Взгляд на него.

С самого начала учебного года он чувствует на себе взгляды. Они пробираются под кожу каждый по-своему и так же по-своему выворачивают душу наизнанку. Их всего два, однако к концу октября взгляды выдавливают его из большого зала, он больше не может заставить себя появиться в этом царстве оглушительного бормотания и с неизменным равнодушием чинно вкушать завтрак, будто ничего не происходит. Он питается тем, что носят ему Панси и Блейз, храни их Мерлин, они с детства были ему как брат с сестрой и по сей день оставались семьей, которая о нем заботилась. По мере сил. Они втроем держались только благодаря друг другу. Никогда не произносили это вслух, но прекрасно понимали. Летом натерпелся каждый, и спать по отдельности они теперь не могли. В первую же ночь еще живенькая Панс предложила ночевку у Драко: “Ты же староста, дорогой, конечно у тебя круче, чем в общей спальне, сразу виден наш статус: советник короля и его прекрасная женушка. О Блейзи не дуйся так. Не советник так не советник. Я обещаю тебе место наложницы.”, кровать из трехместной так и не была трансфигурирована обратно. От первого взгляда удалось избавиться, исключив походы в большой зал. Он больше не накрывал его липким сочувствием, не ввинчивался в ухо вязким осуждением, не щурился назидательно через стекла странных очков. Драко сразу понял, что он знает и даже догадался, кто информатор. Удивительно, но как только он это понял — получилось выдохнуть, трусливо сбросить часть груза, прикованного к его сердцу. Раз уж знает, значит предотвратит — уверял себя он. Драко был готов к тому, что после проклятия Кэтти Бэлл его тут же повяжут. Посадят в Азкабан или еще куда, освободят от необходимости выбирать между моралью и семьей. Но день шел за днем, а обстановка не колыхалась. Только второй, горящий взгляд, сделался раскаленным добела клеймом, впечатавшимся ему в затылок. Он слишком хорошо знал этот взгляд, купался в нем последние шесть лет, наслаждаясь вниманием. Теперь же… самое время перестать тешить себя несбыточными надеждами. И он справится без них. Забудет про иллюзии и мечты, отбросит грезы и самообман, перетерпит тоскливый скулеж собственного сердца, он же Малфой. И снова не то, опять все не так. Ведь специально выбрал человека, который лучше всех должен разбираться и тут же обезвредить, но нет, пострадал невинный. Причем не кто-то, а его лучший друг. Дракклов Слагхорн, какого дементора профессор зельеварения не может идентифицировать простенький яд? Драко в ярости, он пинает пару-тройку куч старья, нагроможденных в Выручай-комнате, на что та отзывается недовольной дрожью. Здесь его некому остановить или вразумить, он не пускает сюда Панси и Блейза, не ввязывает, им и так достаточно разгромленных домов и переломанных мукой круциатуса родителей. С этим он как-нибудь сам, наверное, справится. Перед глазами снова плывет сведенное судорогой боли тело отца, maman, стоящая возле него на коленях с белым лицом, собственная кровь на мраморном полу, змея, подползающая так близко, что из пасти слышится трупное зловоние. Он не хочет знать кто был ужином в этот раз, но ему рассказывают, в красках и подробностях, заливаясь сумасшедшим, ярким смехом и топя его оглушительным, восторженно-смрадным рычанием. Драко жмурится, ерошит и так беспорядочную шевелюру и вновь себе повторяет: до худшего не дойдет, его остановят, наверное. Теперь в этом уверенности совершенно нет, кажется старик намерен оставить все как есть. Послать подростка убивать одного из могущественных волшебников в мире — просто злая издевка. Драко вымученно ухмыляется и сползает на пол, ударяясь затылком о хлам, все всё и так знают: пожиратели и Воландеморт понимают, что он не справится, для них это просто развлечение — с предвкушением ожидать его провала, Дамблдор и Снейп видят, что он слишком слаб и малодушен для убийства, старик, конечно, скажет, что это не малодушие, а сострадание или как там еще, но сам Драко думает именно так. Это слабовольно: не убивать какого-то незнакомца из-за… он и сам не знает чего, когда на кону жизни родителей и его собственная. Когда лучи заходящего солнца просачиваются сквозь мутные, пыльные, под стать обстановке, стекла и рассеиваются, разбредаются по вещам, садятся на них, словно потрепанные жизнью старики, кряхтя и тускло подсвечивая лениво висящие в воздухе пылинки, Драко открывает глаза и пытается поднятся, опираясь на, кажется это ножка стула или стола. Тяжелое тело будто не приспособлено для движений, оно подводит его, вторя сознанию, и грузным мешком валится обратно. А у него нет сил даже чтобы возмутиться. Или отругать себя за неподобающее поведение. Ну хоть скривиться и потереть ушиб то он должен! Но ничего не происходит, Драко просто возвращается в сидячее положение. Потом снова пробует. С третьей попытки получается подняться подобрать брошенную мантию и достать палочку, чтобы наложить пару очищающих да разглаживающих — одежда в отвратительном состоянии — но ничего не делает. Бредет по коридорам изредка натыкаясь на людей, но совершенно не обращая на них внимания, в голове блаженно пусто, только тело ноет, требуя сейчас же привести его в горизонтальное положение. И Драко не противится, не утруждает себя душем, складыванием одежды, впервые в жизни грязной кучей брошенной у кровати, завтра он себя за это отругает. Сегодня он устал. Оказалось, не только сегодня. Усталость не проходит. Она настойчивым низзлом забирается в кровать на рассвете, сворачивается на груди, не позволяет закрыть глаза. Темпус показывает без четверти пять утра и Драко вздыхает — уснуть он больше не сможет. Усталость недовольно ропщет, когда он поднимается с кровати, направляясь в ванную. Она чуть ли не рычит от всех утренних, до миллиметра выверенных, ритуалов, усталость не хочет, чтобы он одевался, туго затягивая галстук и заклинанием фиксируя рубашку, чтобы та не выскакивала из брюк, но это уже, как говорят магглы — механика. Тяжелый низзл утомления шипит и кусается, когда Драко собирает сумку и спускается в гостиную, открывает учебник и достает перья, намереваясь закончить вычисления по арифмантике. Но тут усталость, кажется, понимает, что постоянно бухая о виски и стуча о мозг она ничего не добьется (что бы ни было ее целью), поэтому бешенный низзл распадается на мелкие частицы, сплетаясь в зыбкую, мутную пелену тумана, что укрывает его с ног до головы. Эта пелена повсюду: заволакивает сознание, делая мысли тягучими, реакции слабыми и медленными, чувства глухими и невнятными, она оседает на теле: ему в два раза сложнее двигать ногами или поднимать руки, теперь Драко предпочитает не разговаривать лишний раз, не вертеть головой, не двигаться вовсе. Через неделю он привыкает, прекращает попытки расшевелить самого себя и не откликается на предложения Панси и Блейза, те оставляют его в покое, и ему немного от этого грустно. Наверное. Еще чуть-чуть и он разучится идентифицировать собственные эмоции. Единственное, что до сих пор не дает ему окончательно потонуть в пучине отрешенности — взгляд. Он преследует его везде: в большом зале, куда его все-таки затащили, на совместных уроках, в коридорах, в библиотеке, он чувствует взгляд даже в собственной спальне, хотя туда он определенно пробраться не мог. Драко впору бы стать нервным, раздражительным и неуравновешенным, но все, на что хватает сил — не оборачиваясь, дернуть плечом. А между тем взгляд расплавленным свинцом вливается в вены, тормошит и будоражит, как в старые добрые, и вот Драко уже в состоянии ответить на его колкость. Увы, усталость все еще в боевой готовности, глушит раскалившийся огонь, возвращает на место безучастные, мутные глаза. В день, когда он получает письмо от maman, усталость наконец уступает свое место панике и страху. Его порядочная, всегда строго придерживающаяся правил матушка выводит на огрызке пергамента лишь одно слово: “Поторопись.”, конец слова размыт и Драко лишь остается надеяться, что это были не слезы. Он знает, что это именно они. Его трясет и выворачивает, когда он добирается до ванной, из глаз льются слезы, в горло впиваются цепкие когти ужаса. Драко чудится, что это Нагайна вцепилась ему в глотку, его снова рвет. Годы “по струнке” у Люциуса, научили его безмолвию: не смейся, не плачь, не проси, не, не, не…. поэтому он по привычке давит рыдания и всхлипы, умудряясь не разбудить Панси и Блейза. Годы муштры Лорда Малфоя, вбили в него простую мысль: либо ты справился сам, либо оказался на дне. Следующие три дня он практически не вылезает из Выручай-комнаты, не отходит от этого проклятого шкафа, закопавшись по уши в книги. Прерывается, лишь когда в дверь комнаты начинают безостановочно и громко барабанить в четыре руки, и только теперь замечает, что ужасно голоден. когда дверь открылась, Панси ужаснулась, Блейз, окинув его долгим взглядом, поджал губы. Все так плохо? В тот вечер его с трехэтажной бранью затащили в ванную старост и долго отмывали, потом точно так же приволокли в комнату и откармливали всем, что принесли из большого зала, затем уложили в кровать посередине и приказали спать. Где-то под слоями растерянности, притупившегося страха и многотонной усталости зашевелилось что-то тёплое и пушистое, кажется он чувствовал что-то подобное очень давно, будто в прошлой жизни. На этой мысли истощенный организм отключился. А потом появилась Она, крепко сдружилась с поселившимися в нем страхом и усталостью, затянула и завыла ужасно скорбный мотив. Этот скулеж или вопль, сложно было разобрать, врезался в грудную клетку вместе с утренним кофе, шуршанием почты и ошпаривающим ледяной яростью взглядом. Драко задержал дыхание, проглотил напиток и, не разбирая дороги, потащился вслед за Панси, или это был Блейз? Хотелось позорно разреветься, однако он не стал, а почему — сам не знает. Вина взялась за него крепко. Бередила иссохшие раны, выцеживая остатки эмоций и желаний, шипела в ушах, гулко выла в груди. Шкаф был почти готов, наконец Драко разобрался что с ним было не так, оставалось только подправить пару деталей — дело от силы часа. Но он медлил. Ждал, тянул, выжимал по секунде и умолял всех, о ком только знал, чтобы этих секунд осталось достаточно — до каникул два с половиной месяца. Жертв будет еще много, только не на его совести. Драко помнит, что это был за день: двадцать четвертое марта, когда весна уже вступила в свои права и шаловливо подпинывала длинный, пушистый белый шлейф зимы. Проснулся он от солнечной ряби: вода за окном колыхалась, впитывая весеннее, трепещущее солнце, и по капле выжимала свет на их спящие лица. Выбравшись из кровати, на что понадобилось немало времени, с тех пор, как он не спавши и не евши забаррикадировался в Выручай-комнате, ребята строго его контролировали: спать вовремя, есть в достаточных количествах, периодически ходить в душ. Благодаря им, у Драко даже появились силы на ответную заботу: убаюкать Панс когда ей снова приснился кошмар, обратить внимание на начинающуюся лихорадку у Блейза и вовремя потащить его в больничное крыло. Им не стало лучше, нет, страх все также господствовал в их душах, усталость давила, вина кричала, но когда они складывали и заново делили все на троих, часть ноши будто испарялась — сотая правда, но даже это было облегчением. Двадцать четвертое марта было слишком хорошим. Спокойное утро, тишину которого прерывали лишь шуршание рубашек и тот смешной звук, который издавала Панс, распределяя по губам яркую помаду — война войной, а в люди только при параде. На столе в большом зале стояли его любимые французские тосты, до уроков оставалось прилично времени, поэтому они зашли на кухню и взяли завтрак Блейзу — Помфри оставила его на два дня — и домовики любезно согласились доставить в лазарет три чашечки свежесваренного кофе. В этот момент Драко должен был что-то заподозрить, просто обязан был, но убаюканная усталостью бдительность не пожелала шевелиться. И это чуть не стоило ему жизни. Дракклов Слагхорн с драккловыми зельями, ему пришлось отправить Панси вперед и остаться убирать разбившиеся бутыльки, наверное он уже не успеет пообедать, но заставлять девушку нервничать не хочется, поэтому вместо гостинной он направляется в большой зал. Резко влетая в проход, он будто утыкается в стену. Удар, еще удар — это его сердце? Не слишком ли медленно? Вина вопит разъяренной банши, подстегивая панику и страх, всё глубже вонзающий когти в его горло. Тело прошивает мелкой дрожью и он делает шаг назад, и еще шаг медленно пятясь и силясь вдохнуть. “Что, Драко, рад? Она, конечно, не умерла, но ведь ей было очень больно, чем же ты отличаешься от своей чокнутой тётки, а, Драко?” — елейно осведомляется голосок в голове, и баррикаду безразличия и усталости прорывает. Он влетает в туалет, на ходу срывая мантию: давится слезами и воздухом, пытается вдохнуть и снова захлебывается. Драко хватается за раковину, тщетно надеясь найти опору, вернуться в реальность, плещет водой в лицо, в попытке вынырнуть из студеной бездны отчаяния. Он поднимает воспаленный взгляд и отшатывается, дергая впивающийся в глотку галстук — сам не понимает, что за чувства перемешались в глазах существа напротив: презрение или ужас. Кажется, из неведомого артефакта — который никак не мог быть зеркалом — на него смотрит мертвец, только поднятый из могилы: серая, пепельная кожа, обтягивает голый череп, под лихорадочно блестящими глазами залегли глубокие тени, переносицу исчертили морщины. Ярость вскипает в мгновение ока, добела раскаляя все внутренности, не успевает он подумать, как уже слышит хруст стекла и чувствует резкую, отрезвляющую боль. Руку он не останавливает — бьет со всех сил, обдирая костяшки, выплескивая все, что копилось долгие месяцы. Где-то на периферии мелькает мысль о Панси, она должно быть волнуется, ищет его, а может видела как он выбежал из зала, и пошла за ним. Хорошо бы это не так — последние осколки зеркала крошатся, осыпаясь на кафель, и руки бесполезными плетьми повисают вдоль тела, — не хотелось бы, чтобы она видела его в таком состоянии, испугается еще, а ей и так есть за что боятся. Из горла доносится полу рык – полу всхлип, заглушенный журчанием воды, но даже эти звуки не могут заглушить звонкого скрежета плитки. О да, теперь он его чувствует — Взгляд здесь. Доли секунды хватает, чтобы выхватить палочку и развернуться, он не делает ни малейшей попытки натянуть какую-нибудь более выигрышную эмоцию, все силы он пустил на одно — сегодня он встретится со Взглядом лицом к лицу и будь, что будет, больше глаз он отводить не будет, даже если захочется сдохнуть от стыда. Злоба и отвращение в сверкающем изумрудном взоре выдирают из груди всё, что там было, оставляя лишь довольно скалящуюся пустоту, которая постепенно вбирает в себя струящуюся по венам отчаянную злость. “Я знаю, что ты сделал” — блять, да ты не единственный сверхумный, совсем по магловски плюется ругательствами. В собственной голове, правда. Он тоже этого не хочет, ясно! Он делает все от него зависящее, чтобы пострадало как можно меньше людей. Что именно хочет от него этот шрамоголовый, чтобы он бросил свою семью, оставил maman корчиться от круциатуса в руках Воландеморта?! Истощенное тело вибрирует от напряжения, уходя в сторону, ушибленные колени ноют, когда он бросается на пол, избегая очередного ступетфая. Магия вытягивает из него остатки энергии, он силится подняться, но проскальзывает и некрасиво плюхается в лужу воды прямо носом. Подскакивает лишь на адреналине и злости, ныряет за кабинки, где-то над головой очередная вспышка в щепки разбивает угол деревянной створки. Его трясет словно в лихорадке, чувствуется накатывающая истерика, когда они снова скрещивают палочки в глазах жужжат черные мушки, и теперь паника захлестывает с головой. Он не отдает себе отчета в том, что делает. У него не разу в жизни еще не выходило сколдовать непростительное. В нем всегда было недостаточно рвения, злости и ненависти, но сейчас все иначе. Его оголенные нервы пульсируют, выбивая заполошное “Хватит”, ненависти в эту секунду в нем хоть отбавляй: к себе, к обстоятельствам, к Воландеморту, к справедливости, за которой так гонится Поттер, поэтому он не думает, действует машинально, выписывая нужный пасс рукой. Произнести не успевает. Наверное время замерло. Застыло, позволяя Драко насладится последними секундами жизни. Хотя наслаждение сомнительное — боль такая, будто круциатус был наложен не один, уж ему было с чем сравнить. Ярость затухает мгновенно, а страх в кои то веке повинуется логике: чего бояться, если почти мертв? Панси сейчас места себе, наверное не находит, возможно и Блейз уже в курсе, что он пропал. Драко мысленно извиняется: им будет очень больно и тяжело, что сделает горе с матушкой, ему и представлять не хочется. Вместе с кровью, магией и жизнью из него вытекают слезы, горькие и жгучие, сквозь них он смутно видит тот самый взгляд теперь не злой, а напуганный. Чего этот дурак так испугался? Разве он не этого хотел? Мысль режет хлеще сектумсемпры, он действительно настолько его ненавидит, что готов убить на месте, Драко задушено всхлипывает, хочет потянутся к нему, спросить, готов даже извиниться, только… Только что? Приподнятая было рука плюхается обратно, сознание начинает плыть. Последнее, что он видит: полные недоверия, ужаса и… слёз зеленющие глаза за забрызганными и мутными стеклами, да крючковатый, очень знакомый нос.

***

Это не то. Это совершенно не то, чего он хотел. В который раз за прошедшие три дня пальцы сами дергают беспорядочные волосы, Гермиона говорит, что он так облысеет. Она вообще говорит не останавливаясь после его рассказа: о том, что он не виноват (на самом деле очень), о том, что он не знал какое у проклятия действие (какого драккла, спрашивается, он тогда его применил), о том, что нужно убрать учебник куда подальше (он все еще не согласен), о том, что Малфой жив и идет на поправку (в последнее не верится от слова совсем). Гарри почти не спит, лишь дремлет на уроках, когда вокруг много звуков, когда в голову не лезет ничего лишнего. Однако это не помогает. Оставаясь в тишине библиотеки и одиночестве ночи, он снова и снова возвращается в туалет плаксы Миртл, в большой зал, в коридоры замка, его вымотанный за год злостью и бессилием разум раз за разом прокручивает все их встречи, все его взгляды и отмечает то, чего затуманенное обвинениями сознание просто не воспринимало. К своему ужасу Гарри делает неутешительный вывод — ему просто нужен был козел отпущения, а под рукой очень удачно оказался загнанный в угол Малфой. Хочется побиться головой об стену, потому что он стал не лучше всего этого стада баранов, вливающих свой страх в травлю. Он думал, что пройдя через это сам, никогда не допустит ничего подобного в адрес других. Смех да и только. Гарри трет слипающиеся глаза и вылезает из кровати, набрасывая на плечи мантию. Спать он не станет, картинки выцветшего Малфоя, Малфоя отчаявшегося и испуганного, Малфоя с потухшим взглядом и обреченным вздохом, Малфоя в крови и слезах — все это стало любимым фильмом его сознания, прокручивающегося из ночи в ночь. Чего он пытался добиться своими преследованиями? Доказать то, в чем был уверен на все сто? Припереть его к стенке и заставить показать метку? Зачем? Так много вопросов и не одного ответа. Он почти стал убийцей. Собственной магией чуть не прикончил человека. Он не выдерживает, сползает по стене, плюхаясь на грязный пол коридора, и давит рвущиеся рыдания. Он не хотел, не желал, не думал… “Конечно ты не думал, шрамоголовый, разве тебе есть чем?” — поддевает изнутри голосом Малфоя его собственная совесть. И Гарри снова плачет, молит о прощении темноту коридора, дрожа от холода и жалости к нему, к себе, ко всем кто погиб или погибнет. Темпус показывает четвертый час, когда сил на слезы не остается, а тело коченеет от холода и затекает от нахождения в одной позе. Гарри поднимается и бредет обратно в спальню, успеть бы помыться и прыгнуть в постель, чтобы не нервировать друзей. День прошел паршивей некуда, в него не влезло ни кусочка еды на завтраке, на защите он не смог наколдовать средний по сложности депримо, за что лишился пятнадцати баллов за раз. После травологии наткнулся на разъяренную Паркинсон, удар которой оказался ничуть не хуже удара Гермионы. Слизеринка с такой силой трясла его, схватив за грудки, что Гарри почувствовал себя болванчиком, он не особо вслушивался в ругань, до него долетали лишь обрывки: “да что он тебе сделал”, “эксцентричный ублюдок”, “ничем не лучше”, “ у тебя не у одного трудности”, и под каждым готов был подписаться. Когда ее отцепили от него, Гарри успел заметить дикий ужас и горе в ее глазах, прежде чем девушка одернула мантию, сморгнула злые слезы, сделала пару движений палочкой, приводя в порядок волосы и ткань. Она бросила на него полный отвращения взгляд и зашагала к теплицам, бросив на последок: “Ты точно такой же, как безносый ублюдок, чтоб тебя гиппогриф разодрал, Поттер.” Стоящий за ее спиной Блейз лишь угрюмо наблюдал за сценой, долго глядя Гарри в глаза, потом вздохнул и отвернулся, пробормотав через плечо: “Только потому что он просил.” Подоспевшие гриффиндорцы дернулись было догнать и вернуть их, чтобы видимо ответить тем же, но Гарри остановил их хриплым “Не вмешивайтесь”, так и не попытавшись встать с земли, куда его тряпичной куклой бросила Паркинсон. Рон хотел было заспорить, но заработал такой взгляд вместе с тумаком Гермионы, что тут же заткнулся и пожал плечами. Остальные лишь непонятливо уставились, но пререкаться не стали. Друг же был уверен в правильности поступка Гарри, и единственное, что сказал: “Ну и правильно, что задал трепку этому хорю. Теперь он будет знать свое место,” — он не понял из-за чего Гарри мечется, ведь “он же хорек и пожиратель, так ему и надо”. Нос ему вправляла хмурая и обеспокоенная Гермиона, успевая читать нотацию, Гарри ее не слушал. “Только потому что он просил.” — кто блять и о чем его просил?! Нет, Гарри точно знал кто и что, но ведь не может быть. Чего ради Малфою останавливать Забини? К вечеру ответа он так и не нашел, к полуночи эмоции снова вышли из оцепенения, на этот раз все было куда хуже, он едва успел добраться до Выручай-комнаты, любезно предоставившей пространство, как магия вышла из-под контроля. К утру он решил, что должен по крайней мере извиниться.

***

В больничном крыле пахло травами, зельями и кровью. Поттер, закутавшись в мантию, успел прошмыгнуть в помещение, когда Помфри уходила на ужин. В палате царил полумрак, только в каморке целительницы переливалось пламя. Скользя между коек, Гарри не мог не вздохнуть, хорошо, что они будут только вдвоем. Малфой обнаружился на предпоследней койке за ширмой и как только Гарри подошел к кровати, он тут же понял, зачем нужна перегородка. Мерлин великий, он выглядел просто ужасно. “А сам как бы выглядел, если твою золотую тушку разодрали бы проклятием.” — снова зазвучал в голове малфоевская ехидица. Гарри зажмурился на пару секунд и вернул взгляд к слизеринцу, изучая все нанесенные увечья. Выглядел парень плохо не только из-за проклятия: Гарри заметил болезненную худобу и бледность, лежащее поверх одеяла запястье было в два раза тоньше его собственного, осунувшееся лицо с огромными мешками под глазами и не разгладившимися морщинами было безмятежно, в отличие от их последней встречи. Гарри поймал себя на желании откормить слизеринца и посмотреть насколько здоровый Малфой будет красив во сне. Поттер рассеянно тряхнул головой, сейчас не до этого. Всмысле... вообще не до этого! Почему его должна волновать внешность Малфоя? Тело пациента было все в бинтах, поэтому Гарри не смог оценить масштаб увечий, но тот факт, что кровью было пропитано даже одеяло говорил о многом. Почему его до сих пор не залечили? Почему столько крови? На тумбочке у кровати стояло с десяток разных зелий, половина из которых были кроветворными. Чем именно, драккл его раздери, Гарри в него попал? Тут только он почувствовал, что уже довольно давно задержал дыхание. Обогнув Малфоя, он подошел к последней кровати под окном, будить слизеринца не хотелось, поэтому забравшись с ногами наверх, парень плотнее закутался в мантию, если Помфри придет, его не должны заметить.

***

Последние дни были наполнены дикой болью, Снейпом и зельями. Когда он не проходил лечение — спал, когда не спал — глотал зелья. Северус объяснил почему лечение будет долгим и трудным, как только он пришел в сознание — Драко был удивлен, что вообще выжил. Усталость и безразличие накатили с новой силой, вдавив в больничную койку многотонным грузом. Валяться ему здесь теперь до середины апреля как минимум. Что ж, может это и к лучшему — теперь есть уважительная причина тянуть время. Ребята были конечно недовольны. Панси закатила двухчасовую истерику, в конце припечатав: “Больше от меня не на шаг не отойдешь, если надо будет свяжу и левиосой таскать буду”, Блейз, предатель, согласно кивнул. Он вообще был неестественно тихим, а когда Драко попытался поинтересоваться, только покачал головой. Малфой страшно сверкнул глазами на Паркинсон, но та лишь пожала плечами. Они не отходили от него целых три дня, на четвертый с криками и боем Помфри все таки удалось их выставить. Напоследок Малфой прошептал Блейзу “не действовать опрометчиво и не соваться на рожон”, проницательные глаза мулата сверлили его несколько минут, прежде чем, что-то для себя решив, Забини кивнул, растягивая губы в знакомой (слишком знающей) улыбочке. Драко обреченно вздохнул, вот ведь нюхлер — сплетни вместо золота. В тот вечер он задремал сразу же, как только Помфри принесла ему новые порции зелий, удивительно что в этот раз ему не понадобилось зелье сна без сновидений. Проснувшись, Драко опрокинул в себя кроветворное и насыщающее и уставился в потолок. Спать не хотелось, делать было нечего, в такие моменты он снова и снова вспоминал личное зеленое наваждение и гадал-придумывал чего же так испугался бесстрашный гриффиндорец. Была одна наиболее логичная теория, но с ней совершенно не вязалась вся звенящая в его голосе ярость. Размышления прервал тихий, едва слышный вздох, исходящий от окна. Может Панси с Блейзом снова пришли его караулить? Драко повернул голову и… никого. Почудилось? Магией пользоваться запрещено, вставать нельзя, рукой не дотянуться, оставалось только ждать. Прошло около четверти часа, глаза уже начали слипаться, но тут снова от окна послышался полу вздох–полу стон — сон как рукой сняло. Драко знал лишь одного человека, способного так надолго становится невидимым. Внутренности (то, что от них осталось) скрутило от волнения и немного от страха. Зачем он пришел? Он ли это на самом деле? Что Драко должен сделать? Вопросы роились в голове, мечась и разбивая друг друга, впервые с пробуждения, кроме возбужденного спазма в животе, ничего не осталось. Ни усталости, ни паники, ни вины. Хотелось увидеть его лицо, может все таки поколдовать чуть-чуть? Пока слизеринец лихорадочно соображал, до его слуха долетело шуршание ткани. Видимо поза в которой дремал Поттер была не из удобных, Драко зачарованно наблюдал, как стекает невидимость с буйных кудрей и знаменитого шрама. Гриффиндорец хмурился и иногда еле заметно дергал головой, а Драко все наблюдал: как разглаживаются и снова собираются на лбу складки, как падающие на лоб прядки щекочут кожу, как парень потирается щекой о руку, на которой лежит голова. Драко так и подмывало встать и нормально уложить его в кровать. Ну вот кто, скажите на милость, станет спать в кровати СиДя в позе лотоса? Очевидно, что Поттер. Подушки — это тоже для слабаков, есть ведь жесткая спинка кровати и рука! Драко удрученно вздохнул, к сожалению, встать он физически сейчас не способен. Тут Поттер снова завозился и, все-таки соскользнув с руки, ударился затылком о металлическую спинку, Драко закатил глаза, ну конечно все должно было закончиться именно этим. Гриффиндорец поднялся и, осоловело моргая, потирал ушибленное место, выглядя при этом очень уютно. Ну что за сопли на ночь глядя в голову лезут, Малфой тряхнул головой, и снова вернулся к созерцанию героя напротив, который теперь осматривался по сторонам, пытаясь понять где он и что он. Тут его взгляд остановился на рассматривающем его Драко, и тот с удовольствием наблюдал как из крайне вытянутого изумлением лица получается до смешного смущенный помидор. Кажется он все же не удержался и хихикнул, потому что иначе не объяснить гамму эмоций, отразившуюся в глазах Поттера. На душе было так легко, что Драко сам того не осознавая расслабился и отпустил себя, словно находился в кругу близких людей. — Д-добрый вечер, — Ей Мерлин, Поттеру к лицу абсолютно все: неуклюжесть, неловкость, сонная хрипотца. — Добрый, — Удивительно обнаружить себя совершенно неспособным к сарказму перед человеком, на котором шесть лет оттачивал язвительность. Это стоило прекратить гораздо раньше, просто ради того, чтобы понаблюдать за не знающим куда себя деть гриффом. Только ради этого. Разумеется. — Я тут это… я в общем… мне.. — Мерлина ради оставь в покое свою шевелюру, а то выйдешь ты отсюда совершенно лысым. — Тебе какое дело до моей ше-ве-лю-ры, Малфой? За своей следи. — Мгновенно взвился он. Но тут же присмирел, то ли потому что слизеринец продолжал безотрывно и преступно спокойно на него пялиться, а может потому что сказанное им было совсем не похоже на оскорбление. — Ну так что ты здесь делаешь? — И удав бы сейчас позавидовал спокойствию Драко. — Добить пришел? Тогда не мешкай. — Да я никогда! Я пришел чтобы другое…! Ты, Малфой, вообще ты же сам знаешь что сделал, поэтому я.. — Поэтому ты хотел меня убрать. — И все таки голос дрогнул. Драко отвернулся и уставился в потолок. Поттер все молчал. — Да, герой, я знаю, что именно я сделал. И что мне предстоит сотворить тоже прекрасно осознаю. — Он прикрыл глаза и невесело хмыкнул. — Вот видишь! Ты знаешь! Ты… ты пожиратель и…! — Гриффиндорец совсем потерялся. Голова гудела. Ведь опять он совсем не это хотел сказать, его ртом будто руководит кто, заставляя произносить эти неприятные вещи. Но реакция на собственные слова пугала: отрешенный, смирившийся голос и столько боли в глазах, что по спине пробежал холодок. Малфой не мог быть таким… таким выцветшим, он должен был отпираться и отрицать, назвать его шрамоголовым идиотом, они бы снова поссорились и… “и отпала бы надобность извиняться?” — прошелестел в голове ехидный шепот. — Да, Поттер, я пожиратель. — Тем временем согласился Драко, теперь уж совсем от него отвернувшись. — Я пожиратель, я делал ужасные и отвратительные вещи, я проклял ожерелье, отравил вино и из-за этого пострадали невинные люди, так чего ты, дементор тебя сожри, ждешь, просто избавься от меня уже! — Его голос сорвался и из глаз снова покатились злые слезы, пропитывая подушку солью. Кричать было больно, раны на груди горели и зудели, но это было не так важно. — Н-нет, это не то, я не… — Гарри смотрел на медленно расползающееся по белой простыне кровавое пятно, вслушивался в загнанное, прерывистое дыхание и понимал, что чистосердечное признание не принесло ему ни капли облегчения. Весь год он гонялся за Малфоем с мыслью, что стоит заставить его признаться – и все встанет на свои места, он сделал своим врагом совсем не того человека. Малфой точно так же, как и он сам совершенно не в состоянии контролировать ситуацию. — Ты ведь не хотел, да? — Прошептал он. — Ты поражаешь меня, Поттер. — Зазвенели склянки, Драко откупорил кроветворное и, прикончив его в три глотка, нетвердой рукой вернул колбу на место. Вытер рукавом глаза, потом рот. — Было бы здорово, если бы ты сначала думал и только потом делал. Я знаю, что мерзавец, но, поверь мне, не убийца. По крайней мере не по доброй воле. — Я н-не хотел Малфой, я же пришел извиниться, я совсем не знал, как действует то проклятия, даже не думал, что оно такое ужасное и.. Правда, прости меня, мне жаль. — Почему-то дышать стало легче после признания Малфоя. Будто камень с сердца свалился. — Не хотел? — Гарри поднял голову и увидел, что на него снова смотрят серые глаза, и хотя в палате было темно, он мог бы поклясться — они сверкают. — Точно нет, Малфой! Мы с тобой конечно не… эм, в лучших отношениях, но убивать тебя за длинный язык – это чересчур. — Он нашел в себе силы пошутить и даже криво усмехнуться. — Вот как. Какое облегчение, значит я продолжу упражняться на тебе в красноречии, а ты будешь и дальше совершенно не против моего длинного языка? — Наверно сейчас он лыбится, как идиот. — Э..э д-да, не против твоего я… — Гарри охнул и осекся, стремительно заливаясь краской и благодаря Мерлина за то, что в лазарете полумрак. Тут он услышал задушенный смешок. — И где же великий герой не против найти мой язык? — Уже в открытую захихикал Малфой. — Да иди ты, — улыбнулся Гарри, он обнаружил, что ему нравится такое почти дружеское подтрунивание со стороны слизеринца, без ядовитых и презрительных ноток в голосе, без унижения и оскорблений. А еще внезапно захотелось оказаться поближе, рассмотреть пристальные ртутные глаза и озорную улыбку. И Гарри просто повиновался этому порыву, без задней мысли пересел на самый край чужой койки, наблюдая, как смешно расширились от удивления глаза Малфоя. — Послушай, ты тут уже почти неделю, почему Помфри до сих пор не залечила, — он кивнул в сторону кровоточащих ран, — болит жутко ведь, наверное. — Грустно закончил он. — Сектумсемпра – проклятие, придуманное крестным, у него есть свойство цепляться к органам. Если меня залечат до того, как расплетут темную магию, проклятие будет сжирать мои жизненные силы и… Ну в общем нельзя пока. — Вздохнул Драко, внимательно наблюдая за отразившимся в глазах напротив ужасом. Он правда не знал, не желал убивать, хотелось разреветься от облегчения. — Черт, прости. — Грудь сдавило, и больше ни слова он сказать не смог, уныло повесив голову. — Хорошо, прощаю. — Даже боль от ран притихла от такого количества бабочек в животе, Драко подумал, что он сейчас и без метлы взлетит, как магловский воздушный шарик. Слизеринец пошевелил левой рукой касаясь напряженно сжатого кулака. Просто потому что. Впервые в жизни. Гарри вздрогнул от прикосновения холодных пальцев к коже, он глянул на бледную ладонь, бережно накрывающую его руку, а потом скользнул взглядом вверх и вздрогнул еще раз. На гладком, фарфоровом предплечье некрасивой черной кляксой растекалась метка, линии рисунка были жирными и неровными, кое где подтекающими, будто чернила. Поттер нахмурился. Это было неправильно, грубая, небрежно выбитая татуировка раздражала, она казалась неприглядным пятном грязи, которое хотелось немедленно стереть. Малфой, очевидно, истолковал его недовольство совершенно иначе, и отдернул руку, будто ошпарившись. Гарри ошеломленно поднял глаза и наткнулся на полный печали и горечи взгляд. Это тоже было неправильно — такие эмоции делали сверкающее серебро мутным и безжизненным, так быть не должно. И чтобы это исправить, Гарри решил действовать самым привычным гриффиндорцу методом: сначала делаем, потом думаем. Он потянулся и перехватил напряженную ладонь, бережно поглаживая запястье и попутно отмечая — смущение Малфою к лицу. Драко боялся даже вдохнуть, все происходящее казалось сном или галлюцинацией уставшего мозга. Но теплая ладонь и мозолистые пальцы, медленно скользящие по венам были осязаемы, он даже чуть сжал руку, чтобы удостовериться. Они сидели в тишине, держась за руки и глядя друг на друга, и ни одному из них за последний год не было так спокойно, как сейчас. Грубая ладонь легла выше, и Драко тут же попытался вывернуться, но ему не позволили, хватка на руке на секунду усилилась и тут же ослабла, уступая место нежным поглаживаниям, за которыми Малфой какое-то время зачарованно наблюдал. Гарри поймал растерянный взгляд, заметил, как приподнялись уголки губ в робкой улыбке, и ему захотелось рассмеяться. В груди стремительно расширялось что-то теплое и мягкое, гриффиндорец просиял. Это первая лучистая улыбка подаренная ему, Драко был уверен – воспоминание отныне и впредь станет его самым любимым. Какое-то время они так и сидели: в полумраке и тишине, но потом Гарри не выдержал – у него было ну очень много вопросов, прочистив горло, начать он решил с менее взрывоопасных. — Ты говорил, что сектумсемпра придумана твоим крестным? Но я вычитал о нем в… — Поттер говорил полушепотом, страшась спугнуть момент. — Старом учебнике по зельям? Ага, это был учебник крестного, он до сих пор ругается на некомпетентность составителя. — Хихикнул Драко. — А… кто твой крестный? — Гарри и впрямь было интересно, кто же был настолько одарен в зельеварении, что даже учебники ему не ровней были. — Мерлин, ты не в курсе? — Мелькающая искорка озорства в серых глазах раззадорила обоих, но не успел Гарри картинно насупится, как Малфой сделал первый ход. — Северус, конечно! Он единственный, кому хватило бы ума в свои семнадцать исправлять Либациуса Бораго. — О, Северус значи… Погоди, Снейп?! — Драко захохотал, увидев, что собеседник подскочил как ужаленный, когда до него дошло. — Ты шутишь что ли? Это ведь не может быть и в самом деле Снейп?! — Он и… ой, не могу, видел бы ты свое лицо! — Снова разразился хохотом слизеринец. Это было больно, но ему кажется и не было до этого дела. А Гарри только беспомощно улыбнулся: вспыхнувшие было угольки раздражения — видимо ни что иное как привычка — тут же затухли, стоило ему увидеть веселую, широкую улыбку и услышать чуть хрипловатый смех. — Снейп собственной персоной! — Важно уведомил Малфой, отсмеявшись. — Я-то думаю, чего он в этом году на меня так злобно зыркает. Профессор Слизень видимо рассказал ему о моих успехах, а тот сложил два и два – вот и дуется. — Оба заулыбались. — Драко, — Гарри сам себе удивился, а Малфой так вообще опешил, — Я хотел поговорить с тобой о… ты только не злись, — он дождался опасливого, но утвердительного кивка, — Может быть я могу чем-то помочь? Я имею ввиду… Воландеморт ведь приказал тебе что-то сделать, да? Может быть я мог бы… — Его прервал свистящий выдох. Малфой прикрыл веки и запрокинул голову, нет, он не был зол, просто… И сам бы не сказал, что именно чувствует. — Салазар великий, у тебя что, шило в заднице? Комплекс героя и великий светлый волшебник остановили развитие твоих мозгов? — Процедил он. — Да что такое опять? Я же просто предложил помощь! Только я знаю о твоей метке, подумал, что никому другому говорить ты не захочешь. — Гарри расстроено нахмурился. — Поттер. Ты действительно думаешь, что единственный такой ужасно проницательный? — Светлая бровь выгнулась изящной, надменной дугой. — Ну Снейп еще знает, но его ты почему-то не просишь о помощи, хотя ясно, что тебе тяжело. Нельзя же так! Ты совсем прозрачный стал. — Последнее он пробормотал себе под нос, но Драко все равно услышал. Услышал и почувствовал, как щеки запылали, а раздражение само по себе испарилось. — Гарри, — А почему бы и нет, собственно. — Мне приказали убить Дамблдора. — Он внимательно всматривался в лицо гриффиндорца, убеждаясь, что до него дошел смысл его слов. — И об этом в курсе не только Снейп. — … Директора? — Опешивши промямлил Гарри. — Именно. Вообще-то с тобой об этом опасно говорить, крестный предупредил. — Это потому что я скажу Дамблдору? Но, Драко, он может помочь! — О, святая простота. — Драко вздохнул. — Откровенничать с тобой нельзя, потому что ты полный ноль в окклюменции, но это не было бы такой проблемой, если бы твоё сознание не было связано с разумом Вол.. Лорда. — Он поморщился, исправляясь. — Уже одно то, что я рассказал тебе раньше, может стать для меня приговором. И не только для меня. Ты говоришь, что поможешь мне? Как именно, Гарри? Мои родители находятся в заложниках, они буквально живут в одном доме с психопатом-убийцей, который направо и налево бросается круциатусами просто из скуки. — Все распалялся Малфой. — Расскажешь Дамблдору? Неужели ты на самом деле настолько наивен, Гарри? Ты правда думаешь, что он не знает? Снейп ему давно уже обо всем рассказал, только вот ему либо нет до этого никакого дела, потому что, сам посуди, отправлять подростка убить сильнейшего волшебника поколения, серьезно? Что это, если не насмешка? Хотя нет, не так, этот зме… Он только и ждет моего провала, чтобы отыграться на нас. Либо директор что-то мутит. Он не станет помогать мне просто так, не в его интересах это. — Устало закончил слизеринец и даже глядеть не стал на лицо собеседника, ожидая обвинений во всех грехах, смертных и не очень. Какое-то время оба молчали. Гарри старательно переваривал полученную информацию, тщательно анализируя, картинка складывалась не особенно радужная. Пятый курс наглядно ему показал, что Дамблдор не особо печется о том, чтобы ставить его в известность положения дел, даже если речь идет о его собственном рассудке. Значит, директор знает о готовящемся покушении, ему об этом сказал Снейп, Малфой не может сделать ни шага влево или вправо — его родителям не поздоровится, никто ничего с ситуацией делать не намерен, а он сам, как придурок, весь год носился пытаясь доказать то, о чем все нужные люди знали. Страшно захотелось побиться головой об стену. Потом он вспомнил, что даже эта самая голова ему не особенно-то и принадлежит, при каждом нужном и ненужном случае норовя подвести, и захотелось просто воткнуть ее в стену и больше оттуда не вытаскивать. — Еще мне велено привести сюда пожирателей. — Глухо выдавил Малфой. — Как? — Не менее сипло и отчаянно. — Исчезательный шкаф в Выручай-комнате. Его копия стоит в “Гоблин и Беркс”. Если починить, он сможет переместить их прямо сюда. — Ничего хорошего. — Ага. Они еще немного помолчали. Гарри, не выдерживая, вскочил и принялся мерить шагами расстояние от кровати до окна. Теперь он точно не может бросить Малфоя, зная в каком тот оказался положении, но на ум не приходило ничего дельного, поэтому он вернулся на место и снова взял Драко за руку. Утешая. — Займешся окклюменцией? — Да. — Если продолжать позволять уроду копаться в его голове, что-нибудь да произойдет, прямо как в прошлом году. Гарри мысленно влепил себе подзатыльник. Этим он должен был озаботиться в начале года. — Спасибо. — Это тебе спасибо. — Совершенно искренне. У него еще ни разу не было так ясно в голове. — Так, твои родители… не могут уехать? За границу, например? — Отец все еще, — Драко разочарованно хмыкнул, — Надеется, что Воландеморт – верный выбор. Драккл, мало того, что сам в этом по уши увяз, так еще и меня с maman втянул. Если бы только вытащить ее оттуда. — Значит, нужно вытащить только миссис Малфой. Драко, Снейп на твоей стороне? — Глаза Поттера вспыхнули. — Да, но… Поттер, что ты задумал? Ты понимаешь, что для тебя смертельно опасно связываться с нами? — Но слизеринец уже видел, что его не остановить. — Когда тебе нужно впустить сюда пожирателей? — Когда закончу с починкой. Я собирался дотянуть до летних каникул, чтобы как можно больше народу разъехалось. Давай выкладывай. — Нужно сделать так, чтобы миссис Малфой поучаствовала в этом “рейде”. — Поттер, я хочу вытащить maman из того кошмара, а не сделать ее приверженицей этого урода. — Мы и вытащим ее! Сам подумай, как без подозрений изолировать ее от пожирателей? Только сделав пленницей ордена! Её и тебя, разумеется. Оглушаем вас обоих и прячем, пока эти идут к директору. — Поттер, это.. может сработать, наверное. — Малфой пожевал губами, — Действительно может получится, Гарри. Только вот, а как же Дамблдор? Его же… убивать придут. — Драко поднял руку и ущипнул себя за переносицу. — А это уже не наше дело. — Твердо отрезал Гарри, намеренно игнорируя ошарашенно недоверчивый взгляд. Драко был очарователен, когда не натягивал эту свою маску безразличия. Нет. Погодите. Какое очарователен? Нет. — Ты хочешь сказать, что не помчишься спасать величайшего волшебника? Поттер, ты однозначно болен. — Малфой даже поднял руку, чтобы проверить температуру, и Гарри поймал себя на желании податься вперед и самому притянуть белую ладонь к лицу. Интересно, какое выражение лица сделает Малфой? — Ты же сам сказал, что директор обо всем знает, значит что-то да предпримет, это не наше дело. Не смотри на меня так, между двух беспомощных, надо выбирать наиболее беззащитного. — Хмыкнул Гарри, наблюдая, как Малфой задыхается от возмущения. — Черт с тобой Поттер, надо предупредить матушку. Письмом совершенно небезопасно, может по каминной связи. — Задумался Драко. — Пусть она сюда придет, как раз обсудим все со Снейпом. Ты же у нас при смерти валяешься, причина уважительная, чтобы ее оттуда отпустили. — На удивление голова у тебя соображает, Поттер. Иногда. — Добавил он, видя самодовольную ухмылку. — Мерлин, хоть бы поблагодарил, воспитанный аристократ. — Спасибо тебе, Гарри. — Неожиданно нежно прошептал Драко и мягко улыбнулся. И от этой открытой, доверчивой благодарности в груди что-то ёкнуло. Гарри придвинулся выше и переплел их пальцы, не отрывая взгляда от стремительно розовеющих щек. И вот теперь к нему пришло понимание. Он попал. Увяз по самое небалуйся. Потому что врага, с которым у вас вражда враждебная, нельзя называть милым, а потом подбирать сотни тысяч синонимов, потому что Драко не просто “милый”. Он обаятельный, остроумный и смешной, красивый, лучезарный и интригующий, ужасно худющий, изможденный, но по прежнему притягивающий взгляд Поттера, как никто другой. Гарри понятия не имел сколько они вот так молчали, сколько он обводил взглядом острые черты, возвращаясь к глазам и находя в них все новые оттенки. Драко никогда не признал бы, что уже тогда его топила теплая нежность, уже тогда руки чесались впутаться в вечно беспорядочные кудри, стянуть ужасно мешающие очки и… С того вечера три верных спутника начали потихоньку испарятся. Первым ушел страх, тем же летом, очень по-английски, даже не попрощавшись. Второй Поттер благополучно вытравил вину, она скулила и цеплялась за сердце порядком подточенными коготками, но Гарри просто схватил ее за шкварник и зашвырнул в неведомые дали. Драко согласился с тем, что это было эффективно. Низзл усталости не бунтовал, полежал-полежал на груди немного, а потом потянулся, зевнул и, вильнув хвостом, степенно удалился. С деятельным Поттером ему было совсем не по пути. Только вот их уход нельзя было считать окончательным и бесповоротным. Где-то вдалеке, гаденько хихикая, хромало им навстречу Нечто. Уродливое, незрячее и тяжелое, оно с трудом двигало нижними конечностями, периодически опираясь на верхния левый отросток, что-то вроде культи. Из широко разинутой пасти текли слюни, желтые, тупые зубы громко клацали. Нечто чуяло беспредел. Нечто было голодно. Нечто желало давить чужие жизни, наслаждаться стонами и воплями, хрипами и смрадом. Отчаяние.