Осколки мозаики

Рене любит театр, любит удовольствия, любит услаждать свой глаз и слух. А уж теперь, со всеми этими заговорами, возможность хотя бы ненадолго забыть об обязанности подглядывать, подслушивать, вынюхивать — бесценна. Утренний визит в Бастилию выветривается из головы под напором свежих впечатлений: поездка верхом до места проведения празднества (ох, определëнно стоит практиковаться больше), цветочные гирлянды, украшающие и без того живописный лес, вкусные яства, импровизированное представление… Рене помнит наизусть многие реплики из «Сна в летнюю ночь», но ей вряд ли достало бы смелости изменять шекспировский текст. Лу (снова он) выражается словами Елены, безнадёжно влюблëнной в отвергающего её Деметрия — который, в свою очередь, столь же безнадëжно влюблëн в Гермию.

Я буду только ластиться к тебе,

Считай меня своей собачкой: бей,

Пинай, забрось, забудь; но лишь позволь

Мне, недостойному, с тобой идти.

От Франсуазы (это что же, она призвана изображать Деметрия?) Лу буквально не отрывает глаз. Явно переигрывает, вкладывая в свои речи даже больше патетики, чем следовало бы. Осведомлëн о том, что прятать что-либо надëжнее всего на виду? Что ж, не лишено смысла. Интересно, взяли ли его бы в труппу Расина… Рене продолжает размышлять: если Лизандр стал жертвой временного помешательства из-за злой шутки эльфов, заставившей его воспылать страстью к Елене, — то Деметрий к той же самой Елене всегда был равнодушен, однако с него колдовство так и не было снято. Получается обман… Не то чтобы Рене считала обман чем-то дурным, но использовать его в делах сердечных, кажется, бесчестно… Впрочем, что есть та самая любовь? Герои шекспировской комедии разве что пели дифирамбы красоте друг друга — неужели в этом и состоит суть любви? Тот же самый Лу красив — и что же, любить его теперь? Любить — нет, однако любоваться — это уже другое дело. Определëнно имеет смысл приглядеться: с кем же Рене совершенно безосновательно сводят? Кажется, будто солнце благосклонно к нему: ореол рыжих кудрей, мелкие крупинки веснушек… Возможно, это ему больше пристало бы зваться Аполлоном, а вовсе не Его Величеству? Впрочем, Аполлон был мстителен и тщеславен без меры. Рене отчего-то хочется надеяться, что Лу не таков. Одет Лу, как и большинство присутствующих, сообразно античной мистерии. За драпировкой угадывается стройный стан, фибулы, закрепляющие ткань, подчëркивают ширину плеч. «О чëм ты только думаешь?» — журит себя Рене для порядка. «О гармонии и античном искусстве, разумеется», — невозмутимо отвечает она сама себе. Однако видимость приличий всё же соблюдать стоит — и, напряжëнно сглотнув, Рене прикладывается к бокалу вина. Подобие хитона лишь слегка не достигает колен. Рене впервые лицезреет Лу без кюлот и чулок (дьявол, звучит не слишком пристойно) — конечно, не только его, но эти ноги кажутся ей пределом совершенства, примером той самой гармонии. Вот какому-нибудь Лувуа она, будь её воля, вообще велела бы скрывать свои ноги-колонны за длинными штанами, какие носят простолюдины… да к чëрту Лувуа, его здесь, по счастью, нет. Рене беззастенчиво скользит взглядом от крепких бëдëр к изящным щиколоткам, перехваченных ремешками сандалий, и обратно. В исступлении Лу опускается перед Франсуазой на колени… Ах да, даже колени — самая форма которых, по убеждению Рене, словно бы специально задумана природой в насмешку над человеком — и те у Лу выглядят красиво. От созерцания Рене отвлекает язвительный тон мадам де Монтеспан, уже совершенно неискусно переиначивающей слова Лизандра в намерении высмеять её. «Лу, вы видели её чудный вид? В её груди её… душа сквозит!» Что же, неужто не ревнует своего любовника к ней? Может статься, и сама распустила нелепые сплетни с неизвестной целью? Хотя отчего же, вполне известной — выставить себя благопристойной дамой, достойной внимания короля. Только отчего Франсуаза мнит Рене своей соперницей за него — непонятно. Даже слухи об их с Лу садовом свидании и то более правдоподобны! Рене решает поддержать игру, с ещё бóльшим пылом кидаясь ей в ноги. И цитирует уже Деметрия, одураченного эльфийским зельем, подобострастно глядя снизу вверх:

Елена, нимфа, божество, алмаз!

О, с чем сравню сиянье этих глаз!..

Нет нужды что-либо искажать — шекспировские строки и без того донельзя высокопарны, а уж произнесëнные со столь восторженной интонацией… Рене целует руки Франсуазы в подтверждение своего панегирика (сказать, что это было совсем уж противно, значило бы покривить душой), вызывая гнев и чуть ли не смущение последней. В толпе слышатся смешки, перешëптывания, упоминания Сапфо… Похоже, спектакль удался на славу. Рене встаëт с колен, замечая следы от травы на подоле и недовольно морщась. Вот она, причина, по которой она никогда не могла бы осуществить то, в чëм её якобы уличают! Уже второе платье испорчено по вине мадам де Монтеспан — пусть и сейчас лишь косвенной. Впрочем, триумф определëнно стоил запачканного наряда — который к тому же достаточно лишь отдать в стирку. На коленях Лу, поднявшегося вслед за Рене, также обнаруживаются чëрные и зелëные пятна. «Он всë равно пожирает глазами Франсуазу, так что можно свободно смотреть на него», — нашëптывает внутренний голос. Довольная этой директивой собственного разума, Рене позволяет себе задержать взгляд на мышцах, перекатывающихся под кожей, на россыпи веснушек и светлых золотистых волосках… какое, оказывается, небольшое расстояние их с Лу разделяет. «Есть состязания, в которых участвовать вам не суждено», — объявила мадам де Монтеспан, проиграв в пэл-мэл. Ха, пусть не слишком задаëтся. Желает видеть её своей соперницей — пожалуйста. Вот только с предметом соперничества выйдет сюрприз. Нет сомнений: чтобы побудить Лу восхищаться собой, никакой чудодейственный эликсир Рене не потребуется. Куда бы ни завела её эта шалость, скучно и досадно не будет точно. Его внимание — по крайней мере внимание — трофей ничем не хуже проигранного Франсуазой ожерелья. А после он с той же лëгкостью отвлечëтся от неё, едва в поле зрения появится новая муза. Уж Рене эту породу юношей знает.