Марионетка на оборванных ниточках
25 декабря 2023 г., 17:45
Фуджин был наслышан о жестоком, опасном и безжалостном колдуне, в тайне служившим при императорском дворе. Услышав историю о нем от какого-то проходимца в первый раз, его сердце затрепыхалось как бабочка на цветке, пробудило что-то внутри него, давно забытые чувства — нежность, тепло, заботу. Что-то внутри указывало на некую связь между ними крепкую, нерушимую, связь о которой он напрочь забыл, так же как и всё на свете.
Просто в один прекрасный день он проснулся и не знал где он, кем он является, что за люди вокруг. Тогда его охватила тревога, черная словно смоль, она окутала его сердце, не давая даже нормально вздохнуть полной грудью. Ничего не помогало её унять поначалу, попытки вспомнить хоть что-то принесли малые плоды, имя, кажется, единственное, что он сохранил из своей старой жизни. Воспоминания утекали, как песок сквозь пальцы, медленно, но всё же безвозвратно, теряясь где-то в глубине его разума.
Но Фуджин не унывал, нашёл в себе силы как-то двигаться в этом незнакомом мире полном опасностей. Он долго привыкал ко всему, даже к своей внешности, пугаясь всякий раз незнакомца в отражениях зеркал и водной глади. Он смотрел на людей вокруг и не понимал, почему он другой, не такой как они. У них черные густые волосы, а у него белоснежная длинная коса, которую мужчины не носили здесь, заменяя на пучок или вовсе короткий жёсткий ворс на макушке.
Они были низкие и хрупкими, будто от дуновения ветра готовы были осыпаться как листва на осеннем клёне, Фуджин же был высоким и крепко сложенным. У них были карие узкие глаза, которые смотрели глубоко в его душу, у него же был широко распахнутые голубые, глаза испуганного оленёнка, как сказала один раз местная. И от этой разницы между ними, у Фуджина в голове зарождалась ещё большая путаница.
Но это дало ему понять, что он был явно не из этих мест, или не жил тут очень долго, чтобы это место было для него домом. Иначе люди вокруг знали бы его, иначе кто-нибудь из близких ему людей был бы рядом, иначе он испытывал светлые чувства по отношению к этому месту, а не бесконечную пустоту внутри себя. Единственное, что могло обрадовать его так это то, что физические навыки сохранили мышцы и сухожилия, став хранителями воспоминаний лучше чем его мозг.
Но бесконечная вереница из вороха проблем не остановилась вместе с неумолимым ходом времени, продолжая его страдания в неизведанном мире. Благо, что люди тут, хоть и были другими и кардинально отличались от него, но всё же, так же как и сам Фуджин, были добродушными и милыми, рассказывали ему о Внешнем мире и Сун До — городе, в котором он находился. Они, видя беспомощность и жалостливые глаза Фуджина, пытались хоть как-то приспособить его к жизни среди незнакомых стен, пытались влить его в быт местных, пытались вписать в антураж низких домиков и длинных просторных улиц.
Но всё это было не то что нужно, всё это было неродное, фальшивое искусственное, поддельное. Наверное поэтому его тянуло к колдуну, может, он надеялся, что он что-нибудь знает, что он каким-то образом скинет с него эту пелену беспамятства, в которой Фуджин внезапно утонул без возможности побарахтаться и достать хотя бы кроху своих старых воспоминаний.
Эти его предположения были очень оптимистичными и наивными, ведь, судя по рассказам людей, встречавшихся ему на пути, он был опасен, бесчеловечен, лишён всяких эмоций и чувств, думающий только о собственном благополучии. Такой человек навряд ли согласится ему помочь, если сам не поимеет с этого выгоды. Но у Фуджина где-то в груди все же теплилась надежда, что этот скрытый ото всех незнакомец поможет ему.
Фуджин восхищался его мастерством обмана и чародейства, хоть для обычного человека его поступки должны были быть противны, но его они почему-то трогали особенной гордостью и нежностью. Его тяга к неизвестному была сильна. Он хотел не только узнать о своем прошлом, но и про самого колдуна, выпросить научить его чему-то сложнее того, что он знает сейчас, поразить его своей изобретательностью и талантом. Фуджин искал его среди других людей, шел по лесам, горам и полям. И, будто по протоптанной собственными ногами дорожке, он слишком быстро вышел на его след.
Хотя это было неудивительно. Его методы предосторожности в виде ловушек расставленных в лесу близ столицы Эдении, жутких легенд о всякой нечисти, ходивших вокруг предположительной обители колдуна, комендантский час и запрет на вход и выход из города без сопровождения императорской гвардии, были слишком очевидными подсказками, что там кого-то скрывают.
И для Фуджина эти меры были как детский лепет, простая разминка для одаренного умом мозга. Он легко и точно угадывал время, пока хранившие покой колдуна гвардейцы сами потеряются в темной чаще леса. Обходил ловушки настолько ловко, что ему на секунду казалось, что он сам их тут когда-то расставлял. А до нелепых слухов ему не было дела, иначе он никогда бы не сунулся сюда.
Спустя несколько долгих и утомительных дней хождений по лесу, анализа маршрутов, избегания резко появившихся в роще Умгади, наконец-то, в глубине природных массивов Эдении, у бурной реки, он отыскал того, кого хотел. Фуджин тихо наблюдал издалека. Очень редко колдун выходил из своего жилища, встречая придворных слуг, принесших ему новые материалы для исследований. Он даже не решался подойти поближе, разглядеть колдуна получше, разузнать потайные ходы и лазы в его обитель. Хотя ему очень хотелось сблизиться с ним, но чувство самосохранения вторило, что не стоит выходить так, напрямую, даже ничего не узнав про колдуна.
Пока Фуджин просто любовался его красотой и утонченностью, вглядывался в то, как в каждом его действии или жесте прослеживается грация и мастерство величайшего колдуна. Как он подмечает недостатки и некомпетентность слуг, при этом настолько тонко, что не каждый бездарь попавший в императорскую свиту только из-за физической силы и не каждая умная и догадливая Умгади не смогли бы понять все тройные смыслы сказанных им слов.
Фуджин только от этих простых по сути монологов — потому что не один глупец не осмеливался сказать что-то против колдуна — готов был присягнуть на верность, и вечность служить самым низким по рангу слугой, лишь бы видеть его великолепие каждый день. Но, приходя к его обители, он не осмеливался и носу показать из безопасной зоны, которую он мысленно очертил возле небольшого домика. Слишком был велик его страх, что глотку перережут длинными и острыми когтями на предплечьях, а после выльют в рот какую-нибудь жидкость, которая сожжёт и без того истерзанное горло.
Но вскоре колдун, имя которого было Шанг Цунг, как узнал из разговоров Фуджин, сам пошел к нему навстречу после того, как заметил тонкие пометки на деревьях, указывающие путь до его дома, и следы неизвестных сапог на влажной земле. Незаметно подкравшись к Фуджину со спины, он подставил к горлу три отравленных острия, жёстко и грубо схватив второй рукой за подбородок. Фуджин не умолял его, не льстил, знал, что этот фарс ему не поможет, он говорил твердым и уверенным, не смотря на жуткое волнение, голосом, чувствуя силу другого человека в стали у шеи, глядел восхищенными глазами куда-то в сторону, надеясь, что колдун одарит его хотя бы презрительным взглядом перед смертью.
Шанг Цунг повернул к себе его лицо, заглянул в глаза, долго там что-то рассматривая, будто пытался понять правду ли ему говорят. Он впивался своими аккуратными ногтями в подбородок, повернул его лицо ещё на пару сантиметров, что-то старательно выискивая. На секунду Фуджину показалось или, может, свет и тень так легли на его лицо, но он точно видел, как по его лицу пробежали внезапные страх и удивление. Но это были фантазии больного беспамятством разума.
Шанг Цунг лишь думал, оценивал за и против, не терял надежды всё же увидеть что-то внутри Фуджина, будто спрятал что-то в нём, скрыл ото всех своё сокровище, а теперь с трепетом пытался найти его сквозь белену чужих глаз. Колдун медленно и грубо отпустил его, удивив самого себя этим нехарактерным милосердием, сказал, чтобы незнакомец шёл своей дорогой и больше не совался сюда. Он театрально развернулся, сверкнув копной черных волос, и пошёл в сторону своего дома, оставляя роиться в голове Фуджина миллионы мыслей.
Он не верил, что этот безжалостный, бессердечный, холодный и грубый колдун, который до этого не особо церемонился даже с приближенными к императорской семье людьми, взял и отпустил его. Шанг Цунг проявил к Фуджину сострадание и сочувствие, взглянул в чужие белесые глаза и не смог замахнуться своими острозаточенными клинками, рассечь ему лицо в одно лёгкое движение, лишить жизни. Фуджин сердцем чувствовал что-то тут было не так.
По известной только Шанг Цунгу причине, колдун не захотел убивать его. Фуджин чувствовал, что объяснение может таиться в его прошлом, возможно, там они были знакомы, там, кажется, он был не безразличен для колдуна. И, пока Фуджин не выяснит все детали его прошлой жизни, он не успокоится, не усмирит бурю, начинавшую свой ход в его душе. Ему хотелось знать, хотелось достать из-под земли все, что колдун скрывает, найти то, что поможет ему вспомнить прошлую жизнь, глубоко спрятанное среди прочих склянок, практически у всех на виду. То, что ни Умгади, ни гвардейцы, ни Фуджин, ни кто-либо ещё не сможет увидеть с первого раза, заинтересоваться, понять истинное предназначение.
Фуджину становится интересно и до одури волнительно. Он возвращается в трактат в деревушке неподалёку, но только лишь для того, чтобы забрать свои немногочисленные пожитки, выписаться из комнаты и наконец-то расплатится с хозяином за все проведенные тут ночи. Эта встреча с Шанг Цунгом только взбудоражила его, пробудила ещё больший интерес и смелость. Теперь он нацелен на то, чтобы попасть туда, несмотря на то насколько это будет опасно.
Ведь никакие последствия его не преследовали, хотя за эту невиданную дерзость он уже мог лежать хладным трупом где-то в закромах пыточных Шанг Цунга. Но он щадит, он не повинуется своим мерам предосторожности и заложенным, кажется, с рождения инстинктам хищника, не убивает беззащитную жертву у себя в руках. Это раскрепощает, напрочь сносит все его страхи и волнения, затмевает в разуме Фуджина все здравые и логичные мысли, оставляя место только для безумной идеи пробраться внутрь, разгадать тайны Шанг Цунга, узнать почему он его оставил в живых, вспомнить, как он потерял свою память.
Под покровом ночи он быстро побежал по лесу, выискивая пометки на деревьях. Но их будто не бывало, будто дерево способно заживить оставленные на нём раны. Но эти ориентиры уже и не нужны были, его ноги сами вели к обители колдуна, резко затормозив на самом подходе. Фуджин услышал чужие голоса, целую кучу, громких, обеспокоенных, молящих, в свете огней факелов он увидел целую процессию из всех родов слуг императрицы.
Они несли кого-то в мешке, этот кто-то брыкался, вырывался, пытался проткнуть когтями и острыми зубами плотную ткань. Пытался припасть к чужим шеям, сделать так, чтобы обескровленные тела повалились на землю и украсили убранство лачуги, в которую несли это нечто. Фуджин понимал, это был его единственный шанс. Среди этой суеты и переполоха никто и не заметит, как он проникнет в след за ними и скроется где-то внизу.
Выждав, пока это огромное число людей не влезет в маленький домишко, Фуджин подошёл ближе, медленно приоткрыв дверь, вошёл внутрь. Убранство не пестрило какой-то оригинальностью или самобытностью, не чувствовалось даже, что тут кто-то живёт. Просто заброшенный дом. Только вот скрипящие под ногами половицы выдавали, что внутри скрыт потайной лаз.
Как Фуджин и ожидал, под одним огромным ковром был скрыт люк ведущий в глубины пыточных и экспериментальных помещений. Со всей силы потянув за ручку, он приоткрыл завесу тайны, явив себе каменную лестницу, поблескивающую от непонятных жидкостей разлитых на ней.
Он аккуратно наступил, пытаясь не поскользнуться. Снизу веяло сыростью и смертью, слышны были разгорячённые споры. Фуджин спустился, петляя по коридорам, удерживая любопытство внутри себя, прошёл вдоль стены мимо огромного зала, из которого доносились нервные выкрики и холодные, но такие же громогласные ответы на них.
Он впился в арбалет в его руках, сердце сжали непонятный трепет и предвкушение, хотелось рассмотреть каждый камень, потрогать каждую склянку с этикеткой расписанной аккуратным почерком. Хотелось заглянуть в клетки и узреть перед собой уже не разумных существ, а еле живой материал для опытов.
Это непонятное восхищение и торжественное волнение, внезапно зародившиеся в его голове было таким знакомым и приятным, так сильно опьяняли, что Фуджин совсем потерял страх, даже не пытался скрываться или хотя бы время от времени оглядываться, выискивать в полутьме подвала того, кто хочет неожиданно и внезапно напасть на него.
Он трепетно разглядывал всё, чуть ли не взвизгивая от восторга. В груди зарождалось чувство, будто эти темные стены, клетки с разного рода подопытными, рабочая зона с очередным распотрошённым трупом — всё это было где-то в глубине его подсознания. Нежно и трепетно хранилось его мозгом, чтобы в нужный момент вызвать чувство, будто он когда-то был тут и даже не раз. И это так его радовало, словно сделает он ещё пару шагов и он вовсе всё вспомнит и уже не надо будет здесь находиться.
Или ему вовсе захочется проводить в этом прекрасном месте ещё больше времени. Шанг Цунг добродушно расскажет, что с ним произошло, будто выпив какое-то экспериментальное снадобье он потерял память, но за время его отсутствия он всё же придумал противоядие, которое поможет Фуджину, и всё встанет на круги своя.
Эти мысли радужные и наивные, хоть и окрашенные в кроваво-красный цвет крови жертв Шанг Цунга, вызывали улыбку. Фуджин, утонув в своих мечтаниях, разглядывал за стальными прутьями очередное умирающее нечто, даже не замечая, как к нему кто-то медленно и осторожно подкрался. Уже когда клинок оказывается у самой шеи, а из рук буквально выдергивают арбалет, отбрасывая его в сторону, он понимает, что влип по горло. Фуджину только и остаётся, что нервно сглотнуть и поднять руки в беззащитном жесте.
Человек, — явно не из императорской свиты, иначе не пытался бы помучить чужака, а сразу же убил на месте, — ощущает его страх, кажется, что он его вдыхает, чувствует на языке выделившийся вместе с потом адреналин. Хочет его больше, хочет упиться этим вкусом прежде, чем провести клинком по шее чуть сильнее. Фуджин пытается успокоиться, он не будет перед смертью ублажать беспомощностью и ничтожностью своего убийцу.
В глазах обезображенной женщины, покрытой какими-то костными наростами по всему телу, которая ещё недавно была объектом наблюдения Фуджина, а не наблюдателем пытки над ним, отражается веселье, и она подползает ближе к прутьями. Мужчина, видимо, замечает её заинтересованность, заламывает руки Фуджина, перевязывая их какой-то бечёвкой, убирает нож от шеи, чтобы грубо намотать тугую косу на кулак и медленно прислонить лицо своего подопытного поближе к заключенной.
Фуджин с одной стороны видит, как женщина жадно глотает слюни подступающего голода, из последних сил перебирает конечностями. Она вдыхает его запах, обхватывая его подбородок хочет вонзить свои неправильной формы клики, но прежде все же хочет поиграться. С другой стороны Фуджин видит совсем молодого парня с ярко-зелёными обезумевшими глазами и тонкой улыбкой, выражающей радость наблюдения. Он нетерпеливо ждёт, что же сделает с новой жертвой очередная искорёженная экспериментами подопытная.
Застрявшему между двух огней Фуджину только остаётся, что молить Старших богов о том, чтобы смерть была быстрой, и корить себя за отсутствие бдительности и за любопытство, которое завело его сюда. Он зажмуривается, не в силах смотреть на в разной степени потерявших разум людей, задерживает дыхание, когда женщина проводит языком, мерзко хихикая, как маленькая девочка завидевшая любимую сладость. Фуджин терпит, не дышит, ждёт.
Но её удовольствие резко прерывается, когда парень дергает Фуджина назад, вслушиваясь в тишину, убеждается в чем-то, ведёт своего пленника куда-то прочь под умоляющий скулеж заключенной. Парень держит его за связанные за спиной руки, отлично ориентируясь в этом бесконечном лабиринте. Фуджин был бы рад этому внезапному проявлению милосердия, но чувствует, что этот порыв не закончится добром. Он сдавленно дышит, когда поднимается по лестнице, нехотя подходит к залу, в который он совсем недавно боялся зайти, боялся обрушить на себя гнев Шанг Цунга, боялся клинков на предплечьях.
Он пытается тормозить их маленькую процессию, пытается брыкаться, вырваться, но сильные руки с нечеловеческой силой удерживают его в мертвой хватке, а клинок подставленный к рёбрам добавляет стимула двигаться дальше. Тень от огромной потолочной лампы даёт Шанг Цунгу особый шарм таинственности, перебираемые им в рукам баночки с разного рода содержимым звенели об кольца на его указательных пальцах. То, что привели сюда Умгади, активно пыталось вырваться из цепких кожаных ремешков, удерживающих подопытное существо на месте.
Фуджин встречается с полом лицом, когда слуга Шанг Цунга резко бросает его к ногам хозяина. Он чувствует, как половицы прогибаются, когда парень склоняется в почтительном поклоне, ощущает всеми фибрами души, как Шанг Цунг медленно переводит взгляд с распластавшегося на операционном столе нечто на него. Фуджин чувствует, как колдун прожигает в нем дыру своим презрительным взглядом, и он даже не в силах поднять на Шанг Цунга свой. Страшиться, пытается не навлечь на себя его ярость неловким движением или лишним вздохом.
— Сайзот, — обращается Шанг Цунг к своему слуге, перекладывая склянки в своих руках на стол рядом, — приподними его, хочу взглянуть в его наглые глаза.
Сайзот послушно повинуется, схватив за косу, — Фуджин уже начинает думать, что у него к ней какое-то нездоровое пристрастие, — дёргает вверх. Это стекло глаз Шанг Цунга, за которым скрывается адский пожар ненависти, эти чуть искривившиеся в негодовании губы, эти презрительно сложенные у талии руки нужно было видеть. Чтобы ощутить эту власть, полный контроль над ситуацией, безоговорочную победу над Фуджином и его самонадеянностью. Он глядит из-под длинных ресниц, и только этот взгляд говорит о полной ненависти.
— Для тебя моё милосердие пустой звук? — Шанг Цунг смотрит сверху вниз, всем своим естеством показывая, кто главенствует здесь, — Или ты решил пренебречь ею? Только прошу, не пытайся ответить, это риторические вопросы. Надеюсь ты знаешь, что значит слово риторический.
Он насмехается, стекло в его глазах потихоньку трескается и злоба бесконечная, чистая, без примесей каких-либо других эмоций, течет из него бурным потоком. Но Фуджин не чувствует от неё реальной опасности, хочет ощетиниться, показать характер. Он вовсе не боится, будто взглянув в чужие карие глаза понял, что это всё фальшь и показуха, театр одного актера и не более, будто знает его истинные намерения, знает, что он не навредит, просто не может.
Но это всё же не даёт ему полной свободы действий, какое-то чувство самосохранения вторило, что ещё рано, нужно выждать подходящий момент, когда у него хотя бы не будут связаны руки. И тогда он все же выяснит, что произошло с ним и как к этому причастен колдун.
— Поднеси его к ней, — именно что не приказывает, а просит Шанг Цунг у Сайзота.
Он перехватывает косу покрепче. Шанг Цунг на него косится, плохо скрывая что не на есть самое настоящее беспокойство, возникшее от грубого обращения, которое он не может в полную меру контролировать. В голове Фуджина с каждой секундой появлялось всё больше вопросов, которые сейчас отходили на второй, а то и на третий план из-за разинутой пасти, в которую его чуть не запихнул Шанг Цунг.
— На неё хотел посмотреть?
Бедная принцесса Милина, обезображенная Таркатаном, в попытке схватить клыками чужое лицо, чуть ли не ломает шею о крепкие ремни, удерживающие её на месте. Фуджин в секундном ступоре смотрит на неё, оторопев, отчаянно пятится назад, пока на затылок давит чужая ладонь, а тело удерживают крепкие руки. Она клацает зубами в миллиметре от его лица, и то только потому что Шанг Цунг хочет его помучить.
— Из-за того, что я потратил время, чтобы выискать тебя, Умгади пришлось меня ждать, из-за этого бедная принцесса, оставленная без присмотра, сбежала из замка на встречу своему теперь вечному проклятию. — он шипит ему на ухо, как змея, готовая выпрыснуть яд в свою жертву, — А ведь всё могло сложиться иначе если бы ты не шатался возле моего дома, не обезвреживал бы мои ловушки, не врывался бы сюда, как будто так и надо. Ты вообще понимаешь, какая трагедия масштаба империи произошла из-за одного тебя и сколько ещё должно будет произойти, чтобы ты наконец-то образумился?
Фуджин не чувствует в его словах обвинения, как будто каждую интонацию Шанг Цунга наизусть знает, понимает, что это фальшь, только не понимает для чего она здесь, но надеется, что за этой игрой в притворстве, скрывается хотя бы капля сострадания. Но как бы Фуджин себя не обманывал, кажется, его дни будут сочтены в этом подвале. Шанг Цунг больше не смилуется над ним, он безжалостно будет наблюдать как будущая императрица съест его, испив всю кровь и полакомившись мозгами.
В последнюю секунду его отдергивают назад, снова роняя на пол. Фуджин пытается отдышаться, успокоить ускоренный ритм сердца, всё перед глазами плывет от отпускающего постепенно страха. Кожа головы изнывала от не самых приятных действий с волосами, щеки саднило от вечных соприкосновений с полом, но единственная важная вещь для Фуджина это то, что над ним всё-таки сжалились. Сайзот непонимающе смотрит на Шанг Цунга, тот презрительно поглядывает на Фуджина, даже не одарив своего слугу самым коротким и холодным взглядом.
— Будет жалко потерять такой чудесный материал, — объясняется он, — Будь добр, отведи его в какую-нибудь клетку, а я подумаю стоит ли он моих усилий.
Шанг Цунг, отвернувшись от них обоих, вкалывает что-то принцессе, та потихоньку успокаивается, и он продолжает свою работу. Сайзот же неуверенно, оборачиваясь на своего хозяина время от времени, надеется, что он передумает, потому что по нему прекрасно было видно, что компания Фуджина ему не прельщает, всё же смирился где-то внутри себя с решением Шанг Цунга и повёл заключённого обратно вниз.
Неловкая тишина, которая вполне устраивала потрёпанного Фуджина, повисла между ними. Сайзот явно что-то хотел спросить или сказать, но не решался и, петляя по лабиринту коридоров, шел к одной из сотен клеток. Фуджин постепенно принимал неизбежность своей судьбы, ведь, не смотря на все опасения и предпосылки, она была не такой уж плохой. Может быть, когда-нибудь в эфемерном будущем, Шанг Цунг в очередной раз сжалится над ним и не станет убивать, или хотя бы подвергнет не самым болезненным экспериментам. Или Фуджину удастся переманить Сайзота на свою сторону, или долгими и аккуратными словами выманить из него правду о своей прошлой жизни.
Он наверняка, если и не знает, что произошло с Фуджином, то начнет что-то подозревать, наблюдая за несвойственным для Шанг Цунга поведением рядом с их новым пленником, и тогда любопытство точно пересилит преданность к хозяину и презрение к Фуджину. Так он и решает, когда они подходят к одинокой клетке, расположившейся в дали от всех остальных. Сайзот заводит его внутрь и выпускает его руки из пут.
Сайзот не спешит уходить, вальяжно, показывая своё превосходство, ходил из угла в угол, что-то выискивая в небольших шкафчиках у стен. Его дикие зеленые глаза остановились на Фуджине, который из последних сил подполз поближе к стене, распластавшись на полу клетки, наблюдая за непонятной для него последовательностью действий Сайзота.
Этот прихвостень Шанг Цунга ему совсем не нравился. Он не вызывал страха или дикого отвращения, он был словно тусклая тень колдуна, которая только пыталась подражать тому, кто породил её. Он пытался представлять из себя что-то своеобразное, но эти попытки напугать его были в какой-то мере нелепыми. Может быть, если бы на его месте был манерный, эмоциональный, экспрессивный Шанг Цунг этот спектакль и мог сработать. Но Сайзот, пытаясь выглядеть опасным, лишь веселил Фуджина.
— Не знаю, чем ты приглянулся Шанг Цунгу, — он остановился на секунду, пытаясь передать всё презрение и неуважение к пленнику через свой взгляд, — ведь он щадит тебя уже во второй раз, но знай, я не позволю тебе втереться к нему в доверие. Может ты и симпатичный малый, но до меня тебе ещё далеко, так что даже не пытайся занять моё место рядом с ним.
Фуджин сдерживает лезущий наружу смех, то что Сайзот только что сказал, кажется ему нелепым и через чур самоуверенным. Он не был уверен, может ли Шанг Цунг бессердечный, безжалостный, опасный, хитрый колдун, хотя бы принять кого-то рядом с собой, при этом не скрывая от этого человека и половину своих тайн из прошлого и настоящего. Но он был уверен, что если он кого-то подпустит к себе настолько близко, то это будет кто-то внушающий страх, властный, разрушительный и по уму не уступающий самому Шанг Цунгу, а не это ничтожество. Да даже сама мысль об их тесной связи была недопустима, потому что Шанг Цунг себя уважает и ценит. Он бы не выбрал себе в партнёры кого-либо вообще, он бы не поступил так, не предал бы, не променял.
В голову ударяет ревность, будто Фуджина променяли на Сайзота, он всем нутром чувствовал, что это не может быть возможным, что с ним так не поступили бы. Хотя мысль о том, что он сам был для Шанг Цунга близок была так же нелепа, как и то что Сайзот мог быть близким для него тоже, но она не отпускала его. Она была его надеждой всё это время, согревала его холодными ночами, привела его сюда, но, кажется, только для того, чтобы вдребезги разбиться о реальность.
Сайзот замечает его душевные страдания и на его лице, кажется, медленно проскальзывает сочувствие, всего на секунду, но Фуджин его замечает. Но он даже не собирался извиняться или хоть как-то раскаиваться в своих словах. Он лишь, бросив последний подозревающий что-то взгляд на своего пленника, уходит прочь. Фуджин же продолжил свой мыслительный процесс и прислушался к интуиции, указывающую несостыковки его выводов.
Отрицать тот факт, что Сайзот считал себя близким для Шанг Цунга человеком, было бессмысленно, но подтверждать то, что Фуджин не был таким, было также глупо. Колдун его пощадил, не убил на месте и, Фуджин чувствовал, что он явно не хотел этого. Он играл, делал вид, что ему все равно, пытался не показывать своих истинных эмоций, пытался поддерживать образ, только ради какой цели он это делал, для Фуджина оставалось загадкой. Явно не для Сайзота, ведь он сам всё понял и его ревность тому прямое доказательство, на Фуджина это тоже не сработало, все его тело вторило, что это ложь и обман.
Единственное, что Фуджин понимал точно, ему не стоит терять надежду, ведь Шанг Цунг уже ломается. Только завидев Фуджина рядом, его маска безразличия уже треснула, и он уверен, что сорвать её не составит труда. И даже Сайзот ему не будет помехой, потому что он ему не конкурент. Даже по его глазам видно, что он в собственные сказки не верит, пытаясь хоть как то связать свою неадекватную привязанность к хозяину и реальность. Фуджин позволяет себе усмехнуться. Это явно не закончиться быстро, ему придется приложить немало усилий, чтобы доказать, что достоин вновь занять место подле Шанг Цунга, при этом не забывая о его теперь самой главной помехе — Сайзоте.
***
Но Фуджин не думал, что его главной помехой станет ожидание. Время в заточении тянулось долго. Шанг Цунг не спешил заниматься своим пленником, совершенно не давая Фуджину даже шанса завладеть всем его вниманием. Он прекрасно слышит чем колдун занимается, слышит, как брыкается принцесса после очередного вколотой инъекции, которая не помогает ей, эхом о каменные стены отражаются громкие голоса во время споров. Он так близок к колдуну, но совершенно никак не может повлиять на него, не может узнать, что же случилось с его памятью, не может поговорить с ним. Он мечтал все то время, которое он себя помнил, что окажется здесь и займет место рядом с Шанг Цунгом, что, хоть путь к его сердцу будет тернист, но он пройдет его с честью и достоинством. Но его место уже занято, человеком хуже его, человеком, который не заслужил его благосклонности, который перечит колдуну во всем. Он прекрасно слышал, как они ссорятся каждый день, беспрестанно, громкие крики отражались о стены эхом доходя до него. Фуджин видел свирепое, словно у зверя, лицо Сайзота, как он небрежно просовывал ему еду в клетку, позже с нескрываемой злобой смотрел, как его пленник ест. Он ненавидел Фуджина за то, что, по его мнению, он принес раздор в их с Шанг Цунгом отношения, за то что он находился здесь, за то что путал мысли колдуна своим существованием, за то что ничего не мог с ним сделать. Для Фуджина их крики словно мёд для ушей, было приятно слышать, что у Сайзота не получается к нему подластиться, не получается как-то повлиять на его мнение. Это означало, что Фуджин владел всеми возможностями вырваться вперёд, когда Шанг Цунг придёт к нему. Он считал, что для колдуна время проведенное с Сайзотом — игра, нужная лишь для того, чтобы помучить, чтобы посмотреть насколько крепки его нервы, сколько он выдержит ещё. Это мысль веселила Фуджина, хоть и пугала тем, что он сам мог бы быть на его месте. Шанг Цунг садист, это они оба понимают. Он мучает, убивает, он не способен любить как нормальный человек, но и Фуджин, и Сайзот гонятся за его любовью с таким рвением и соперничеством за первое место, будто утопнут без неё. Будто рядом с ним они обретут что-то неведанное для других, будто заполучив его внимание целиком и полностью они смогут обрести нечто большее, нечто уникальное. Фуджин понимал разумом некоторую бессмысленность этой гонки, но его сердце не хотело верить, не хотело уступать Сайзоту его по праву принадлежащее место. Всё тут ему казалось слишком знакомым, слишком часто он узнавал на лице Шанг Цунга эмоции, слишком сильно его душа изнывает тут, чтобы отступиться, чтобы просто ждать своего конца. Его сердце хотело верить в то, что у Шанг Цунга есть ещё что-то светлое, есть ещё чувства, есть ещё сострадание, есть ещё желание видеть Фуджина рядом с собой. Это раздирало его изнутри, это заточение в клетке собственных фантазий. Сайзот с вечно показушно поднятой вверх головой, который, Фуджин уверен, ощущает тоже самое только в тысячу раз сильнее, потому что он то помнит, он знает, его надежда на исправление Шанг Цунга не напрасна и может даже оправдана. Фуджин же гаснет с каждым днём всё сильнее, ему, может, Шанг Цунг тоже открывался, но из него выдрали эти воспоминания и колдун больше может не показать всю свою подноготную, потому что это было редким явлением, это сложно было запечатлеть. А Сайзот помнил, знал, как подгадать момент и увидеть Шанг Цунга, разглядеть в нём не только внешнюю, но и внутреннюю красоту. Знал его лучше чем Фуджин, он хранил это в себе и не собирался с кем-то делиться. Он не собирался возвращать ему память ни какими-то рассказами, ни магическими способами, ни искать кого-то из вне, чтобы помочь. Это только играло ему на руку, помогало ему выиграть в этой неравной битве, терять такое преимущество было бы просто-напросто глупо. А пока Фуджину оставалось только наблюдать за ним в те редкие моменты, когда сам Сайзот наблюдал за ним в ответ, в открытую, пялился без зазрения совести. Он анализировал, наблюдал, как Сайзот с каждым днём становится злее, как ненависть в его глазах всё полнеет. Фуджин слышал снова их громкий спор, довольствуясь обиженным и срывающимся голосом Сайзота и твердым с проскальзывающим раздражением Шанг Цунга. Они оба метались по комнате из стороны в сторону, безуспешно пытаясь добиться чего-то друг от друга. Сайзот наседал на чем-то, не очень успешно прорывая стену хладнокровия, которую выстроил вокруг себя Шанг Цунг, который пытался просто отбиться от чужих нападок. Но даже ругани наверху не удалось развеять скуку, ведь что-то, упав на пол, ознаменовало окончание разговора, отправив кого-то из них двоих прочь из зала наверху. Сайзот сразу же показался на лестнице. Он был зол, и эту эмоцию явно хотел из себя выплеснуть на того, кто не станет ему перечить. Его брови сошлись на переносице, а глаза горели огнём, казалось, что из ноздрей скоро повалит дым и сам он загорится, также как именитый мастер огня из Земного царства. Он медленно двинулся к Фуджину, ознаменовав начало его очередной нападки на беззащитного пленника. Тот раздражённо выдохнул, подняв взгляд на Сайзота. Они сошлись в немой битве вновь. В такие моменты Сайзот кидался обвинениями, пытался вывести, спорил, Фуджин же всегда молчал, не проронив и слова, просто пристально глядел на своего соперника с отвращением. Когда они схлестывались в поединке взглядов, Сайзот был больше похож на ребенка, чем на взрослого и зрелого человека. Он пытался задеть, пытался обидеть, пытался хоть слово вытащить из Фуджина, будто его спокойное и невозмутимое выражение лица делало ему больно даже физически. От того, думал Фуджин, ему ещё сильнее хотелось стереть полуулыбку с чужого лица. — Почему ты? — спросил он, шагая к клетке всё ближе и ближе, — Почему же он тебя не убил? Почему не разобрал на органы ради забавы? Почему не говорит с тобой, хотя по глазам видно, что желает этого? Что ты с ним сделал, пока я не видел? Он припадает к прутьям клетки, клацая зубами прямо перед носом, рычит как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Сайзот безумен, его зрачки медленно сужаются, фокусируясь на жертве, его лицо и плечи зеленеют и покрываются тонкой пленкой чешуи. Фуджин шагает назад в зону недосягаемости, совершенно спокойно глядя на эти потуги его напугать. Ему даже становиться интересно, что же провернет на этот раз Сайзот, какой трюк исполнит, как извернется, показывая, что он тут главнее и страшнее. — Почему ты, находясь здесь, всё же занимаешь все мысли в его голове? Почему даже не пытаешься сбежать, а смиренно принимаешь свою судьбу? Почему ты пытаешься отнять его от меня? На последних словах он вскрикивает. Кипящая внутри злость льется наружу, отражаясь на его теле, одежда грозится треснуть по швам от увеличивающегося в размерах Сайзота. Фуджин молчит, смотрит, ждёт. Черные точки чужих зрачков превращаются тонкие полоски, кожа твердеет, превращаясь в полноценную чешую. Его лицо преображается в извращённое подобие человеческого, изо рта срываются тихие всхлипы от боли перевоплощения. Чужие руки стараются схватить его, загрызть, прижать к губам чужую шею, чтобы одним движением мощных челюстей сломать позвонки. Но это всё же не пугает Фуджина, это его восхищает. Этот бесчеловечный напалм агрессии, отражающийся на всем его внешнем виде, этот звериный оскал, но при этом совершенно чистый не затуманенный первобытными инстинктами разум. Совершенное сочетание всех лучших сторон, придуманных природой. Фуджин не верит, что это может появится в диких условиях, только из пробирки вытащить геном нескольких существ, чтобы скрестить в этом совершенном творении. И это мог сделать только Шанг Цунг, только он настолько талантлив и при этом лишенный чувств, чтобы создать его. Это объяснило бы многое, и преданность Сайзота, и внимание, уделяемое ему колдуном, и его невероятную красоту. — Это Шанг Цунг сделал с тобой? — впервые заговорил Фуджин, высказывая своё предположение. — Шанг Цунг? Нет, это не он, — Сайзот усмехается, шкрябая длинным хвостом по полу, — Это моя истинная природа. Это дар, данный природой, дар, который люди, как ты не смогут понять. Они боятся меня, желают избавиться от существа, портившего картинку их идеального мира. Некоторые хотят меня исправить, — последнее слово он выплевывает изо рта, будто яд, — но я не нуждаюсь в их помощи, я идеален, и это помог мне понять только Шанг Цунг. А ты? Ты явно не такой как он, я по глазам вижу, ты не сможешь принять человека, которого все считаю уродом. Так ответь на мой вопрос, который каждый день видишь в моих глазах, почему ты нравишься ему? Фуджин застывает на месте, любуясь тем, как мимика лица Сайзота отличается в этом состоянии. Он еле сдерживает победную улыбку внутри. Сайзот напрямую сказал это, по сути признал свою неспособность противостоять. Он принимает своё бедственное положение, прекрасно видит, что Шанг Цунг даже на сотую долю больше на заинтересован в нём. Фуджин видит это во всем его естестве, видит, что конкуренции он точно не выдержит, не выдержит их борьбы, не выдержит слов, которые собирается сказать Фуджин. — Разве это не очевидно? — он припадает к прутьям клетки, глядя на него с нескрываемой яростью, — Я лучше тебя во всем, и Шанг Цунг хочет выбрать меня, и даже то, что я нахожусь здесь, взаперти, не значит, что я побежден. Нет, наоборот, это просто попытка Шанг Цунга избавиться от тебя, как от ненужной вещи. И когда ты в полной мере осознаешь это и примешь, сойдя у меня с пути, я займу по праву принадлежащее мне место, а ты, если повезёт, будешь нашим общим воспоминанием, от которого мы так желаем избавиться. Сайзот медленно моргает, переваривая все сказанные слова, испуганно пятится, ещё пару секунд просто смотрит на Фуджина. Он хочет что-то ответить, но, Фуджин уверен, если хоть один звук сорвётся с его губ, то он не сможет сдержать эмоции в себе, разревется тут, как малое дитя, своему пленнику на потеху. Поэтому он уходит, молча, пораженный чужой речью, скрывается в глубине запутанных коридоров. Фуджин хотел бы почувствовать наконец-то торжество победы, но в груди звенела лишь пустота. Почему-то возникало ощущение, что раньше, когда его память была при нём, он бы никогда в жизни не сказал такого, что не осмелился ударить по живому другого человека. Но сейчас им завладела боль и обида на самого себя, на Шанг Цунга, на Сайзота, и он не мог ей противостоять, не мог ответить по-другому. В голове возникали мысли, что это всё бессмысленно, напрасно так поступать с Сайзотом, будто даже если бы его здесь не было, Шанг Цунг все также вел бы себя отстранено, не приходил бы, был бы погружен с головой в разработку лекарства от Таркатана. Фуджин только сейчас осознавал что, сам в прошлой жизни мог переживать всё это: и ревность, и соперничество, и постоянную ругань. Потому у него иногда, во время слишком уж пылкой ссоры, возникало желание защитить Сайзота, сберечь его от собственных ошибок, показать, что Шанг Цунг всё-таки того не стоит. Но Фуджин понимал, что он сам не верит в то, что на его месте послушал какого-то безумца в клетке. Он бы никогда не отступился, никогда бы не позволил кому-либо приблизится к нему, никогда бы не бросил. Фуджин понимает, что они в равной степени привязаны к Шанг Цунгу, что в равной степени любят его, что они не под каким предлогом не уйдут отсюда, даже если будут страдать, даже если сам Шанг Цунг вышвырнет их и стерёт память, всё равно вернутся сюда, хоть вместе хоть по-отдельности. Фуджин прижимается к стене, тяжело вздыхая. На свободе, мечтая о дне, когда он попадет сюда, он и не думал, что всё будет настолько тяжело, что его будет изнутри съедать собственная совесть. Он фантазировал лишь о слишком нереалистичных сценариях его прихода сюда, был слишком самонадеян и наивен. Четкое понимание того, что Шанг Цунг не такой как он представлял, что Сайзот слишком рьяно защищает свою собственность, что он глуп и мал для всей этой ситуации, кажется, скоро погубит Фуджина.***
Так же как и бесконечное ожидание, в котором проходит ещё пара дней. Все его тело уже изнывает, кожа зудит от грязи, волосы с каждым днём всё сильнее пачкались. Скудного завтрака, который оставлял Сайзот с утра, пока Фуджин спал, не хватало даже с условием, что он не тратит полученную от пищи энергию. И даже наверху всё стихает, доводя Фуджина звонкой тишиной. Больше не происходит ссор и ругани. Сайзот, после того разговора, потерял всякую надежду как-то достучаться до Шанг Цунга. Он больше не приходил к Фуджину, может, боялся, что его снова ранят, может, ненависть к себе наполняла его настолько сильно, что он не мог видеть её ещё и в чужих глазах. В любом случае Фуджин сходил с ума без его назойливой компании. До этого у него был хоть и агрессивный, но контакт с окружением, теперь же он просто выжидал. Иногда возникали мысли, что это очередная проверка его на прочность. Просто Сайзоту стало настолько обидно от его слов, что он решил его помучить, решил, что его собственный разум станет ему самым худшим наказанием. Фуджин думал так, пока он не на наведался к нему вновь, повалив перед ним кучу полевых журналов. Он глядел своими безумными зелёными глазами, но уже без испепеляющей ненависти, только с бесконечной обидой, это не могло не радовать Фуджина. Он выглядел потрясенным, будто узнал что-то тайное, то, что от него долго скрывали, и теперь, когда он это понял, он готов сделать, что угодно лишь бы забыть это. Сайзот присел рядом, раскладывая обмотанные веревками с торчащими пожелтевшими листами журналы, из-под ресниц поглядывал на Фуджина. Ему было интересно, что же вытворит он на этот раз, его изголодавший до новой информации мозг уже из последних сил терпел, чтобы не протянуть руки, разгладив страницы прочитать содержимое. — Ты победил, — начинает Сайзот севшим голосом, — я не верил в это, не думал, что это правда, но когда я нашёл их, — он бережно проводит по обложкам, закусывая губы, — прочитал, изучил вдоль и поперек, то не мог больше отрицать, ты был тут. Жил здесь, знал Шанг Цунга лучше, чем кто-либо, ты получил место рядом с ним, жертвуя всем, что у тебя было, это не может не вызвать уважение. Но прежде чем полностью упиться торжеством победы, прошу помоги мне. Он не может её вылечить, ты же знаешь, он не может принять чью-либо помощь, а Умгади уже на взводе, они дали ему ещё десять дней, иначе его отправят на казнь. Ты должен знать его состав, ты оставил для себя подсказки лекарства от Таркатана. Помоги мне, и, я клянусь, вы больше никогда меня не увидите. Фуджин, пробежавшись взглядом по своим журналам, припоминает, что, кажется, он когда-то очень сильно любил писать о своей жизни. Воспоминания ударяют в голову один за другим, череп готов был взорваться, что-то дальнее и древнее приходило ему на ум, тут же быстро ускользая, но оставив за собой след. Он стискивает зубы, лишь бы не выдать какую головную боль он сейчас испытывает, лишь бы Сайзот не понял, что он ничего не помнит. Он протискивает между прутьями ладони, касаясь журналов, пройдясь по кожаному рельефу переплета. Прошлое словно нить из клубка простилается перед ним в хронологическом порядке, перед глазами размытыми отрывками мелькают картинки-воспоминания. Сначала детство, юность, взросление, его жизнь была совершенно обычной до тех пор, пока он не дал клятву Старшим богам защищать все шесть царств от падения. Он проводит по предплечью, очерчивая татуировку, значение которой раньше он не мог понять, вспоминая, что она является его клеймом, даровавшее ему силу над ветрами. Сквозь пелену накатывающих перед глазами воспоминаний он видит, как Сайзот притягивается к нему ближе, весь его вид умоляет о помощи, от него прежнего ненавидящего Фуджина всем сердцем не остаётся и следа. Он не может отказать, не только потому что ему жалость давит на горло, но и потому что иначе Шанг Цунг пострадает. Он не думает о том, что не помнит, как связывался с Таркатанцами и придумал ли он лекарство от их болезни вообще, просто надеяться, что выкрутится, что вспомнит всё до последней крупицы, ведь процесс уже был запущен. Фуджин кивает, соглашаясь. Сайзот, видя в его глазах решимость и уверенность, собирает книги, складывая их в сумку, перекинутую через плечо, встаёт и одним из сотен ключей открывает дверь клетки. Но, выпуская Фуджина наружу, он все же опасливо гладит клинок на поясе, ведёт его куда-то вглубь коридоров. Фуджин терялся, перед глазами темнело, ему было плохо, будто воздуха в лёгких не хватало, ноги словно ватные двигались вслед за Сайзотом лишь под действием остаточных сил. В руках чего-то не хватало того, что он смог бы схватить, медленно провести и, почувствовав знакомый рельеф, вспомнить о целостности своей физической оболочки. Он вспомнил про арбалет, который Сайзот у него отнял ещё в первый день, его тяжесть в руках всегда успокаивала его, с его помощью он сможет хотя бы отбиться, если это окажется ловушкой. — Стой, — Сайзот оборачивается и раздражено с толикой презрения глядит на него, — мне нужен мой арбалет, без него я как без рук. — Никуда не уходи, — Сайзот глядит на него искоса ещё секунду, всё-таки удаляясь, сворачивая за угол. Фуджин сделал глубокий вдох, пытаясь не думать, что Шанг Цунг может застукать его здесь, не в своей камере, посреди коридора, где-то в опасной близости от выхода. Он смотрит на заключённых в клетках напротив него существ. Фуджин вспоминал, что любил наблюдать за разными несовершенствами тела человека, любил узнать про новые расы, изучал каждое отличие и с внимательностью подмечал каждую деталь в своих журналах. Поэтому заключённые больше не казались ему необъяснимой диковинкой, он понимал какие шаги и манипуляции над их телами нужно было предпринять, чтобы получился данный на них результат. Он помнил о существовании других рас и народов, к которым частично относились запертые в клетках существа. Фуджин вспоминал, как впервые вышел за пределы Эдении, тогда ещё закрытой от всего остального мира страны, и первое, что он увидел, было сражение четырехруких Шоканов и Кентавров. Фуджин решил не оставлять их вражду без внимания, совершив свою первую благодетель на его долгом пути бога. На ближайшие годы он поставил себе цель примерить их, что было достаточно непросто, учитывая насколько глубоко их ненависть друг другу пустила корни. Но Фуджину удалось, путем долгой дипломатии, выяснений отношений и взаимных претензий установить между ними перемирие. Поэтому ему сейчас было забавно смотреть на их смесь в творении Шанг Цунга. Такие дети не рождались, даже несмотря на то, что между народами был мир. Это существо, будто издёвка, показательный эксперимент, который нужен для унижения обеих рас. Ему подобные олицетворяют каким могуществом могли обладать Шоканы и Кентавры, если бы объединились, но такого, к сожалению или к счастью, никогда не случиться. И, Фуджин уверен, Шанг Цунг не упустит шанс тыкнуть этой оплошностью правителям обоих народов в лицо, в очередной раз показав своё превосходство. Старый Фуджин хотел было обвинить колдуна в безжалостности, как-то пристыдить, но он при этом прекрасно понимал и принимал его, будто, если бы он был на месте Шанг Цунга, занимался бы чем-то похожим, не стесняясь в своих мыслях и фантазиях. В каждом его эксперименте, кажется, в каждом раскрывались пороки более сильных, но при этом высокомерных и глупых рас, в них был свой сакральный смысл, про который Фуджин когда-то помнил, может, про него знал даже Сайзот. Это оправдание было безумным и глупым в какой-то мере, но оно бы объяснило всё поступки и мотивы Шанг Цунга, оно бы объяснило Фуджину, почему его тянет сюда. Сайзот, показавшийся из-за угла, выдернул Фуджина из его мыслей, передав в его руки арбалет. Они пошли дальше, сохраняя полную тишину. Фуджин не хотел разговаривать с Сайзотом. Он хоть и жертва обстоятельств и воздействия Шанг Цунга, но мог быть повежливее и менее грубым. Хотя бы сейчас, когда Фуджин помогает ему, мог бы хотя бы отдать журналы хозяину, а не ревностно охранять свою сумку чуть ли не вцепившись в неё зубами, словно Фуджин силой её отберёт. От его детских обид Сайзота отвлекала боль, сжимавшая виски и затылок. Процесс восстановления памяти был болезнен, хоть и быстр — хоть где-то его связь со Старшими богами сыграла свою роль и в кои-то веки принесла пользу. Сайзот уже начал поглядывать с неким напряжением на Фуджина, когда тот хватался за голову и болезненно шипел, но не останавливался и шел дальше, даже не пытаясь разузнать, что с его помощником, поднимался по лестнице вверх. Хотя Фуджину хотелось бы, чтобы Сайзот проявил хоть капельку сострадания и хотя бы пытался сделать вид, что ему не все равно, что голову его спасителя разрывает на части. Выйдя на улицу, Фуджин глубоко вдыхает. Считанные дни в заточении, казались ему годами, а ночной свежий ветер казался ему великой благодатью, ради которой стоило жить. Луна мягко обволакивала своим светом, указывая им дорогу. Сайзот недовольно скосил свой взгляд, что-то выжидая. Фуджина пробежавшим холодным потом за поясницу тронула тревога, разливаясь дальше по позвоночнику. Он не знал куда идти дальше, и есть ли хоть у кого-то древнего старца лекарство от этой болезни. Единственный, кто мог с точностью сказать об этом сейчас сам с большим трудом корпел над этой проблемой. Фуджину срочно нужно было что-то придумывать, что-то такое, что с изящностью можно было бы подвязать к реальности, когда он вспомнит прошлое. — Нам нужно в лагерь Таркатанцев, — говорит Фуджин первое пришедшее на ум предположение, молясь Старшим богам о том, что его ложь не сыграла с ним злую шутку. Сайзот никак не возражает, ничего против не говорит, лишь идёт по лесу, не пропуская Фуджина и на шаг вперед. В другой ситуации его бы это задело, но не сейчас, когда он совершенно ничего не помнит о географии местности вокруг и просто не может повести их. Фуджин вновь хватается за раскалывающуюся надвое голову и просто надеется, что ему удастся выкрасть журналы и вспомнить ещё пару кусочков информации, потому что ему чутье подсказывает, что только благодаря им он смог вспомнить хоть что-то. Возможно, он предполагал исход событий, при котором Шанг Цунг сможет стереть ему память, поэтому предпринял меры предосторожности, дав себе возможность вспомнить прошлое при помощи своих вещей. Но что-то внутри подсказывало, что дело тут было не только в журналах, что-то ещё не давало ему покоя, какая-то вещь — подсказка, выскользнувшая из его рук, — его спасение от беспамятства. Фуджин стискивает зубы, сдерживая приступ головной боли. Как же ему просто хотелось нормально отдохнуть, поспать не на каменном полу, есть не какую-то посредственную похлёбку, помыться хотя бы в холодной горной речке. Смыть наконец-то с себя грязь и пыль, просто расслабиться, не думая о чем-либо. Но Сайзот не настроен на перерыв, он то перед дорогой, наверняка, набрался сил и теперь может спокойно идти, не волнуясь о усталости. Но ему хотя бы везёт в том, что лес тих и спокоен, и никто не стоял у них на пути. Прекрасное звездное небо с полной абсолютно белой луной сверкало так же как и тысячи лет назад, показывая свою красоту. Ветер медленно проходил между пальцев, нежно трогая кончик косы, он придавал Фуджину моральных сил, показывая, что рядом всегда есть его главное оружие. Умиротворение наконец-то пришло в его душу, больше ничего не тревожило Фуджина. Наконец-то за этот долгий период беспамятства у него появилась надежда на восстановление, он сможет вернуться к былому величию, сможет обрести равновесие. Единственное, что его тревожило, это то, что он вспомнит прошлое слишком поздно, что не сможет вновь обрести знание о древнем лекарстве, что опоздает, придя уже к разрушенной лаборатории Шанг Цунга. Фуджин вздрогнул, сдерживая это внутри себя. Он всегда должен надеяться на хороший исход и пытаться стремиться к лучшему, с достоинством бога проходя все невзгоды у себя на пути. Продолжая верить в это дальше, Фуджин вместе с Сайзотом прошли без остановки несколько часов, лес постепенно редел, трава жухла, а ночные звери и птицы даже вдали не шуршали, выискивая себе добычу. Всё говорило о медленном увядании, поэтому выйдя на плато он даже не удивился огромной песчаной пустыне, ушедшей на многие километры вперёд, огибая по периметру Сун До. Фуджин ступил на песок вслед за Сайзотом, вспоминая, что это место не всегда было таким, когда-то оно цвело жизнью также как и лес позади них, но случилось что-то такое, что заставляло испытывать Фуджина бесконечную вину и горечь. В голове стрельнула боль, которая пронзила его череп с двух сторон словно стрела, он не смог сдержать судорожного вздоха, припав к земле, оперевшись горячими ладонями о холодный песок. Перед глазами всё поплыло, Сайзот обеспокоено глядевший, но до сих пор ничего не предпринявший, словно отражение на водной глади, поплыл стоило только моргнуть. Фуджин схватился за ворот танчджоу, пытаясь ослабить его, пальцы скользили мимо завязок, ногтями только расцарапав горло. Сайзот наконец-то додумался хотя бы прикоснуться ко лбу Фуджина, на ощупь определив температуру, сразу отдергивая руку, будто чужая голова это раскалённая чаша. — Дай мне журналы, — в надежде на то, что они помогут просит Фуджин, цепляясь за свисающие вниз полы одеяний Сайзота, — прошу, дай мне их. Сайзот отходит назад, отдергивая чужие руки, ревностно хватается за ремешок сумки. Он с ненавистью и разочарованием смотрит на Фуджина, будто потерял последнюю надежду на спасение, стоит перед ним, крепко обхватив рукоятку кинжала. Он на грани от того, чтобы со всей яростью, свойственной ему, пуститься в бой, уже готов вонзить острие в шею Фуджина, лишить его жизни, забрав душу, попытаться сделать всё самому, думает, что самостоятельно, без помощи Фуджина, сможет спасти Шанг Цунга. — Я так и знал, что ты не он, — Сайзот не говорит, шипит, становясь злее и агрессивнее, — ты же обманул меня да? Ты ничего не знаешь ни о владельце, ни о лекарстве, просто пытался пробраться к Шанг Цунгу, хотел втереться в доверие, выдав себя за другого человека. Но знай, я тебя насквозь вижу и я не поведусь на твои уловки. Спазмом сдавливает горло, верх над болью берёт злость, и Фуджин встаёт, концентрируется на силе, развивающейся по телу, а не на колющей в голове боли. Если бы Сайзот больше прислушивался к голосу разума в своей голове, а не к первобытным инстинктам, он бы не попал бы в эту патовую ситуации, из которой победителем может выйти только Фуджин. Потому что он бог, а Сайзот глупец, решивший бросить ему вызов. Фуджин стаскивает с плеча арбалет, когда Сайзот бросает на землю сумку, тут же кидаясь вперёд. Плечо арбалета своим острым металлическим концом рассекает чужую щеку, но Сайзот не теряется в пространстве, ударяет кулаком по лицу Фуджина. На обратной стороне век будто искры фейерверка вспыхивают звёзды, он стискивает зубы до скрипа, локтем бьёт куда-то наотмашь. Сайзот яростно бьёт клинком, промахиваясь всякий раз, Фуджин ловко уворачивается, не забывая наносить ответные удары арбалетом. Фуджин более точен и силен, потому что им не овладевает ярость, он не упускает удачные моменты впустую, растрачивая все силы на то, чтобы попасть хоть куда-то. Сайзот импульсивен, он наивно думает о том, что самозванец, которым он считает Фуджина, не может знать самых простых способов ведения боя. И, полагаясь на это, он активно проигрывает, лишь царапая клинком, пока Фуджин нанёс пару сокрушительных ударов, повалив его на землю. Схватив кинжал, выпавший из чужих рук, Фуджин, опьянённый надеждой на быструю победу, уже сам начинает бессмысленно растрачивать силы на то, чтобы задеть уже поднявшегося на ноги Сайзота. Он отскакивает каждый раз, когда лезвие проносится в сантиметре от него, самодовольно и саркастически улыбаясь Фуджину. Бог ветра решает показать за что он заслужил своё звание, чувствует скользящий по коже ветер, который сначала притягивает, а потом вовсе сбивает Сайзота с ног. Фуджин прижимает его к земле собственным весом, не даёт вырваться или брыкаться, сдавленно дышит, пытаясь не потерять сознание от совсем разболевшейся головы, не спешит смертельно ранить. — Теперь послушай меня, — Фуджин скрепит зубами, пытаясь не сказать лишнего, — Я настоящий Фуджин, бог ветра, вестник благодетелей, защитник шести царств. И я писал эти журналы, я переживал всё это, я работал над лекарством от Таркатана, но ничего из этого я не доподлинно не помню. Ты способен это понять, юный глупец? Знаешь что такое забыть всё, забыть свою жизнь, потерять себя полностью в старых, стертых из головы воспоминиях, забыть единственного, кого ты полюбил за тысячи лет существования? Фуджин не дышит, выдавливает из себя воздух, злится, вжимает Сайзота в песок сильнее, замахивается клинком, но только для того, чтобы промахнуться, воткнув его в песок рядом с чужой головой. — И надежда на то, чтобы вспомнить всё это, — мои журналы. И если ты хочешь, чтобы я вспомнил о составе лекарства от Таркатана, тебе нужно перестать вести себя как последняя во всем Внешнем мире мразь, и отдать мне мои журналы, чтобы я спас Шанг Цунга, чтобы его не убили, ты понимаешь меня? Он смотрит на ошаламленого Сайзота, закусывая губы, не добивает его, лишь встает на ноги, пытаясь дойти до сумки. Но колени медленно подкашиваются, а в голову ударяет новая волна боли, и он тут же сваливаясь рядом с побежденным соперником. Боль разливается по телу, провоцируя его скривиться и, прижав колени к груди, попытаться не умереть от болевого шока. Сайзот шевелится где-то рядом с ним, подползая ближе, глядит своими зелёными глазами, не верит, касается ладонью его головы, пару раз медленно и вдумчиво моргает, отнимая свою руку. Ещё пару секунд раздумывает, решая что-то для себя, и все же переворачивает Фуджина на спину, вызывая ещё один приступ боли. Его внутренности стягивает, будто старательно режут тупым кусочком стали, боль разливается по позвоночнику, тут же ударяя в голову. Сайзот что-то ищет в сумке, брякая склянками, достаёт какой-то бутылёк, придерживая чужой затылок, заставляет Фуджина выпить содержимое. Он облегчённо вздыхает, притягивает сумку к себе, все с такой же ревностью глядя на Фуджина. Но в его глазах видно, что упёртость тупого барана и извечная строптивость наконец-то сломались, дав возможность развития для беспристрастного размышления о прошедших неделях. Он садится где-то рядом, упирается лбом в колени, закрывая своё лицо от чужого внимательного взора. Фуджина медленно отпускает боль, и его мысли наконец-то начинают приобретать четкие контура. Он хоть и хотел разозлиться и убить Сайзота прямо здесь и сейчас, все же не мог поступиться своими принципами, впитавшимися в кровь вместе с прожитым опытом, не мог лишить кого-то жизни без весомой на то причины. Потому что насилие рождало насилие, и его порочный круг он всю жизнь пытался остановить, ради этого он поклялся Старшим богам в вечной службе, ради этого он живёт. Один запутавшийся в жизни Заттерианец, — вспоминает Фуджин название их народа так легко, будто это слово всё это время вертелось на языке, — не заслуживает смерти. — Я не могу поверить в то, что это ты написал эти журналы. — говорит Сайзот, — Но это объясняет, почему он смотрел на тебя с очевидной виной и состраданием, думал о тебе так громко, что даже глухой услышал бы, жалел о том, что делает с тобой. Потому что никто бы не смог описать его так нежно и трепетно, как ты, каждый жест и слово его расписать с таким восхищением, которое никто бы не смог испытать. Я хотел, чтобы меня любил хоть кто-то также как вы друг друга. Сайзот оборачивается, злобно щурясь, сжав челюсти так, что на лице проявились желваки. Фуджин машинально прикрылся руками, готовясь защищаться от нападения, будто это его вина. Сайзот отворачивается обратно, срывает со своей головы капюшон, зарываясь ладонями в короткие волосы, медленно выдыхая. Фуджин молчит, не осмеливаясь что-либо ответить или возразить. — Я надеялся, что ты самозванец, что найду того человека, написавшего журналы, что это всё-таки не ты. И на это многое указывало, например то, что ты не знал, что я Заттерианец, хотя писал, что видел таких как я гибридов, то что удивился больной Таркатаном Милине, хотя писал о них тоже и был с многими знаком, то что Шанг Цунг все же, не смотря на всю любовь к тебе, не кинулся в объятия. Но нет, даже тут мне не везёт, оказывается, что я был лишь временной заменой до тех пор, пока ты не вернёшь свою память. Оказалось что даже ему я по-настоящему никогда не буду нужен. Фуджин поджимает губы. Он ощущал, что переживал нечто подобное. Он знает это чувство ненужности и обречённости, знает это, потому что за тысячи лет никто не смог понять его. Его предназначение и жизнь в целом казались бессмысленными. Никто не хотел идти по пути благодетели вместе с ним, все хотели отхапать себе кусок власти побольше, больше богатств, упивались в данных им природой ресурсах, даже не замечая как они уничтожают её. Но если бы он поддавался этому чувству, если бы положение в обществе действительно было таким безнадежным, то мир бы давно погряз в нищете и войнах, а Фуджин бы давно закончил свой жизненный цикл. Люди были странными существами, которых сложно было понять, но это не значит, что невозможно. И с пониманием другой стороны, приходит и покой. Поэтому он пытался понять и угодить всем, что у него со временем начало получаться, потому что он считал, что каждый достоин прощения и второго шанса, потому что они реально этого заслуживают. Наверное поэтому он был с Шанг Цунгом, думал, что поняв его, он сможет уравновесить, сможет исправить. Об этом же, кажется, думал и Сайзот, каждый раз не бросая его после очередной ссоры, и даже узнав про Фуджина остался, пытаясь изо всех сил помочь ему. Но Шанг Цунг не верит в то, что кто-то способен его искренне полюбить, потому отталкивает их обоих. Он специально подкидывал Сайзоту журналы, вел себя с ним бесчувственно и грубо, подпускал его к Фуджину, чтобы Заттерианец поверил в то, что он ему не нужен. Специально сделал так, чтобы Фуджин потерял память, чтобы, даже если он вернётся, то бросил все попытки сблизиться. Он специально обрёк себя на смерть, не создавая лекарство, чтобы никто уж точно не смог попытаться его переубедить. Фуджин понимает настолько резко и внезапно, что не верит в то, что это правда. Это всё был его план, каждый шаг был продуман до мелочей, каждое их действие было предопределено. Он вздыхает. Теперь, когда всё складывается в логичную цепочку, это кажется ему очевидным и до боли простым. Увести двух людей, которых ты любишь, у одного отнять память, чтобы при помощи своего статуса и силы он не смог найти тебя, а второго загнобить настолько, что он, видя холод в чужих глазах, ушёл сам, чтобы просто не навредить им своим присутствием ещё больше. Но Фуджин в десять крат предусмотрительнее, он каким-то образом, сам не помня как, связал себя с лабораторией Шанг Цунга, пришёл туда вновь, наложил заклинание на свои книги, и при их помощи потихоньку вспоминал своё прошлое. И он вспомнит всё, колдун может не сомневаться, он не бросит, не остановится перед своей целью, пойдет до конца, лишь бы помочь Шанг Цунгу, тем более когда Сайзот наконец-то не настроен к нему агрессивно. Он наполнен решимостью и уверенностью, сделает всё возможное лишь бы принести лекарство в срок, он выполнит свой долг. — Но это не значит, что его брошу, это не значит, что даже навредив себе, я не помогу ему, — кажется, что Сайзот вытирает набежавшие слезы, но его голос всё также тверд, и он продолжает сохранять стойкость духа, не заканчивая говорить, — Даже, если он вновь оттолкнет меня, я все же буду рядом, не смотря не на что. Это будет моей благодарностью ему, это будет мой крест, видеть тебя каждый день. Но если ты настроен к нему также, то я все же помогу тебе, только ради него. — Мы обязаны будем, принять любое решение Шанг Цунга, не смотря на то, какое оно будет. — безропотно говорит Фуджин, — И я приму его, я уйду, если он потребует, я не буду вам мешать, если он выбирает тебя, и ты обязан будешь сделать тоже самое. Сайзот молчит, обдумывая сказанное Фуджином. Он понимает, что Заттерианец вполне может не поверить его словам, по-настоящему понимает, что у него есть все причины ненавидеть, что у него есть полное основание не доверять. Но Фуджин надеется, что после сказанных сейчас слов, и после слов сказанных дальше они смогут понять друг друга, и обрести покой, хотя бы ради того, чтобы быть рядом с Шанг Цунгом, чтобы защищать его, чтобы оберегать его жизнь. Сайзот думает, размышляет. Фуджин предполагает, что он анализирует свои чувства, решает для себя, готов ли он на самом деле принять нахождение Фуджина рядом с собой, готов ли он проглотить гордость и ревность ради Шанг Цунга, хочет ли он этого. Фуджину же уже все равно, как и с кем он будет делить колдуна, ему лишь бы Шанг Цунг был счастлив, лишь бы принял их, лишь перестал противиться собственным чувствам, и чтобы больше не играл с чужими. — Пойдем, — говорит Сайзот, поднимаясь на ноги, — тебе нужно набраться сил и вспомнить очень много вещей. Он, нехотя, но всё же, протягивает Фуджину руку помощи. Он смотрит на неё и легко улыбается. Сайзот наконец-то остановил своё яростное сопротивление, смирился, понял, что пока у него нет здесь врагов, он понял Фуджина и наконец-то начинает обретать покой. Он только хочет ответить ему на это взаимностью, принимая чужую руку, понимая, что у него остался шанс быть рядом со своим любимым человеком.
