом такого времяпрепровождения: в одиночку скучно там сидеть, а с Феликсом они могли и домой что-нибудь заказать (с их-то кулинарными способностями). Неторопливо шагая мимо одного из таких заведений Минхо повернулся к Джисону с внезапным вопросом: — Ел сегодня? По старшему было видно, что он наверняка знал ответ. Хан поджал губы и молча покачал головой, на что парень, остановившись и открыв дверь ближайшей к ним кофейни, потянул его за собой. Потянул, потому что они почему-то держались за руки на протяжении всего десятиминутного променада. Ну, как, почему-то. Потому что у Минхо рука тёплая и надёжная такая, а ещё Джисону нравился контраст между ощущением чего-то тёплого в собственной ладони и холодного ноябрьского ветра, щекочущего пальцы. Чтобы выровнять дыхание и прервать водопад из слёзных желёз нужно отвлекаться на ощущения, особенно тактильные хорошо работают, это Джисон ещё в детстве понял. Минхо, видимо, тоже просёк, поэтому руку не отпускал, и шли они всё это время в тишине, только иногда разбавляемой шмыгами младшего. Ли, хоть и на первый взгляд мог показаться отстранённым и холодным, на самом деле чувствовал и видел гораздо больше остальных, Хану это в нём очень нравилось. Парень как будто всегда знал, как себя вести так, чтобы рядом с ним было спокойно, безопасно, расслабленно. Но с такими чуткими людьми сложно в другом плане: ты никогда не поймёшь наверняка, пока они не скажут, нравишься ты им или нет. И в каком плане нравишься. Они ко всем друзьям проницательны, со всеми заботливы, для всех вежливы. Это лёгкое — легче воздуха — чувство, что ты особенный, распадается на атомы в ту же секунду, как видишь взаимоотношения такого человека с его близким кругом. Так же нежно, так же внимательно. Но только к ним с любовью, а ты — едва ли друг. Джисон знал, о чём говорил думал. Взять вот Юну: как Минхо аккуратно и буднично устраивал руку у неё на талии, как придвигал поближе к себе, когда странные парни в клубе имели наглость раздевать девушку глазами, как он смотрел на неё, будто она самое ценное сокровище. Так и не скажешь, что друзья. Хотя, быть может, уже и не друзья… Тот ночной звонок с подвыпившим Минхо и ещё более выпившей Юной на фоне резко всплыл у парня в голове. Осадок от него остался странный, хотя старший вёл себя как ни в чём не бывало. А почему, собственно, он должен вести себя как-то по-другому, он, вообще, тебе, Джисон, ничего не должен, если ты забыл вдруг, не затыкалась гнида, поселившаяся в голове, и которую ещё называли внутренним голосом. По-видимому, Хан завтыкал немного дольше, чем обычно нормальные люди, потому что к реальности его вернуло прикосновение к плечу. — А? — глупо хлопая глазами на старшего. — Опять завис, — милый, слишком милый смешок слетает с красивых губ, — Какой кофе пьёшь, говорю? — Латте, — в ответ Минхо смешно сморщил нос в притворном отвращении, но кивнул. О вкусах не спорят, сам чистыми кофейными зёрнами давится, только в жидком виде. Джисон принялся рассматривать витрину с, кажется, километровым ассортиментом топлива для организма. Но, конечно же, его взгляд сразу же зацепил стенд с десертами, господи, он бы, без малейшей иронии, душу (если бы она у него была) продал за бесконечный запас печенья с шоколадной крошкой. Или круассанов с обильным количеством приторной начинки химозной малины. Или сгущёнки. Вот вы прикиньте: дома иметь сотню банок со сгущёнкой. Да за такое и убить ведь можно. Джисон сделал вывод о том, что летать в своих глупых мыслях ему сегодня не дадут, когда Минхо снова отвлёк его. — Ты будешь сэндвич с курицей или тунцом? — А… вообще-то я… — Сладкое нельзя на голодный желудок, — Минхо кивнул с серьёзным лицом на витрину, выстланную сплошной сахарозой. — Диабет будет. — Ну дедуль, — выпучив нижнюю губу. Реакция от старшего в виде взгляда, полного угрозы, и шуточного замаха рукой незамедлительная. — С курицей! — шугаясь и закрывая голову локтями. Джисон перевёл взгляд на девушку за кассой, которая, судя по поджатым губам, изо всех сил держалась, чтобы откровенно не рассмеяться над ними. Как же он любил позориться перед незнакомыми людьми, это просто словами не передать. Когда Джисон начал было хлопать себя по карманам в поисках кошелька, Минхо толкнул его в сторону плечом и шустро приложил карту к терминалу. Вот же жук. — Эй, вообще-то! — Вообще-то, негоже маленьким и бедным студентам за кофе платить. — А сам-то! — А я вообще-то работаю, по первому высшему, — дразнился Минхо с лицом десятилетнего мальчика, который хвастается тем, что построил самый высокий замок из песка на пляже. Ну ладно, Джисон заткнулся. Всё время, пока Хан сидел и уплетал свой бутерброд, старший молча попивал кофе и не сводил с него глаз. Джисон взгляд не поднимал — боялся подавиться, встретив заинтересованные тёмные глазища —, но физически чувствовал на себе два невидимых лазера. Поймав взгляд младшего, Ли ещё с минуту молча изучал его и, подперев голову ладонью, с бесстрастным выражением лица, будто констатировал научный факт, произнёс: — Ты знал, что, прямо как в песне Ланы, красиво плачешь? Тушите свет. Нет, Джисон не знал. А ещё он не знал, что может в такие рекордные сроки покраснеть. Парень чувствовал, как его щёки потеплели, или это температура опять поднялась? Нет, серьёзно, что Минхо руководит воообще? — Как ты можешь говорить такие вещи так спокойно рандомным людям… — Джисон смущённо отпил кофе, принявшись размешивать содержимое бумажного стаканчика трубочкой. — Ты не рандомный, — Минхо нахмурился. — Нет, я имею в виду, ты же вроде-как-практически-в-отношениях и, ну… — В каком смысле? — лицо старшего приобрело серьёзное выражение, похоже, он действительно пребывал в замешательстве. — У вас разве не намечается что-то с Юной? Прости, это не моё дело, но просто- — Джисон, мне не нравятся девушки, — у Минхо чуть глаза из орбит не вылетели от его внезапных заявлений, подкреплённых из космоса притянутыми аргументами в его голове, по-видимому. Откуда он вообще это взял… — О… — глаза-бусинки сильнее округлились, превращаясь в глаза-пуговки. По выражению лица было видно, как шестерёнки в его перегретом от болезни мозге крутятся быстрее, пытаясь проанализировать поступившую информацию и сделать какой-либо вывод. Ещё чуть-чуть и в гиппокампе случится возгорание. Минхо лишь рассмеялся над ним, откидываясь назад на диванчике и скрещивая руки. Такой красивый, одновременно острый и мягкий, как это возможно? Главный вывод, который Джисон сделал за сегодня — старшему очень идут свитера. Хотя, может дело в человеке: что на него не напяль — будет красиво, потому что Минхо. — Ты очень смешной, Джисонни, — смешной Джисонни пнул его за это под столом, только сильнее раззадоривая старшего, который резко двумя ногами взял в плен его голень, с силой дёргая на себя. Невозможный… Выйдя на улицу, Джисон заметил, что стало заметно холоднее и пасмурнее, ну что за месяц такой блядский. Парни шли так же неспешно, только теперь уже не держась за руки. Во-первых, они у Хана глубоко зарыты в карманы осенней куртки, которая уже переставала греть, а во-вторых, после самообличающего разговора с Минхо, парень почувствовал, будто у него и вправду есть шансы. Судя по тому, как фразы самого Ли крайне часто граничат с флиртом, красного света Джисону не давали, даже наоборот… оттого и страшно теперь и непонятно: сделать шаг вперёд или два назад, как он предпочитал обычно. Как привык. Люди всё-таки глупые существа — они боятся собственного успеха. Могут годы жизни тратить на отговорки, искать подтверждение своим страхам и неуверенностям, но когда все оправдания превращаются пыль, а перед глазам маячит реальная перспектива заполучить то, чего ты всё это время так страстно желал, становится страшно. Страшно, потому что придётся шагнуть вперёд, страшно, потому что знаешь правду и больше не можешь отмахиваться от собственного счастья. Жаждать счастья, при этом упиваясь страданием, люди умеют отменно, а вот делать что-то для достижения этого же счастья — увольте, не хотим. Но Джисон больше так не хотел, это он для себя решил. Он обязательно возьмёт Минхо за руку первым, но чуть позже. — В аптеке ничего не надо? Можем зайти, — у старшего какой-то невиданный миру ранее талант заставать врасплох максимально хаотичными вопросами, а ты теперь стой и думай, что он вообще, мать его, имеет в виду. — Что? — останавливается Джисон, хмуря брови. — Лекарства есть у тебя дома? Ты же болеешь, балбес, а в таких ситуациях обычно люди пьют таблетки и пичкаются невкусными сиропами, — он полностью повернулся корпусом к Хану, отзеркаливая позу и тоже пряча руки в карманах длинного пальто. — Или ты предпочитаешь народную медицину, м? — Ой, иди, а. — Иду, — Минхо несильно толкнул его плечом, подходя ближе. Ещё парочка таких телесных перепалок и Джисон натурально начнёт с ним драться, чтобы стереть с его физиономии эту самодовольную, глупую ухмылку. — Ты далеко отсюда живёшь? — поинтересовался старший, поднимая глаза на огромную тучу прямо над их головой. — А ты в гости хочешь? — попытка не пытка. — В следующий раз как-нибудь, — щёлкнул языком тот. Не отталкивает, но и не приближается сам. Джисон принимает вызов. — Минут сорок на метро, но до него ещё минут пятнадцать топать надо отсюда, либо столько же на автобусе, а что? — незаинтересованно бубнил Хан, пиная бордюр кроссовкой. — Сейчас мы срежем твой путь, — Минхо без объяснений разворачивается в другую сторону и быстрыми шагами удаляется в сторону домов на противоположной стороне, Джисон следует за ним. Идя извилистыми, только ему и трём с половиной людям на весь город известными, путями, старший вёл их по каким-то дворам, непонятным переулкам и сомнительным аркам. Хан район, в котором находится университет, никогда не изучал, оно видимо и к лучшему: выглядит криминальненько. А он у нас парень придирчивый до эстетики. Дорога заняла всего пять минут, и вот, Минхо заворачивает в очередной двор и замедляет шаг, подходя к припаркованному возле одного из подъездов чёрному мустангу, который среди контингента полупустой стоянки, состоящей из старых и помятых машин, подстать пятиэтажке, возле которой они стояли, выглядел вычурно и сразу бросался в глаза. Парень открывает дверь со стороны переднего пассажирского сидения, другой рукой в приглашающем жесте указывая внутрь: — Прошу, милорд. — Вот это сервис… — в восхищении выпалил Джисон, снова получая в ответ тихие смешки. Ну, всё логично: у красивого Минхо красивая машина. Такая глянцевая, почти зеркальная, хоть и не самая новая, но какая вообще разница, Хан в машинах совсем не разбирался и никогда не хотел. Главное, чтобы колёса крутились и педали работали. Ещё так вкусно пахнет внутри, таксисты всегда получали оценку пять звёзд от него, если в машине висели сладкие ароматизаторы. Минхо за сегодня получает десять звёзд из пяти. Почти сразу же, как парни выехали со двора, по крыше и стёклам машины забарабанили капли дождя, становясь всё агрессивнее с нарастающим ветром. Асфальт почти мгновенно окрасился в оттенок темнее, люди на улицах засуетились, а в небе совсем ничего нельзя было разглядеть, кроме серых, нахмуренных туч. Перун напоминает о себе. Услышав первый и громкий раскат грома, Джисон рефлекторно сильнее вжался в сидение и укутался в куртку. Минхо, конечно же, сразу заметил. — Тебе холодно? Печку включить? — и смотрит так обеспокоенно, отвлекаясь от дороги. — Нет, всё нормально, спасибо, — парень лбом облокачивается об окно, вид из которого теперь размывается новыми потоками воды, и старается держать глаза открытыми. В машине его всегда вырубало. Доставить Джисона до подъезда оказалось не так легко: им помешал ремонт дороги прямо на въезде в жилой комплекс. А с другой стороны не подберёшься из-за забора, который стоял там почему-то ещё со времён стройки и, видимо, простоит до второго пришествия. Это прямо то, что им нужно было сейчас, спасибо, многоуважаемый мэр города, который никак не перечинит всё множество дорог. Остановиться им пришлось прямо там, и Джисон уже было потянулся к ручке двери, собираясь выйти и побежать спидраном через весь двор до своего, как назло, самого дальнего дома, но Минхо его резко остановил. — Подожди, — парень повернулся к задним сидениям, пытаясь что-то найти одной рукой и лицом находясь непозволительно близко к Джисону, а он человек слабый, так ещё и больной, поэтому он надеялся, что все возможные боги и один конкретный, сидящий перед ним, простят ему залипание в течение бесценных нескольких секунд на эти красивые с изящным изгибом губы, на тёмные волосы, прядками спадающими на лоб, на нахмуренные, будто графитом вычерченные, брови, на самые завораживающие в мире скулы, на, о боже, милейшую родинку на крыле носа. Не осуждайте Джисона. Ему и так нелегко. Наконец сосредоточенные поиски Минхо подошли к концу и он достал с заднего сидения, или откуда-то под ним, чёрный зонт. Он вдовец или гот? Или тщательно скрывает, что его любимый цвет, по иронии, должно быть, розовый? Или всё вместе? Слишком много чёрного, Джисон не привык. Но он может, если чёрный цвет в его жизни всегда теперь будет предвестником этого красивого кошкоглазого мужчины. Минхо быстро открывает дверь, высовывая на улицу и раскрывая сначала зонт, а затем вылезая сам, быстро оказываясь у двери со стороны Джисона и открывая её. — Спасибо большое, но ты не должен… — начал было лепетать Хан, захлопывая за собой дверь и снова находясь слишком близко из-за маленького пространства под зонтом. — Но я хочу, а то вдруг ты в луже утонешь, — ну, что верно, то верно… спорить с ним бесполезно, да и Джисон не смог бы, при всём желании — он в эти глаза тёмные смотрит и сразу забывает, что вообще сейчас хотел. Всю недолгую дорогу до подъезда Хана они молчали, и, чёрт, это такая привлекательная черта характера человека — когда с тобой комфортно и хочется просто молчать. Они едва касались друг друга плечами, прячась от холодных капель, вероятно, последнего дождя за эту осень. Джисон ощущал едва заметный шлейф табачного запаха, что-то мятное и слегка сладкий парфюм, отдающий свежестью. Приятный аромат, не как большая часть мужских грубых одеколонов, от которых спустя десять минут начинало тошнить и хотелось открыть окно, особенно когда едешь в толкучке в метро. От Минхо пахло вкусно. Хотелось уткнуться в него носом, но Джисон оставил эту глупую и бессовестную мысль в голове, не давая ей выскользнуть за пределы черепной коробки и воплотиться в жизнь. — Спасибо тебе большое, правда, — начал Хан, останавливаясь у нужной двери и проворачиваясь лицом к Ли. Глаза в глаза. — За то, что успокоил… напоил, накормил, подвёз… — В любое время, — снова эта милая улыбка на красивых губах, но взгляд всё такой же серьёзный. — Отдохни хорошенько, попей тёплый чай, какое-то противовирусное, и, если действительно есть такая возможность, посиди дома пару дней. — Я… да, я так и собирался сделать сегодня, я не врал тебе, просто… там… — больше всего сейчас он не хотел выглядеть в глазах Минхо лжецом, но объяснять всю ситуацию тоже не было первым делом в списке его желаний. Парень опустил глаза вниз, царапая кожу пальцев вокруг ногтей в карманах крутки от нервов. — Джисон, всё в порядке, тебе не нужно оправдываться, просто будь в порядке, хорошо? Ты действительно выглядишь болезненно, — сочувственно заметил старший. — Ну ладно… Тогда, ещё раз спасибо, увидимся… в четверг..? — неопределённо и неуверенно спросил Хан. — Увидимся в четверг, — определённо и уверенно ответил Минхо. После того, как младший забежал в подъезд, парень ещё с минуты две тупо стоял, пяля в железную дверь. Затем развернулся и, не сдерживая глупой улыбки, покачав головой, побрёл к машине.