Просроченный антидот

Морана оглядывается, скользя взглядом по безликим лицам в поисках человека, который сможет исполнить её странную мечту — потратить целое состояние на деревянный кукольный домик в готическом стиле, который она видела за витриной большого магазина ещё в детстве, будучи в семье пока единственной и относительно любимой. Впрочем, кажется — сможет каждый. Дело ведь в покупке не домика, а собственного тела. Она опрокидывает стопку за стопкой, смывая мерзкий привкус неизбежности алкоголем, но пьянеет совсем не от него — от горя. От осознания, что ей никогда не стать женой, матерью, не стать собранной усилиями жизненного опыта личностью, не познать любовь и ощущение счастья… Она сглатывает ком в горле и рассматривает свои дрожащие пальцы.

Обречённость.

Вот что чувствует Морана в день своего совершеннолетия. Двадцать… казалось бы, всё только начинается: жизнь растекается амбициями, желаниями и мечтами, а время — лучший помощник. Столько возможностей реализовать себя, построить как человека, исполнить заветные мечты и обрести свободу. Но жизнь преподнесла ей не подарок — проклятие. У неё мало времени. Неделя в лучшем случае, три дня — в худшем. Морана жила с надеждой в сердце, что успеет найти человека, из-за которого внутри расплавленным морозом растекается яд неполноценности, но чем старше становилась, тем больше смирялась со смертью. Любой смог бы показать ей вкус взрослой жизни. Но, увы, среди этих любых она так и не встретила того самого — и это бьёт больнее кулака. Любой — почему среди них нет нужного? Почему Морана вообще попала в эту категорию душевнобольных, зависимых от существования в своей жизни другого человека? И не просто даже существования; рядом с ним (своим, вообще-то, спасителем) болезнь агрессивно прогрессирует до тех пор, пока души не сплетутся воедино. Наивысшая точка близости, взаимность — и жизнь спасена. Морана понимает, что, даже если в толпе волшебным образом затесался тот самый, это ничего не изменит. Трещины внутри неё учуят запах Судьбы и потянутся к ней, раздирая внутренности и выворачивая их наизнанку. Усилят агонию, ускорят гибель. Потому что для искренней взаимности нужно время. Которого у Мораны больше нет. Лучше и вовсе не встречать его — чтобы не добивать себя осознанием, что человек, существующий для того, чтобы спасти жизнь, разрушает её намного быстрее.               Смерть болезненна. Морана затягивается сигаретой прямо за барной стойкой и хрипло откашливает кровью; процесс медлительный, но показательный. Организм отчётливо показывает будущие последствия проявляющимися синяками на коже, горящими ярко-синим венами, сеткой кровавой паутинки в сетчатке глаз, медленно разъедающим чувством вспоротого брюха: Моране кажется, что кто-то разрезал живот вертикально — от ярёмной впадины до самого пупка — и в насмешку мешает органы меж собой, ища свою извращённую комбинацию. Поэтому она идёт танцевать. Ощущение свободы так и не приходит, напротив, вокруг сжимается клетка со стальными прутьями — как ни бейся, ситуацию не исправить. Свободы нет, но тело её движется по образу и подобию самым вольным птицам, парящим над алеющим горизонтом; Морана мечтала однажды оказаться на берегу моря, сесть на рассыпчатый песок, укутав пальцы ног в пенистой кромке морской воды, и слушать успокаивающие звуки, издаваемые птицами, кружащими над ней. Но Морана не свободна — летает среди хищников, смотрящих на неё плотоядно, как на кролика, об которого хочется сточить клыки. Ей хочется кричать, но горло сводит кашлем; Морана слышит, как трескается ребро. Смерть наступает, когда яд этой связи доберётся до сердца — снизу вверх, волной склизкой боли. Самое страшное: знать, что ты уже умер, ещё не умерев. А Морана не хочет умирать мучительно, поэтому заранее прощается с семьёй, которой, в целом, и дела не было до неё, ведь в их доме, кроме проклятого, остался расти обычный, здоровый ребёнок. Тот, кто переживёт старшую сестру.        Мужчина, уготовленный ей судьбой, должен был стать антидотом, билетом в счастливое будущее; встреть она его год назад, Морана могла бы спастись. Но времени не осталось.        Поэтому она позволяет незнакомцу втолкнуть её одну из VIP-зон. Морана путается в ногах; оседает на пол и набирает воздуха в измученные лёгкие. Может, ей даже свезёт встретить здесь смерть, учитывая, что клуб этот — одна из основных точек для криминала необъятной Японии; в это здание стекаются отбросы общества, имеющие непомерную власть над законом: продажа людей, наркотиков или оружия в этом месте не является редкостью. Её грубо хватают за руку, заставляя подняться, и тянут вглубь комнаты. Несколько мужчин расслабленно сидят на диванах, и среди них Морана узнаёт министра одного из районов Токио: пивное пузо, потная, покрасневшая кожа и взгляд, скользкий и грязный. Она знает его из новостей: мужчина подозревался в насилии сексуального характера над несовершеннолетними, но дело свернули, когда за него вступился «Бонтен». А с ним, конечно, ни одна ветка власти не смеет тягаться. Морана тихо кашляет, смотрит безразлично на присутствующих и выдаёт: — Зачем меня привели? — Шлюхам здесь самое место, иначе кто нас обслужит? — один из мужчин, сидящих слева, надрывно смеётся, словно находит слова чиновника уморительными. — Вы ошиблись. Я посетитель, — Морана пытается отдёрнуть руку от незнакомца позади, но тот сдавливает сильнее; она чувствует, как кость под мышцами плавится. Как же мерзко. — Мы сами решим, малыш. Раздевайся. — Хорошо. Только, прежде чем мы начнём, у меня ВИЧ. — Прикалываешься? — позади раздаётся ироничный смешок, обдуваемое чужим дыханием место у уха начинает пузыриться с обратной стороны кожи. Морана чувствует неприятную зыбь. — Кто такие шутки шутит вообще? Могу справку показать. Всегда ношу с собой на случаи, если кто-то захочет меня изнасиловать, — безразлично тянет Морана, собираясь просунуть свободную руку в карман маленькой сумочки. — Пиздец ты бесполезная, — она тихо шипит, когда мужик тянет её к выходу и с силой выпихивает из комнаты, как прокажённую. Морана оседает на пол, прикладывается к прохладной стене коридора спиной и тихо выдыхает. Она не совсем соврала: смерть идёт за ней, пусть и путём несколько другим; а она даже не спала ни с кем, ожидая свою судьбу. Однако он всё не появлялся, а она отдаться так никому и не смогла — считала это предательством собственной души, часть которой подарена незнакомцу. Этой патологией страдают небольшое количество женщин на земле; для мужчин всё гораздо легче, то есть — вообще никак. Их обдают лишь отголоски ощущений, мимолётные, незначимые. Они не чувствуют того же, но в их руках априори находится власть: именно мужчина принимает окончательное решение, позволить ли незнакомке войти в свой круг и подарить ей жизнь — взаимность — или нет. Так строится иерархия этого мира: сильные поглощают и пережёвывают слабых, а Морана даже не слабая — она никакая. Камешек, забившийся в обувь, или комар, раздражающе жужжащий над ухом. Никто. Пустое место. Просто оболочка. Она прячет глаза за ладонью, собирая ребром несколько капель слёз, и глубоко вдыхает воздух, в котором тошнотворным коктейлем намешаны вульгарно-яркие духи и похоть. Сводит колени вместе, опускает платье ниже и по стене снова поднимается на ноги. Ей терять давно нечего. Всё уже потеряно: и шанс, и желание, и жизнь тоже. Поэтому Морана идёт прямо, ведомая желанием найти свободную комнату и просто отдохнуть. С правой стороны даже сквозь толстые стены слышны крики; кажется, там кого-то убивают, иначе такой визг не объяснить. Впрочем, не её дело. Пока она отвлекается на свои мысли, чуть дальше слева открывается дверь и оттуда выходит мужчина. Видная татуировка на шее вынуждает её мышцы напрячься — она чувствует расхождения линий под её кожей и тихо шикает, привлекая к себе внимание. Риндо Хайтани — один из хозяев клуба и Японии. Смотрит на неё цепко, оглядывает с ног до головы внимательным взглядом. — Ты с кем? — Одна, — отвечает Морана и лишь потом понимает, как абсурдно сейчас звучала. Верхние этажи, VIP-зоны, комнаты для переговоров и секса оплачиваются исключительно приглашающими. За каждым закрепляется помещение на ночь. Другое развитие событий невозможно. — Одна? — с сомнением повторяет Хайтани, делая шаг вперёд — к ней. — Ну… — Морана, вопреки страху, остаётся на месте, — не совсем. Меня сюда привели, но потом отпустили. Риндо лицом кривится, всматривается в её глаза слишком пристально, и под этим взглядом она чувствует себя неуютно. — Ты что-то приняла? — Вы мне не верите? — Сюда приходят не для того, чтобы отпускать. — Ну... Мне не хотелось, чтобы на моё совершеннолетие меня пустили по кругу пьяные мужики, — Морана кривится и срывается на глухой кашель. — Поэтому я сказала, что у меня ВИЧ, и меня… просто вышвырнули. — Поверили? — Я хотела показать липовую справку, но даже не успела. Риндо хмыкает. Странная девушка. — А здесь чего шляешься? — Пустую комнату ищу. Отдохнуть. Риндо понимает — её потерянный вид, шрамы на теле, совершеннолетие, — она из тех, кому не повезло. Он указывает кивком на дверь, из которой вышел несколько минут ранее. — Сейчас брат закончит с делами, и можешь остаться там. Комната на Хайтани закреплена, никто не потревожит. — Спасибо вам. — Риндо. На ты. — Тебе… Спасибо, Риндо, — Морана перестраивается на формальный, не стесняясь, вызывая со стороны Хайтани одобрительную усмешку. Не боится. А ей бояться нечего: жизни осталось и по пальцам не сосчитать, оттого ограничивать себя сейчас ей особенно не хотелось. Просто отдохнуть — колени ноют после удара о пол, а ощущение такое, словно они медленно крошатся и рассыпаются под кожей. Хайтани уходит, последний раз мазнув взглядом по худощавому недоразумению; Морана снова опирается спиной о стену, прикрывает глаза и ждёт. Она не знает, сколько времени проходит затем, но из собственных мыслей её вырывает быстро разрастающееся обжигающее тепло, сводящее и одурманивающее. Нет… Нет-нет-нет. Только не сейчас. Морана слышит открывающуюся дверь, и её обдаёт запахом мужского одеколона — он оседает на коже осколками, а она, словно мазохист, вдыхает глубже; обожжённая раскалённым стеклом плоть расслаивается под взглядом незнакомца. Она протяжно выдыхает, всё ещё держа глаза закрытыми. Увидит если — пропадёт. Умрёт сразу же: уже чувствует, как трещины внутри неё перестраиваются, меняют глубину, то затягиваясь, то вновь расходясь на огромные пропасти. Это невыносимо больно. Непередаваемо. Её буквально раскраивает из раза в раз, а она не знает, чем и как перекрыть эту боль. Знает, точнее, и от этого ещё больнее. Лучше бы его не было здесь. Лучше бы она никогда не встречала его. Нутро скребёт когтями отчаявшегося зверя, раздирая противоречия на крошечные лоскутки: незнакомец лишь одним присутствием возвращает ей желание жить. Отбери, — шепчет разум. — Уходи. Ей не нравится желать жизни, зная, что её мечта не осуществится. Встреть она его месяцем назад или даже днём ранее, когда процессы в организме ещё не стали необратимыми, она могла бы спастись. Встретить судьбу до наступления двадцатилетия предполагает замедление болезни, после — распространение. Однако без взаимности не выжить вовсе, лишь отсрочить или ускорить неизбежное. А Морана понимает — неизбежное. Учитывая, кто именно стоит перед ней. Полночь — точка невозврата, граница, после которой не выбраться на поверхность; остаётся захлебываться возможностями, ускользающими сквозь пальцы. Ей двадцать уже четыре часа. Четыре часа назад она ещё могла спасти себя, четыре часа после — нет. И всё же. Ей интересно, как выглядит тот, кто сейчас разрушает её изнутри: Морана приоткрывает глаза, сразу натыкаясь на татуировку, идентичную той, что она видела на шее Риндо Хайтани. Значит, правда брат. — Ран, — внезапно произносит мужчина, и Морана действительно теряет себя. Смотрит в его объятые пустотой глаза и проклинает весь свет за то, что ей достался он. — Морана. Мысли словно кокон гремучих змей: шипение обвивает шею удавкой ненависти, яд обиды расползается по кромке бесформенных трещин, впитываясь в кожу отёком отчаяния. Почему она встретила его так поздно? Почему они все, все эти беззаботные и счастливые люди живут, а она… а она обречена… Почему? Ран смотрит на неё с долей вопроса во взгляде, и она понимает, что произнесла это вслух. — Извините. Я хочу занять комнату. Морана обходит Хайтани и заходит за порог, где каждый дюйм помещения пропитан его запахом. Она чувствует его везде, и это сводит с ума, заставляя остановиться на полпути. Она слышит, как хлопает дверь, и предполагает, что Хайтани ушёл, пока не чувствует нутром его присутствие; он придвигается ближе, соприкасается с её спиной торсом и ведёт носом по шее, вены на которой отбивают ритм беспрекословного подчинения. Что бы он сейчас не сказал — она примет. — Я бы мог облегчить твою боль, — в словах Рана горький пепел, привкус на языках у обоих отвратительный и вязкий. Хайтани бы ни за что не подумал спать с девушкой, только переступившей порог совершеннолетия, когда как ему уже за тридцать, но интуитивно чувствует — так надо. Он ведь для неё не просто, а ему не должно быть до этого абсолютно никакого дела. Но уйти он не может, хотя хочет. Хочет выйти из этой комнаты и оставить её самой разбираться не только с разбитой жизнью, но и сердцем, однако ноги не слушаются. Ран оплетает ладонями талию и вжимает её маленькое тело в себя, обволакивая присутствием со всех сторон. — Простите… Я не хочу доставлять вам проблем, но… Хайтани замирает. Лишать людей жизни не было проблемой для него, никогда не, потому что каждый, кто умирал от руки Рана, так или иначе заслужил это. Но убивать её, неосознанно, лишь своим существованием, вызывает в нём глухое раздражение к структуре этой чёртовой жизни. Но… если они соединятся, смерть ослабит хватку на её шее, облегчит финал существования; часть сделки с судьбой будет выполнена, а столкновение их не душой, но телом — своего рода сближение. — Я рада, что хотя бы увидела, какой вы. Ран не слушает; разворачивает Морану к себе и, склоняясь, целует. Аккуратно, пока руками разглаживает напряжение в её худых плечах. Потребность оставлять отпечатки на бледной коже обусловлена возможностью купировать её боль. Его прикосновения — обезболивающее, он сам — просроченный антидот. Каждое её движение пропитано неловкостью и страхом близости со взрослым мужчиной, который из незнакомца за секунду превратился в спасение. Морана пытается подстроиться под его темп, спешит и краснеет от собственной неуклюжести, когда Ран останавливает её на полпути к кровати. — Не торопись. Расслабься, — его ладонь, большая и шершавая, аккуратно скользит по её шее; его прикосновения оставляют после себя обжигающие метки, пробирающиеся под кожу и разносящие по венам вместе с терпким теплом успокоение — боль уступает место возбуждению. — Наверное, я должна сказать… я ещё никогда… — Морана прикусывает губу, пряча глаза в смущении. — Ждала меня? — Ждала. — Жаль. Мне жаль сквозит в омутах его зрачков, переплетаясь с желанием облегчить её смерть; Ран тянет пальцы к молнии платья, плотно оплетающего девичье тело, и бегунок послушно сползает вниз, к самому копчику. Морана в его руках дрожит, плавится, распарывается сотней швов изломанной души, но руки Хайтани сшивают её заново — на непродолжительное время, но она ещё побудет целой. Ей становится стыдно, когда ткань сползает на пол, раскрывая её перед Хайтани нараспашку: кровоточащие шрамы их связи пульсируют, каждый миллиметр её тела разрушен, везде полосы-полосы-полосы, мерзкие и уродливые. Морана прикрывает глаза, вверяя себя в руки человека, предназначенного спасти и убить одновременно. Чувствует, как подушечки его пальцев проходятся по ключицам, собирая все неровности её кожи своей. — Я испорченная. И пойму, если вы не хотите... — Хочу, — перебивает Ран, толкая её к кровати. Морана всхлипывает, всё ещё не веря в происходящее, но боль отступает, теряется, выходит сквозь пальцы Хайтани с каждым касанием; он забирает её боль каждым прикосновением губ, собственным телом, накрывающим сверху. Она теряется, когда Хайтани приподнимает её за бёдра и стягивает последний элемент одежды, оплетает себя руками в защитном жесте и сжимается. — Не бойся, Морана. Это не больно, — Ран аккуратно прижимает её руки к кровати и окидывает взглядом её тело. Ему действительно придётся постараться, чтобы не сделать ей больно. — Ты веришь мне? — Да, — не раздумывая отвечает, пытаясь расслабиться. Он ведь первый мужчина, видящий все её дефекты, каждый ужасающий шрам и каждую глубокую трещину её души, но не кривится, в его глазах не плескается отвращение, напротив — его язык пробует каждую неровность, смазывая слюной стягивающие рубцы, ведь каждый след на её теле образовался по его вине; он целует её сам, сам бережным движением раздвигает ей ноги и держит её в своих объятиях, прежде чем лишить воздуха аккуратным толчком. Он трогает-трогает-трогает, оглаживает каждый миллиметр её тела, пока она задыхается и свыкается с ощущением наполненности; плачет, смотря на Хайтани перед собой, чувствуя, что из-за неё он переступает через себя. — Мне так жаль, — Морана утыкается мокрым носом в ключицу Рана, обхватывая его руками за плечи. — Вы ведь не хотели… Он не отвечает, но на пробу подаётся бёдрами вперёд, дотошно разглядывая её под собой. Она по-детски жмурится, прижимается к нему ближе, закусывает губу и пытается молча совладать с распирающей болью внутри. — Всё хорошо? — Да… да. Я вам благодарна, — она распахивает веки, и Ран видит в её зрачках россыпь бесконечных звёзд, кутающих его льдины мёрзлым теплом. Они не стонут даже, но двигаются в одном темпе; Морана цепляется за него, как за спасательный круг, и его руки не позволяют ей тонуть. Не сейчас. Она на фоне него действительно маленькая; Хайтани будет помнить вечно, как удовольствие переплетается с отвращением к себе, — оттого будет помнить и её. Когда Морана освобождается от оков напряжения и выгибается в спине, прижимаясь к телу Рана вплотную, она чувствует затягивающиеся трещины в душе; оргазм приносит не только наслаждение, но и возможность прожить немного больше уготовленного для неё времени. Возможно, она ещё успеет купить кукольный домик и вычеркнуть из списка эту странную мечту. Первую она ведь уже вычеркнула. И вторую тоже. Осталась самая малость: домик, море и огромный пустой аквариум, обложенный искусственными водорослями. Морана успеет.        Ран успеет вместе с ней. И после неё тоже.       

—

       Огромный пустой аквариум, обложенный искусственными водорослями, скрывал на дне запрятанный личный дневник, который хозяйка оставила вместо себя, пытаясь сохранить присутствие души в пространстве необъятной вселенной. На каждой странице последовательно, в сантиметре друг от друга, расклеены маленькие звёздочки, сантиметрами ниже нарисованы рыбки с воздушными хвостами, но слова, вплетённые в строчки, — обречённые. Последняя запись сделана ровно в полночь её двадцатилетия: в ней сквозило желанием покончить с собой. Морана описала способ, с которым собралась уйти из жизни, и она бы умерла раньше положенного и не исполнила все свои глупые мечты, если бы не он. Слишком много слов; она писала о каждом необратимом процессе в своём организме: увядание, выцветание, распространяющаяся по венам метель, обгладывающая кости мерзким слоем инея. Всё внутри неё хрустело, крошилось, рассыпалось. А Ран склеил осколки поцелуями. Не успел дать взаимность, но дал чувство нужности — и прожила Морана дольше приписанного, усилиями ли воли или пылающими внутри чувствами, но её хватило на десять недель взамен лишь одной. Десять недель — на столько хватило просроченного антидота.