Время всё осознать

      Фуджин не думал, что Сайзот к нему быстро притрётся, забудет все обиды и будет рад его присутствию рядом. Но он надеялся на менее отстраненное поведение и хоть какую-то помощь, он ничего не сделал, помимо того, что он отвел его до реки, где Фуджин мог наконец-то перевести себя в порядок и напиться воды вдоволь. Хотя для строптивого и упрямого Сайзота это уже было достижением.       Только Фуджин забыл об одном, именно благодаря Сайзоту у него перестала болеть голова. Может быть, его действия и были вызваны страхом от смерти единственного человека способного создать лекарство, но он всё же это сделал. Это давало Фуджину надежду на то, что он взаправду свыкнется, примет его рядом и успокоится, что это всё были не просто красивые слова нужные только того, чтобы воспользоваться им.       В долгом следовании они оба устали в равной степени. Но в Сайзоте было гораздо больше стремления двигаться дальше, преодолевая огромные расстояния, он не сбивался с пути и даже не сбавлял шаг, боясь потерять лишние секунды. Фуджин понимал его и потому шёл к лагерю Таркатанцев молча, хотя смысл идти туда, кажется, медленно пропадал.       Просто он, наверное, надеялся на то, что тот, кто не до конца потерял свой разум от болезни, расскажет ему о каких-то неведомых до этого знаниях. Может, если бы Фуджин прочитал хотя бы строчку из своих журналов, он бы начал вспоминать, возобновив вновь болезненный процесс. Он бы смог это пережить, и ради Шанг Цунга он бы пошёл на это наверняка, и головная боль, какая бы невыносимая она не была, была бы всего лишь небольшой ценой за спасение его жизни.       Фуджин моргает, закусывая губы. Проблема была не в том, что мог ли он, а дадут ли ему обстоятельства. Фуджин может и вспомнит, но кусочки памяти могут напугать его отсутствием знания. Он мог просто ничего не разработать, его исследование могли оборвать, так и не дав закончить, или нужный составной элемент мог исчезнуть вовсе. Фуджин не хотел обо всем этом думать, не хотел сам у себя отнимать надежду, не хотел обрекать их обоих.       Как бы ему не было всё равно на Сайзота, он нес на себе ответственность собственных обещаний, данных ему. Он испытывал, переживал, думал о том же, что и Фуджин. В его голове было столько же противоречий и сомнений, столько же мыслей о недомолвках Шанг Цунга, столько же боли от его действий, столько же рвения остаться рядом с ним во что бы это не встало, что Фуджин начал задумываться, что между ними было больше сходств, чем различий. И сейчас его не затуманенный злобой, приходящий в себя разум видит это четко и ясно.       Видит и, кажется, уже не может сдержать любопытства. Ещё пару часов назад ему было бы противно до одури только позволить мысли появится о его связи с Шанг Цунгом, но сейчас, он хотел узнать, хотел проанализировать каждое движение и слово, посмотреть на эмоции Сайзота и сравнить со своими. Он хотел через чужие глаза взглянуть на Шанг Цунга. И он бы не был против, если бы Сайзот попросил сделать нечто подобное и для себя, ведь его откровение не может быть безвозмездным.       Но Сайзот не хотел этого, не хотел делиться, не хотел говорить в принципе. Ему было легче всё это пережить, отмолчавшись, чтобы в душу никто не лез, чтобы ревность, возрастающая с каждым словом Фуджина, не пыталась разорвать его на тысячу кусочков, а просто оставила в покое. Фуджин мог уважать его желание, понимал его, вспоминая прошлое, становился снисходительнее к поведению Сайзота, не злился, хотя раньше его поведение вывело бы из себя.       Фуджин набирался терпения, опыт подсказывал, что он должен сдерживать себя, потому что он умнее, мудрее и хладнокровнее. Потому что он бог, который мог тысячелетиями не испытывать простых человеческих эмоций. А Сайзот нет, он другой, вспыльчив сам по себе, озлоблен на всех, кроме Шанг Цунга, он не готов терпеть, потому что этого самого терпения у него мало.       Потому Фуджин молчал, не вмешивался в ход его мыслей, не перечил, не ругался, просто шёл, не смотря на усталость и изнеможённость, шёл, пока не показались скромные стены лагеря. Непонятное чувство засело у него в голове, к горлу подкрался комок, вставшее из-за горизонта солнце слепило глаза, заставляя их заслезиться, поднялся лёгкий поток ветра. Сайзот бросил взгляд на Фуджина, в его глазах скользнуло беспокойство, но оно не вырвалось из-за оков зеленых стёкол глаз, и он продолжил молчать, ожидая, когда бог Ветра сделает свой следующий ход.       Ему опять в виски ударила боль. Фуджин сжал зубы, вспоминая имена, которые звенели у него в ушах разными голосами. Обезображенные костными наростами, выходящими наружу изо рта клыками, с выпадающими волосами и диким животным взглядом лица появлялись перед его глазами. Эти уродства не завораживали его больше, это не жертвы экспериментов Шанг Цунга, это люди, в глазах которых теплилась надежда на спасение и нормальную жизнь. Надежда, которую Фуджин не оправдал и никогда не оправдает, потому что они все были мертвы по его вине.       Он винил себя, хоть и не помнил почему. Это будто было скрыто глубоко внутри его головы, чтобы не доставлять ему боль, чтобы с каждым лицом, своими четкими чертами не ранить его душу. Сайзот уже хотел было что-то сказать, но Фуджин вовремя взял себя в руки, выдергивая из этой вереницы, одно из немногих не старых и древних имён, а новое, которое будто вчера вертелось на его языке, когда Фуджин обращался к его хозяину.       — Барака! — неожиданно даже для себя крикнул он, — Выйди нам стоит поговорить!       Показались из окон глиняных самодельных домов обезображенные не только Таркатаном, но и яростью лица. Фуджин вздрогнул, увидев среди них совсем ещё детские и невинные клыкастые морды. Ноги еле держали его, кажется, готовы были увязнуть в песке. Он слабо контролировал своё тело, концентрируясь на каждом вдохе и выдохе, чтобы не забыть, как нужно дышать и существовать в принципе.       Ветер пытался поддержать его, но лишь растрепал его одежду и косу, сдув со лба пот. Сайзот никак не реагировал на происходящее вокруг, никак не ужасаясь ни Таркатанцами, ни плачевным состоянием Фуджина, который с минуты на минуту был готов на землю свалиться. Наконец-то показалось между домиками подобие человека в растрёпанной и порванной наростами старой одежде. Он злобно ступал по песку голыми ногами, смотря на Фуджина своими почти нечеловеческими глазами.       Фуджин сглотнул накопившуюся в самом горле ставшую вязкой слюну, пытаясь держаться до последнего, пока очередной приход боли не убьёт его. Барака всем своим естеством показывал свою ненависть к человеку напротив, на каждый его вздох скалился, на каждый выдох сильнее хмурил брови. Фуджин не понимал, почему к нему так настроены ведь он, вроде как, пытался спасти Таркатанцев, а не истребить их.       — Что тебе ещё нужно? — Барака кривит своё лицо в гримасе отвращения, — Лекарство теперь существует только для императорской четы, я же прав? Иначе почему принцесса Милина до сих пор жива и невредима?       — Поимей уважение, — вмешивается Сайзот в несвойственной для него манере, кажется, в искренней неприязни хмурит брови, — лорд Фуджин к этому не причастен, наоборот, как только по Эдении расползались слухи о том, что лекарство от Таркатана существует, он, немедля, прибыл к вам. И если ты хочешь спасти остатки своих людей, тебе стоит проглотить гордость и впустить нас.       Фуджин закусывает губы, оборачиваясь на Сайзота глядит на него не веря, что он оправдывает его, никак при этом не выдавая своих истинных эмоций по отношению к богу Ветра. Боль в голове потихоньку отступает, давая проход здравым мыслям и четким расчетам его действий. Фуджин берёт этот процесс под контроль, удерживает расходящуюся по всему телу вину в точках её разлива. Он смиренно ждёт, как и Сайзот, который будто статуя застыл, терпит, молится, надеется.       Барака сомневается, выхаживает в приличной от них дистанции, нервно раздумывает, решая для себя, готов ли он поверить в их ложь, высматривает что-то в них. Сайзот даже не собирается сдавать позиций, стоит также гордо и уверенно, готовый подкреплять своё враньё новыми слоями беспросветной лжи. Фуджин сглатывает, понимая, что все дальнейшие действия идут в разрез с его прошлыми принципами, но все также спокоен и терпелив к их новому будущему.       Барака машет рукой к себе, всё-таки пуская вглубь своего лагеря двух людей. Сайзот идёт первым, недоверчиво косится на Таркатанцев, пытаясь понять засада ли это. Фуджину же с каждым шагом всё хуже, воспоминания не такие древние, как те, что он вернул совсем недавно, накатывают волнами. Это место не было таким пустым, оно цвело также как и вся Эдения, пахло цветами и кровью умирающих на его руках больных. Лес был окрашен белой кривой линией палаток. Их страну охватили голод и подкрадывающийся, упадок.       Таркатан скосил многих людей и Фуджин целыми днями корпел над тем, чтобы уменьшить количество умирающих больных. Болезнь подкосила жизни многих людей, рвавшихся на приближающуюся войну, которая своим холодным дыханием опалила Фуджину спину, заставляя принять на себя ещё больше ответственности. В частности, он должен был возглавить оборонительные войска, защитив не только больных, но и здоровых. Но что произошло дальше он не мог вспомнить, даже расплывчатыми обрывками, даже если бы приложил усилия, не смог бы, не сумел.       Это воспоминание было настолько глубоко скрыто от его собственных глаз, что он просто не мог заиметь его обратно, не мог вспомнить. Когда-то оно ранило его настолько сильно, что он умолял кого-то другого его спрятать ещё задолго до своей потери памяти. Фуджин не понимал, зачем он позволил кому-то прознать про древние техники Земного клана по управлению сознанием ради собственного блага, разве эта потеря могла быть настолько ужасающей и глубокой?       Сайзот скользнул вперёд, напоминая, что он не должен уходить в свои размышления, а должен придерживаться их негласного плана, не отвлекаясь ни на боль, ни на душевные стенания, ни на страх, проявляющийся с каждым шагом. Страх перед этими страдающими людьми, лекарство для которых он так и не придумал. Страх того, что они просто от такого же как у него пронизывающего ужаса просто бросятся на него, пытаясь хоть как-то заглушить боль внутри.       — Так что же доподлинно произошло? — спрашивает Фуджин, пытаясь отвлечься, пытаясь не опускать стыдливо голову перед каждым встречным.       — Принцесса Милина явилась сюда, вместе с каким-то мужчиной, — фырчит Барака, — не знаю чего она хотела, но он явно пытался заразить её, и у него это отлично получилось. Я сам прекрасно видел, как ей в рану попала кровь одного на тот момент недавно прибывшего Таркатана, но признаки болезни у неё не проявились ни через день, ни через неделю, ни через месяц, ни через последующие, поэтому я и подумал, что ты в этом как-то замешен.       Сайзот и Фуджин аккуратно переглянулись за его спиной. Не сложно было догадаться, что это за волк в овечьей шкуре и для чего он всё это делал. Шанг Цунг специально заразил Милину, чтобы воспользовавшись шатким положением императорской семьи, получить доверие Синдел и приблизиться к обладающих властью структурам. Фуджин виновато свёл брови, было стойкое чувство, что он должен был это предотвратить, что он догадывался, что Шанг Цунг это сделает, но он ничего не предпринял.       — Мне, — начинает Фуджин, игнорируя ком в горле, — жаль, что я подвёл твоё доверие и своими действиями позволил тебе думать, что это может быть правдой.       Барака лишь фыркает, его эта ситуация, кажется, не шибко тронула. Наверное, он надеялся, что собственные предположения не окажутся правдой, и теперь, когда это подтвердилось он ощущал облегчение от всей этой ситуации. Сайзот же метнул свой незаметный, как он думал, взгляд на Фуджина. В его глазах теплилось сочувствие, которое почему-то пробилось сквозь стену неприязни и ненависти.       Фуджин задумался, следуя за Баракой сквозь узкий проход стен близко расположенных домов. Не прошло и пары дней рядом с новым всепрощающим Фуджином, как Сайзот начал испытывать вину за те слова сказанные на эмоциях, за внезапную драку посреди пустоши, за недоверие, которые и сейчас оставалось между ними. Может, он жалел и о том, что не пытался уговорить Шанг Цунга распространить по всей Эдении их лекарство, чтобы хоть и на время, но предотвратить все эти страдания.       Фуджин мог понять его, на него самого давил огромный груз вины и надвигающейся ответственности. Он дал людям надежду, никак не опровергнув ложь Сайзота о том, что лекарство всё ещё есть и оно долговечно. Теперь он должен, не только ради жизни Шанг Цунга, но и ради Таркатанцев, разработать лекарство и спасти их жизни во что бы это не встало.       Только Фуджин не был уверен сможет ли Сайзот ему в этом помочь. Он может испытывать сожаление сколько угодно, но оно не может быть достаточно сильно, чтобы Сайзот мог позволить себе тратить время, когда участь Шанг Цунга стоит на кону. А вот Фуджин может, его связь с Таркатанцами сильнее, он не просто им сопереживает или испытывает жалость, его чувства зародились глубоко в прошлом, и даже забыв откуда прорастают их корни, они все же давят на него, будто он помнит, что произошло.       Фуджин вздыхает, стискивая зубы, боль начинает вновь медленно растекаться от головы до конца позвоночника, пока ещё нежно поглаживая, а не прокалывая его внутренности насквозь. Вина — единственное чувство, которое Фуджин позволял себе испытывать. Сожаление медленно съедало его, он не понимал, как он допустил то, что у Таркатанцев не оказалось лекарства, как он позволил Шанг Цунгу заразить Милину, заставив её нести вечный груз болезни, как он мог позволить себе забыть прошлое. Фуджин чувствовал, что с каждым действием, с каждым шагом, с каждым вздохом он загоняет себя все более бедственное положение, принимая на себя обещания, которые он не в силах исполнить, хотя бы потому, что он ничего не помнит, потому что не знает практически ничего из своей жизни.       Но Фуджин не отступает берет на себя ещё больше и больше в надежде всех спасти, пытается на себя всё взвалить и всё успеть. Он чувствует внутри себя дыру, через которую проникают такие знакомые беспомощность и неспособность что-либо сделать. Чувствует, что не сможет это всё потянуть, но, если бросит попытки, то потеряется в этой боли ещё больше, не сможет выбраться из этого болота бесконечных неудач и позора, преследовавших его, кажется, всю жизнь. Фуджин вздыхает, собирает себя по кусочкам, пытаясь хоть как-то не выдавать ураган в его душе, нужно двигаться дальше, ему нужно верить в лучшее и приложить, к тому, чтобы это лучшее произошло, все усилия.       Барака пропускает их в один из домов. Фуджина пробивает дрожь. Каждая склянка, пробирка, полочка с небрежно оставленными тонкими записными книжками были ему знакомы до подрагивающего внутри сердца. Он догадывался, что был тут не так давно и работал здесь, но это всё было гораздо древнее, уходило в далёкое прошлое. Фуджин разглядывал интерьер и убеждался всё больше, что, когда он вспомнит прошлое, его сердце просто не выдержит, остановится в ту же секунду не в силах сдержать раздирающей боли и съедающего горя. Не сможет справиться с этим в одиночку, просто издохнет на месте, унеся в могилу тайны забытой жизни, оставит всех этих несчастных людей без ответов на их вопросы. Фуджин тряхнул головой, он просто устал, ему нужно отдохнуть, тогда эти мысли точно отступят, оставив в его душе покой.       — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — вместо прощания произносит Барака, оставляя Сайзота и Фуджина одних.       Фуджин стыдливо отводит взгляд, не думая о том, почему именно он испытывает вину от просто ничего не значащей фразы нужной только для того, чтобы заполнить пустоту комнаты. Сайзот, будто не замечает Фуджина и его состояния, горделиво вышагивает, внимательно осматривая каждый сантиметр, данной ему площади. Он тыкает в баночки, жмёт на рычажки, двигает книги, но никакой потайной комнаты не появляется, и он разочарованно шагает дальше. Фуджин заваливается на кушетку у окна, разглаживает пыльную обивку, взбивает руками старую пожухлую подушку.       Это были поистине самые тяжёлые дни его жизни, даже если сравнивать с теми, что он не помнит. В той старой жизни, наверняка, было легче, он имел огромный багаж опыта и мог благодаря ему справиться с навалившимися на него проблемами. Но сейчас он немощен и выжат, не имеет былых власти и величия, он мало что может и ещё меньше вещей помнит. Было бы гораздо легче, если бы Сайзот хотя бы попытался сделать вид, что он хочет помочь Фуджину, а не только себе.       Он вел себя отстранено, чуть ли не оскалив зубы, сел в укромный угол, прикрыв сумку своим телом, чтобы её точно никто не тронул. Спустя несколько минут нервных взглядов, которые Фуджин чувствовал вам телом даже с закрытыми глазами, Сайзот всё-таки провалился в сон, не обращая внимания на лучи рассветного солнца, падающего на его лицо. Фуджин же мог только надеяться, что он сможет быстро уснуть, и что по пробуждению он найдёт решение всех своих проблем.

***

      Его сон был на удивление крепким и спокойным, будто вся накопившаяся усталость повлияла на него, подарив несколько часов чистого блаженства. И даже не самое удобное в мире спальное место не способно было отрицательно повлиять на качество его отдыха. Сладко потянувшись, Фуджин открыл глаза, обнаружив Сайзота, развалившегося посреди комнаты, чтобы согреть свое тело последними лучиками закатного солнца.       На его лице отражалось легкое беспокойство, вызванное событиями сна, его брови сходились, а губы сжимались. Потом он смахнул с лица что-то невидимое для Фуджина и складки на его лице разгладились, а сам он заметно расслабился. Это вызвало на лице Фуджина лёгкую улыбку, будто между ними нет неприязни.       Будто он сможет простить себя, Шанг Цунга, Сайзота, сможет жить словно ничего и не было, сможет не обращать внимания, сможет раздавить свою вину. Словно он больше не будет испытывать этой дикой ненависти, в сердце не будет раздирающего чувства обиды, а ревность, хоть и отдаст всю себя, но все же иссякнет, давая проход новым чувствам. Это могло бы быть дланью Старших богов, освобождением от созданных им лично оков, будто больше ничего плохого не случиться и с ним всё станет в порядке.       Погрязнув в своих мечтаниях он и не заметил, как Сайзот дернулся, открыв свои глаза, напомнил, какой же у него на самом деле характер. Он, словно хищник, взглянул на Фуджина своими безумными зелёными глазами, крепко схватив сумку, на которой он всё время спал, пошатнувшись вбок, встал на ноги. Улыбка с лица бога ветра медленно сползла. Это беспросветная ненависть и недоверие его изведут. Стоило на секунду только задуматься о лучшем для них обоих исходе, задуматься о том, что он может быть рядом с ним и не испытывать жжение от ненависти в груди, как Сайзот сразу же ломает все мечты Фуджина о холодную реальность бытия.       Все такой же твердолобый и обиженный, озлобленный и раздосадованный, Сайзот просто выжидает, когда Фуджин начнет свою работу. Бог Ветра глубоко вздыхает, набираясь терпения, ему нужно быть мудрее, нужно не делать поспешных выводов, нужно ждать, не всё проходит сразу и не всё даётся так легко. Фуджин встаёт с кушетки и делает пару шагов в сторону большого зеркала.       Перед ним предстало отражение, которое больше не пугало его, как в первые дни беспамятства, но всё же поражало своей необычной красотой. Теперь и длинные волосы, и вытянутое лицо, и большие, почти что белые глаза выглядят гармонично и не выбиваются из общей картины мира. Фуджин расплетает косу, медленно стягивает заколки, перебирает в руках белые пряди. Это копошение с прической отвлекало его от всего происходящего вокруг. От тяжести груза ответственности по созданию лекарства. От пробивающихся сквозь тернии его разума воспоминаний, которые возвращать больно больше не физически, а душевно. От Сайзота, который без зазрения совести просто пялился на него.       Фуджин чувствует его взгляд. Он смотрит, внимает каждому движению гребня по длинным запутанным волосам, находится на грани отражения зеркала, не попадая в чужое поле зрения. Фуджина выводит из себя эта слежка, и он, как бы невзначай, толкает носком ботинка зеркало, явив себе лик Сайзота. Он даже не дёргается, не замирает, продолжает смотреть, будто так и нужно, будто это нормально. Но, лишь завидев краем глаза своё отражение, отходит за грань зеркала, будто испугался своего собственного вида.       Фуджин принимает правила этой игры, становясь злее и азартнее, продолжает расчёсываться, распутывая колтуны в волосах, толкает зеркало ещё раз, давая себе ещё больший обзор на Сайзота. Он сразу же шагает, Фуджин ловит краем глаза его силуэт, и бог Ветра уже оборачивается на Сайзота, заставляя своих волосы спасть водопадом на плечи. Он ничего не говорит, не отводит взгляд, в его виде совершенно нет стыда, только тонкое раздражение от поведения объекта наблюдения. Это выводит Фуджина из себя, но он сдерживается, глубоко вздыхает, сжав гребень в руки. Терпение, ему нужно терпение.       — Зачем ты двигаешь зеркало? — не стесняясь, высказывает Сайзот своё недовольство, когда Фуджин возвращает взгляд к своему отражению.       — Зачем ты наблюдаешь за мной? — не оставляет его без ответной претензии Фуджин, двинув зеркало ещё раз.       Сайзот, будто умалишённый отпрыгивает ещё дальше, злобно хмурясь и выдыхая, пытается сдержать эмоции внутри себя. Фуджин косится на него, оставляя их вопросы просто повиснуть в воздухе, не став испытывать чужое терпение, перехватил три толстых пряди волос, сплетая их в обычную косу. Было ясно как день, Сайзот, как и в те дни, когда Фуджин был в заточении, хотел вывести его на эмоции, разозлить, заставить бога ветра напасть первым, чтобы у него было алиби, чтобы его никто ни в чем не обвинил. Сейчас же он действовал не так радикально, боялся, что его единственный шанс на спасение Шанг Цунга уйдет, бросит одного из-за его неподобающего поведения.       Фуджину было только непонятно одно, почему Сайзот пугался собственного отражения. Он предполагал, что Шанг Цунг не вытравил все его комплексы до конца, оставив в нём какую-то долю то ли для того, чтобы надавить на них, когда будет выгодно, то ли из-за того, что не имел достаточного опыта в поддержке. Скорей всего истина находилась где-то посередине или находилась за гранью этих версий. Таков был Шанг Цунг, считал Фуджин, он загадка, которую хотелось решить и упиваться своей маленькой, но невыносимо сложной победой потом. И ключ решения не хотелось отдавать Сайзоту, хотелось надавить на его слабые места, хотелось раскроить старые раны и насыпать туда побольше соли.       Но Фуджин всё же понимал, что это не то, что он поистине хочет. Хотелось нормальности, покоя. Хотелось оставаться сочувствующим и добродушным. Хотелось, чтобы на него не давили обстоятельства и взгляд Сайзота. Но ему было, кажется, плевать на то, что бог Ветра хочет, и Фуджин, скрипя сердце, принимает это, хоть и очень не хочет. Он цепляет на кончик косы заколку, отпуская эти мысли на время       Он заправляет последние короткие пряди у лица за уши и выходит из-за зеркала. Прошагав к столу, вытягивает из строя верный ящик, достаёт новый пустой журнал, присаживаясь за письменный стол. Перо и засохшая чернильница, будто ожидая его всё это время, появляются под его рукой. Подлив новых чернил, он аккуратно возводит руку с пером над обложкой, подписывая.       Сайзот тут же подходит сзади, разглядывает, как Фуджин нежно и трепетно разглаживает первую страницу, раздумывая над первыми словами его исследования. Но в его голове совершенно ничего не возникает. Даже те воспоминания, что посещали его с утра ускользают от него, не давая увидеть четкую картину прошлого.       — Чего же вы добились с Шанг Цунгом? — тогда он решает обратиться к единственному, кто может дать ему ответы.       — Просто так взять, да раскрыть тебе всё, чего мы добивались месяцами? — облокачиваясь на письменный стол, он скалит свои аккуратные клыки, хмурясь.       — Не забывайся, Сайзот, — отвечает он, скрипнув стиснутыми зубами, — только я могу тебе помочь, так что, будь добр, отвечай на мои просьбы без этого фарса.       Сайзот скрещивает руки на груди, дышит сдавленно и злобно, чуть ли не рыча, сдерживает себя от действий, которые принесут ему только вред. Фуджин ждёт, когда очередная буря в его душе стихнет, и верх возьмут логика и здравомыслие. И наконец-то он выдыхает, отпуская из себя злобу, перехватывает журнал и перо, рядом с каллиграфически выведенным именем бога Ветра, размашисто и жирно пишет своё. Эти детские повадки Сайзота, лишь смешили его, но против них он ничего не имел, так что он молча ждал начала рассказа.       — Так будет справедливее не находишь? — он открывает журнал обратно, окуная перо в чернильницу, Фуджин лишь молчаливо кивает, — когда я встретил Шанг Цунга, он активно искал лекарство от Таркатана, и я, восхищённый его мастерством, решил помочь ему. Долго мы не могли найти решение и пробовали разные способы, но даже пересадка здоровых внутренних органов в тело Таркатанца не помогла нам. Совсем отчаявшись, я решил провести некоторые эксперименты самостоятельно, заметив, что некоторым подопытным становилось лучше, когда я работал с ними, я решил поставить эксперимент со своей кровью.       — Это ты создал лекарство? — высказывает своё предположение Фуджин, переведя взгляд на Сайзота, который почти с ногами залез на стол.       — Я — единственная причина почему лекарство вообще существует, — он горделиво улыбается, вздернув нос.       — Кровь таких как ты имеет способность к регенерации, — шепчет Фуджин, вытаскивая из глубин сознания это знание, — это же гениально.       — Я знаю, поэтому Шанг Цунг и выбрал меня в свои партнёры, — усмехается Сайзот, не забывая воткнуть шпильку в сторону Фуджина, — но не в этом суть. Это помогло, но Милине были нужны постоянные инъекции и это только улучшило наше положение, так контролировать императрицу было гораздо легче. Но с каждым разом я замечал, что клетки её организма всё меньше и меньше сопротивляются Таркатану, и из-за этого ухудшается и действие самого лекарства. Это не ушло и из внимания Шанг Цунга тоже, и он пытался найти что-нибудь новое. Но он ничего не предпринял по сей день.       Сайзот резко замолкает, его взгляд теряет фокус. Фуджин выжидающе на него смотрит, пытаясь понять, какое же озарение пришло в его гениальный разум, что он не в силах связать и двух слов. Сайзот пренебрежительно фыркает, глядя в сторону. Но с каждой проведенной в молчании секундой его лицо мрачнело, приобретая какую-то непонятную смесь понимания и горечи. Фуджин не дождавшись, когда его собеседник собирается, тычет пальцем в чужое колено и вопросительно заглядывает в полные отчаяния глаза.       — Он не мог сделать этого, — шепчет Сайзот, — скажи мне, ты же должен знать. Шанг Цунг же не мог специально подставить себя ради непонятной и мутной цели, не мог не делать лекарство, чтобы навредить себе?       Сайзот хватает его за плечи, выжидает, надеется, кажется, даже не дышит, предвкушая сладость облегчения или горечь осознания. Фуджин фыркает. Ему стоило только задуматься на миг, чтобы осознать это, а Сайзоту понадобились месяца только для того, чтобы начать хоть до чего-то доходить. Его непонимание эмоций и чувств смешило Фуджина, его глупости и незнанию не было придела. Но он не хочет оставлять его без подсказки, заглядывает в чужие глаза, и Сайзот понимает всё без слов. Где-то внутри него появляется надлом, который бог Ветра почему-то хочет починить, что-то не хочет разбивать Сайзота вдребезги, насладившись зрелищем чужого падания.       — Но зачем? — говорит Сайзот, отпрянув.       — Потому что не верит, что к нему можно испытывать что-то кроме ненависти, — взгляд Сайзота принял испуганный оттенок, как только он услышал эти слова, — Он отталкивает тебя, он оттолкнул меня, потому что не может по-другому, единственным плодотворным решением, по его мнению, будет просто бросить, заставить себя ненавидеть, заставить забыть.       Сайзот высматривает что-то в его глазах. Фуджину же нечего скрывать, он сказал всё, как думает, и как скорей всего, как есть на самом деле. Всё указывает на это, каждая мелочь, каждое действие и слово показывает истину, да даже то, что Фуджин находился в мутном состоянии беспамятства, кричало о правдивости его слов. И Сайзот это понимает, но, кажется, не может в это до конца поверить.       — Я должен вернуться, — прошептал Сайзот, сорвавшись с места, но Фуджин его удержал.       — С пустыми руками? — пресекает его действия Фуджин, — Заставить его думать, что ты совершил попытку побега, и при любой его ошибке вновь сбежишь? Тем более ты выпустил меня, и он подумает о том, что журналы, которые он подкидывал тебе подействовали на тебя должным образом, заставив тебя сбежать со мной вместе. Ты понимаешь, что Шанг Цунг может подумать, что он просто запасной вариант до тех пор, пока я не верну память?       — Да я бы никогда такого не сделал, — выкрикивает Сайзот, вырвавшись из цепкой хватки Фуджина, — тем более ради тебя, — последнее слово он словно выплевывает.       — Так не дай ему возможности даже задуматься об этом.       Хоть у него самого что-то внутри противно ёкнуло, но Фуджин всё же хитро улыбается, отбрасывает это, глядит на чужую спину, которая напряглась, как вытянутая струна. Это было увлекательной игрой, в которой он не выступал злодеем в судьбе Сайзота, наоборот его слова, хоть и давили на больные места, но направляли его в нужное русло. Они заставят его не наделать ошибок и не подставить их обоих, они просто обезопасят Сайзота от самого себя, от его вспыльчивого характера и поспешных решений.       Хотя эти подсказки могут навредить Фуджину, он все же не спешит брать свои слова обратно или как-то играться с ним. В боге Ветра горит искреннее чувство помощи, своими искрами подталкивает делать эти губительные для него вещи и говорить утешающе слова, оно не даёт больше и попытки растоптать оппонента. За Фуджина вновь говорит сострадание, а не логика.       Сайзот выдыхает, расслабляя плечи, хрустит шеей, бросает последний яростный взгляд и просто уходит куда-то в ночь. Фуджин даже не планирует бежать за ним, уговаривать его остаться и разговаривать с ним о его чувствах, не было смысла, да и желания тоже. Таким людям, как он нужно было побыть одним, чтобы обдумать все свои мысли и принять разумное решение. Главное, чтобы он взаправду не ушёл к Шанг Цунгу.       Тогда бы Фуджину пришлось совсем туго. Всё это шаткое равновесие, в котором он находился лишь изредка, пошло бы прахом, все его усилия удержать Сайзота и заставить его сотрудничать не заимели бы смысла, все слова, что он сказал, потеряли свою ценность. Он бы не хотел такого исхода, был слишком велик риск того, что он не сможет вернуть прошлое, не сможет сотворить лекарство, не сможет спасти Шанг Цунга.       Иногда Фуджин дивился тому, как одним действием можно было разрушить целые империи, не говоря уже о простых межличностных отношениях. Стоило один раз совершить глупость, как тебя не простят ни за какие блага мира, даже если совершишь тысячу благодетелей, люди запомнят только промахи и неудачи. Фуджин пытался не быть таким, пытался понимать, прощать, направлять. Он не злился и не обижался, даже когда был обычным Эденийцем, просто он в принципе ничего не чувствовал. Потому улаживать конфликты, тушить чужой едкий пыл было легче, было легче даже существовать, когда не испытываешь ярких эмоций, норовящих всё испортить.       Легко, но блекло и скучно. Он завидовал доступным только смертным греху, вместе с тем и благословением — эмоциональности, и трепетно хранил в памяти те моменты, когда его сердце трогало хоть что-то. Они словно вспышки среди его древних воспоминаний, горят ярким пламенем искр увиденных в Сун До фейерверков, счастьем от очередного примирения народов разливаются по телу, текут медленно и осторожно слезами отчаяния от невыполненных обещаний.       Окунаясь в те воспоминания, которые он вернул совсем недавно, и сравнивая их с тем, что происходит с ним сейчас, можно было сделать вывод, что в хоть одном он преуспел достаточно. Фуджин не избавил все шесть миров от бед и несчастьев, от голода и бедности, от войн и конфликтов, но он стал эмоциональнее, чувственнее. Оттого он, несмотря на все трудности, испытывал тусклое счастье, ростками пробивающиеся сквозь его пессимистический настрой.       Одна только мысль, что он был живой, чувствовал по отношению к окружающим ненависть, сожаление, нежность несомненно ударяла ему в голову, пьянила, отвлекала от окружающей его черни. Заставляла не думать о днях, которые произойдут совсем скоро, когда воспоминания своим невыносимым содержанием разобьют его сердце вдребезги, заставив вслепую собирать осколки. Эти воспоминания не заставят ощущать его боль в отличии от тех, что ему предстоит вернуть. И только от этого он чувствует себя чуточку легче, только от этого он готов двигаться дальше несмотря ни на что.

***

      Сайзот вернулся, как и ожидал Фуджин. Он не собирался это обсуждать, да и Фуджин не давил на него. Они просто работали молча, с утра собрали кровь у всех Таркатанцев, пробовали добавлять в них различные реагенты из личных запасов Фуджина. Сайзот, кажется, был всё ещё зол и раздосадован, но после того разговора он больше не пытался выводить бога Ветра из себя, даже своими замысловатыми и, по его мнению, скрытными способами, в общем и целом он стал чуточку спокойнее.       Фуджину было все равно, главное, чтобы его вынужденный напарник хорошо работал. А делал он это крайне качественно, выдвигая свои предположения и версии, экспериментировал, исследовал, чиркал в журнале своим непонятным почерком, и приносил какую никакую пользу. Только всё это казалось бесполезным, их немое перемирие ничего не означало без результатов, которых они не добились.       Единственное, что им вообще удалось выяснить так это то, что клетки Таркатанцев были живы, не смотря на продолжительность длительности их болезни, на их телах было меньше наростов, их больше не мучила невыносимая головная боль и учащенный пульс. Болезнь больше не сводила их с ума, и это поражало Сайзота, и он ещё старательнее пытался изучить вдоль и поперек их тела, пытаясь выяснить природу необычного течения их недуга. Фуджин же понимал, что это могло бы быть его рук дело, но спрашивать напрямую он не решался, а просить выведать это Сайзота было неприятно и как-то оскорбительно. Фуджин лишь выставит Заттерианца глупцом, которому он не доверяет.       В томительном ожидании результатов после долгих экспериментов прошёл ещё один день. Всё выходило из рук вон плохо, ни одно экспериментальное лекарство не могло хоть как-то повлиять на кровь Милины, которую предусмотрительно взял с собой Сайзот. Фуджин мечтал только об одном, чтобы время остановило свой ход и он, пребывая в этой паузе, смог познать все секреты мироздания или выкроил хотя бы кусочек воспоминаний, который помог бы ему. Но приходилось терпеть, в сотый раз смешивая очередной провальный образец лекарства, который абсолютно точно им не поможет.       Сайзот метался, не находил себе места, кажется, готов был на стену залезть лишь бы хоть как-то усмирить чувства, потоком выливающимся из него. Неспособность что-либо сделать выводила его даже гораздо больше чем Фуджина, и в отличии от бога Ветра он был менее терпелив и усидчив, чтобы попытаться предпримать одни и те же попытки. Он находил какие-то обходные пути, которые приводили его в никуда, и, начиная сначала, следовал уже в другом направлении. Но его старания всё также не приводили должных результатов.       Тогда он смотрел на Фуджина, который что-то вымерял, смешивал, пробовал, старался. Но его опыты были также бесполезны и неэффективны, и тогда, завидев результаты, он вовсе уходил побыть один. Фуджин сходил с ума, может, кровь заражённая Таркатаном попала на открытые участки кожи, а может он уже настолько сильно извел себя, что он просто уже не может, ничего не получается, и всё, к чему бы он прикоснулся, не работает.       Память, как бы он ни хотел, не возвращается, не даёт ему подсказок, томительно выжидая, чтобы он помучался подольше, находиться где-то рядом, но не спешит показываться. Было чувство, что он что-то упускает, что-то в крови было другое, инородное, помогающее пережить Таркатанцам их болезнь, было то, что вернёт его память, было решение всех проблем, но оно не проявляло себя, когда им двоим это было так нужно.       Сайзот в очередной раз после неудачных попыток сделать что-то с корнями мандрагоры, смотрел на кипятящего раствор каких-то жидкостей Фуджина. Его не напрягала эта слежка, за дни, которые он провел здесь с ним, и те дни в заточении в доме Шанг Цунга, Фуджин успел принять эту странность. Ему словно было необходимо смотреть, наблюдать, впитывать, сравнивать. А Фуджин был уверен, Сайзот его сравнивал с образом, который он придумал себе, но только для того, чтобы убедиться, что пред ним настоящий бог Ветра. Он решал стоит ли ему довериться, отдав хотя бы его вещи обратно.       Но надежда Фуджина на то, что Сайзот решиться отдать журналы, потухла ещё при драке у пустыни, когда он понял, что удачного момента больше не будет, но двинуться к рукописям чуть ближе не хватало никаких сил. Хотя ему хотелось, даже пройдя через слои боли, вспомнить ещё одну крупицу старой жизни, вернуть недостающие фрагменты хронологии его жизни хотя бы таким достаточно неэффективным и болезненным способом. Но он ничего не требовал, ждал, надеялся, терпел, думал, что Сайзот, завидев его душевные страдания, всё же сжалиться над ним.       Но нет, он лишь задумчиво наклоняет голову, разглядывая Фуджина, кажется, проникал своим взглядом в потаенные уголки его искореженной души. Он, наверное, размышлял о том, получиться ли у Фуджина действенное средство, оправдает ли он надежды, сдержит ли данные обещания. Хотя это всего лишь догадки, Фуджин может только предполагать, какой беспорядок происходит внутри его черепа, и о чем конкретно он сейчас думает.       — Почему ты испугался моей истинной формы? Ты же встречал мне подобных, — не угадал его мысли на этот раз Фуджин.       — Если с твоей памятью тоже не всё в порядке, то скажу тебе заново. Я совершенно ничего не помнил, — Фуджин остановился на секунду, рассматривая осадок на дне стеклянной пробирки, — а во-вторых, я вовсе не испугался.       Сайзот зашелся смехом. Фуджин нахмурился, презрительно цыкнул, не понимая, что же в этот раз развеселило этого несносного мальчишку. Утирая слезы из уголков глаз, он перестает гоготать, выжидающе глядит на бога Ветра с оставшейся на лице насмешливой полуулыбкой, всё же ждёт истинного ответа. Но Фуджин уже ответил на его вопрос и не собирается тысячу раз повторять одно и то же, лишь бы удовлетворить чужую потребность в общении.       — Да не ври, от тебя даже пахло страхом, — он усмехается, откидываясь на спинку стула.       — Что это должно означать? — Фуджин, усмехаясь, коситься на Сайзота, который совсем уж вальяжно и по-свойски развалился.       — То и значит, ты выделял гормоны страха, я чувствовал это, — он скалит зубы, начиная злиться от непонимающего его простые мысли собеседника.       Фуджин снисходительно глядит на него, пытаясь игнорировать мысль о том, что Сайзот может реально почуять чужой страх. Хотелось столько всего ему высказать и о том, каким трусом был сам Сайзот в тот вечер, о том как очевидно в его глазах проглядывался блеск слёз, и о том как он был жалок и ничтожен после слов бога Ветра. Фуджин смаргивает это наваждение, он не должен так поступать, такая бесчеловечность не в его принципах. Он принимает другую тактику, следует за своими мыслями в недавнее прошлое. Тогда он вовсе не чувствовал страха, лишь смешанное с волнением восхищение чужой внешностью и торжество победы от беспомощности своего оппонента.       — Нет, я не был испуган, я всего лишь был поражен твоей внешностью, — Фуджин аккуратно переставляет с горелки пробирку, пока не решаясь смешивать её содержимое с другой жидкостью, — кожа покрылась чешуей, лицо приобрело другую форму, но в нём всё же узнавались твои черты, столько эволюционных характеристик других существ угадывалось в твоём теле. Это взаправду было восхитительное зрелище.       — Брешешь, — Сайзот фыркает, из-под ресниц поглядывая на Фуджина, — ты не мог так подумать.       — Ты просил ответ, я его дал, что тебе ещё нужно? — бог Ветра переводит на Сайзота свой взгляд, и Заттерианец решает уползти куда-то в сторону, оттолкнув свой стул куда-то в сторону.       Он хмыкает, наконец-то смешивает жидкости из пробирок и аккуратно капает ей на поражённую Таркатаном кровь, но с ней вновь ничего не происходит. Фуджин, сдерживая весь накопившийся внутри от всего происходящего с ним гнев, записывает результаты своего эксперимента в журнал. Перебирая в голове ещё пару вариантов, что он мог ещё использовать в качестве лекарства, он смотрит куда-то в сторону, концентрируясь на своем окружении.       Его взгляд скользит по скудно украшенным стенам, полкам, книгам, разбросанным всюду ингредиентами, цепляется за Сайзота, сидевшем на большом комоде. Он глубоко задумался, даже не заметив, что за ним наблюдают. Кожаный колпак облегал его череп словно вторая кожа, татуировка очертила его глаз и плечи, уходя под одежду, зеленые глаза будто светились в полумраке комнаты. Его профиль был аккуратен, точеные скулы и ровный нос, припухлые губы соединялись в прекрасную картину. Фуджин при всей своей неприязни к нему должен был признать, Сайзот был по-настоящему красив в обеих своих формах, конечно, до того момента, когда он открывал свой рот и выталкивал оттуда поток словесной желчи.       Хоть он и понимал, что Сайзот скорей всего был более покорен и покладист рядом с Шанг Цунгом, Фуджин до сих пор не складывал в своей голове то, как он терпел Заттерианца. Учитывая то, сколько ссор, косвенным свидетелем которых был Фуджин, инициировал Сайзот. За красивые глаза не вынесешь столько грубых и резких высказываний, которые Фуджин слышал в заточении, особенно не вынес их Шанг Цунг. Человек, который несомненно уважает и любит себя, давно бы уже пустил его тело для свойственных ему безжалостных экспериментов и опытов. Но Фуджин всё же принимал эту странность, будто знает почему он так делает, но не помнит, не может пробиться через слои этого ненавистного им беспамятства.       И, ему кажется, Шанг Цунг прекрасно отыгрывался на Сайзоте позже, унижая и смешивая с грязью. Фуджин не мог его винить, хоть и очень хотелось это сделать, чтобы чувства внутри наконец-то остыли, рана глубоко в его душе зажила, и больше не приходилось испытывать вину. Ему было жаль, жаль себя, жаль Шанг Цунга, жаль Сайзота, жаль тысячи жизней, которые находились в его руках и которые он не сберёг. И он пытается хоть как-то облегчить свою ношу, пытается спасти хоть кого-то, кто не настолько пропащий, пытается показать, что игра не стоит свеч.       — Шанг Цунг не говорил тебе таких слов, да? — спрашивает Фуджин, перебирая спавшую на плечо косу.       — За кого ты его принимаешь? — он скалит свои клыки, всё его тело напряжено, наготове, ждёт подачи от хозяина, ждёт, когда можно будет атаковать.       — За того кем он является, — мягко отвечает Фуджин, замечая как на миг погасает искра безумия в чужих глазах.       — Ты ничего не помнишь о нём, — все же не сдает позиций Сайзот, — как ты можешь хоть что-то плохое говорить о том, кого даже не помнишь?       — Да, я ничего не помню о нём, но я чувствую, и в отличии от тебя я прекрасно понимаю свои чувства, — Фуджин разворачивается к нему лицом, — и я, проанализировав твоё поведение, могу сделать вывод, что наши эмоции схожи, учитывая то, что ты находишься в том же положении, в котором находился когда-то я. И просто хочу сказать, что бесполезно биться, Шанг Цунг никогда не будет любить, как нормальный человек.       Сайзот даёт сигнал своему телу, и он мгновенно оказывается у Фуджина. Прислонив спинку его стула к столу, на котором опасливо разлилось содержимое пробирок, он, расставив руки с обеих сторон, предстал перед богом Ветра нос к носу. Сайзот был разъярен, он был готов рвать и метать ради Шанг Цунга, его кожа медленно покрывалась чешуей. Но он всё же сдерживался, но не потому что не хотел навредить, а потому что хотел ещё больше раззадориться от чужих слов и дать больше поводов выпустить свою истинную личину наружу.       — На что ты сейчас намекаешь? — шипит Сайзот, — Пытаешься свалить, пока не стало поздно? Или меня настроить против него? Говори правду, наглый лживый предатель.       — Я лишь говорю тебе то, что я считаю истиной, — не использует физическую силу, пытается донести всё словами Фуджин, — Он унижает тебя, использует, игнорирует, водит за нос. Ты знаешь, что случилось со мной, и наверняка догадываешься кто виновен в произошедшем, и разве это то, что ты хочешь получить в итоге? Выбор, конечно, остаётся за тобой, можешь остаться здесь и всю жизнь положить на то, чтобы исправить его, а можешь уйти и тебя никто не будет осуждать. Но знай, возможности отступить больше может и не быть.       Сайзота коробит, из рта вырывается стон боли. Глаза полнеют яростью и ненавистью, зрачки сужаются, превращаясь в тонкую полоску, лицо приобретает новую знакомую форму, слышится звук впившихся в дерево когтей. Фуджин даже не дрогнул, глядит в чужие глаза, не страшась, восхищаясь. Сайзот, кажется, только из-за этого до сих пор не перегрыз ему глотку, только потому что человек, которого он ненавидит, который полон ненависти к нему в ответ, не отворачивается в отвращении, а восхищён его наружностью.       — Может он был настолько безумен в своих представлениях о красоте, что пораженный твоим внешним видом не отрывал взгляд, может он и слагал о тебе стихи, чтобы показать каким ты можешь быть, может прикасался к тебе в этой форме так нежно, что ни одна Заттерианка не посмела даже подумать о таких ласках. — Фуджин порывисто вдыхает, сам не помня из-за чего его так сильно скручивает вина, — Но не обольщайся, он может ударить ножом в спину, может раздавить тебя в своих целях, может просто забыть про тебя. Шанг Цунг уже слишком сломан, его не исправить, это его природа, можно только принять его переломанную личность, можно лишь смириться.       Фуджин сам не знает, что конкретно его трогает в собственной речи, но чувствует, что расковырял собственную рану. Он знает это было спрятано от всех, его чувства и эмоции, скрытые под тысячей слоёв лжи и недосказанности, зрели, пытаясь найти пути наружу, всё-таки вырвались из-под его контроля. Сайзот ощущает что-то похожее, отпрянув от Фуджина, испуганно пятится, пытаясь не глазеть на бога Ветра.       — Как же сильно он тебя сломал, — страх в его глазах слишком очевиден и оправдан, чтобы Фуджин хоть как-то его осуждал.       В его глазах проскальзывает сочувствие. Он принимает свою человеческую форму, болезненно выдыхая, пятиться, нервно бегая глазами по комнате, пытаясь ухватиться за что-нибудь, лишь бы исчезнуть отсюда и не видеть чужое истерзанное душевной болью лицо. Он натыкается спиной на дверь и, наконец-то найдя своё спасение, сразу же прячется за ней, пропадая на неопределенное время.       Фуджин отводит свой взгляд от двери и видит своё отражение в большом зеркале напротив. Весь его вид говорит об усталости и беспомощности, он был морально разбит, надломан, стоило только надавить и он расколется на несколько частей, как фарфоровая чашка. Не зря Сайзот испугался, его вид был не лучше чем вторая форма Заттерианца для некоторых не самых благородных личностей. Он усмехается. Как же он ничтожен, как же он бесполезен и глуп, как же он разбит.       Его состояния страшиться даже человек, который всем сердцем его ненавидит, единственный кто взаправду мог понять его боль, потому что она вызвана одной и той же причиной, сбежал под градом жалостливых речей. Фуджин понимает, что сейчас он говорил вовсе не о догадках об отношениях Сайзота и Шанг Цунга, а о своей личной трагедии, говорил о чувствах внутри, говорил о том, что не помнит разумом, а душой. От того было ещё больнее, страшнее и обиднее, от догадок, от предположений, от возможных вариантов того, что с ним происходило, пока он был с Шанг Цунгом.       Фуджин зарывается пальцами в свои волосы, силясь не выдрать их. Внутри будто что-то разбилось, разрывая осколками внутренности, пускало кровь. Слезы текут по щекам, спирает дыхание, от жалости к самому себя хочется завыть. Фуджин на еле держащих его ногах встаёт, прикрывает лицо рукой, стирает дорожки слёз, шагает вперёд, не в силах держать себя припадает к кушетке.       Лунный свет освещает помещение, ветер пробирается через открытое окно, медленно оглаживая Фуджина, успокаивает его. Но он не прекращает, чувства внутри только нарастают, вырываются вместе со слезами и всхлипами, рвут его изнутри. Фуджин не может думать о чем-либо, только о том, как ему больно. Может только принять это, может только смириться, может только предполагать, что с ним сотворил Шанг Цунг. Он может только надеяться, что Сайзот отступиться, что он, увидев, как бога Ветра ранит всё это, он все же сжалиться, спасет себя самого и поможет Фуджину пережить эти страдания, просто оставив его один на один с Шанг Цунгом.       Сдерживая ещё один порыв взреветь, как малое дитя, его взгляд перемещается в сторону, цепляется за сумку, которую Сайзот вечно носил с собой, в которой были его журналы, которая хранила все ответы на его вопросы. Фуджин выжидающе глядит сначала на дверь, а позже и на окно, проверяя ловушка ли это. Но дверь не открывается явив себе Сайзота, который ждал этого момента, а за окном была лишь бескрайняя пустошь. Тогда Фуджин, собрав себя в кучу, решается добить себя окончательно, заглядывает вовнутрь.