Виктория

Прошёл 1 месяц и 12 дней.

Среда, 21 декабря 1994 года.

Время: 11:30.

Московская больница.

Личная палата Виктории Холмогоровой.

Палата была залита мутным зимним светом. Снег за окном медленно оседал на подоконник, растворяясь в серости московского неба. Здесь всегда пахло лекарствами, хлоркой и чем-то безжизненным — запахом мест, где люди либо выкарабкиваются, либо остаются навсегда. — Ты уверена, что хочешь уйти из больницы на Новый год? — Коля стоял у кровати, скрестив руки на груди. В голосе сквозило плохо скрытое беспокойство. — Всё-таки помнишь, чем закончился прошлый выход? Тогда у тебя рана разошлась. Я усмехнулась уголком губ. — Коль, не переживай, — сказала спокойно, без надрыва. — Если понадобится — сяду в инвалидное кресло. Не впервой. Самое главное — не быть здесь одной. Я положила руку ему на плечо. Коля был из тех, кто редко задаёт лишние вопросы и всегда держит слово. Таких людей в моей жизни осталось немного. Слишком немного. — Ладно, отдыхай, — он кивнул, словно принимая решение. — Я пойду. Не прощаюсь — ещё увидимся. Он ушёл, тихо прикрыв дверь. Как только шаги стихли в коридоре, внутри меня что-то неприятно сжалось. Странное, липкое предчувствие, будто я только что допустила ошибку. Будто не стоило отпускать его. Я уставилась в потолок, стараясь отогнать это чувство. В последнее время подобные ощущения стали приходить всё чаще. Инстинкты. Они почти никогда меня не подводили. Телевизор работал вполголоса, но смотреть было невыносимо скучно. Одни и те же лица, одни и те же обещания, чужая жизнь. Я выключила его и осталась наедине с мыслями. Мысли, как назло, потекли в сторону будущего. Редкая роскошь — думать о нём всерьёз. Я поймала себя на том, что размышляю о старости. О том дне, когда придётся передать бразды правления другому человеку. Я знала: долго так не живут. Но всё равно думала — как будет правильно уйти. Не громко. Не глупо. Мне не хотелось состариться в Москве. Этот город забирал слишком много. Сил, крови, людей. Я всё чаще представляла себе Грузию или Турцию. Тёплый воздух. Медленный ритм. Другая речь, другая еда. Там можно было просто жить. Или спокойно умереть. Там хотя бы не было ощущения, что тебя постоянно держат на прицеле. В России у меня оставалось всё меньше желания оставаться. Я была здесь ради детей. Ради того, чтобы они закончили школу. Чтобы поступили куда-нибудь — лучше, конечно, в университет. Чтобы у них был шанс. А потом… Потом я бы уехала. Дверь палаты тихо открылась. Вошла медсестра с подносом. На нём стоял куриный бульон, посыпанный какой-то вялой петрушкой. Это была не моя сиделка. Я отметила это сразу. Внешне — ничего особенного. Аккуратная форма, спокойные движения. Но когда наши взгляды встретились, я уловила то, что другие бы не заметили. В её глазах мелькнула холодная, спрятанная злоба. Не личная — заказная. Я слишком хорошо знала людей, чтобы ошибиться. — Приятного аппетита, — сухо сказала она и поставила поднос. Как только я взяла ложку в руку, медсестра вышла. Быстро. Почти бегом. Даже не оглянулась. Я сделала первый глоток. Через несколько секунд во рту появился металлический привкус. Резкий. Неприятный. Словно из дёсен пошла кровь. Я замерла, прислушиваясь к ощущениям. Но отмахнулась. Иногда со мной уже бывало такое. Стресс, лекарства, усталость. Я продолжила есть. Через три минуты бульон был пуст. И почти сразу меня накрыла волна тошноты. Резко. Без предупреждения. Голова закружилась, мир поплыл. Сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать. Руки задрожали — мелко, неконтролируемо, как у человека после долгого запоя. Тогда я всё поняла. Медсестра была подослана. Меня отравили. Я не разбиралась в ядах, но симптомы знала. Слишком хорошо. Я видела это не раз. Не два. С трудом я дотянулась до телефона. Пальцы плохо слушались. Номер Ксюши я набрала почти на автомате. Она ответила сразу. Я не дала ей сказать ни слова. — Ксюх… слышишь меня? — голос был чужим, слабым. — Меня отравили. Кинули сильную дозу в бульон… Я звоню, чтобы сказать спасибо тебе и ребятам… за то, что не предали. Ни дружбу. Ни дело… Слова путались. Язык налился свинцом. — Всё… давай. До встречи. Увидимся уже на том свете. Телефон выпал из руки и глухо ударился о пол. С каждой секундой становилось хуже. Тело отказывалось слушаться. Перед глазами всплывали обрывки жизни — лица, улицы, кровь, смех, страх, победы и потери. Всё вперемешку. Без порядка. Я вдруг подумала спокойно — без истерики, без жалости к себе — что, возможно, заслужила такую смерть. Меня даже пожалели. Дали уйти от яда. А не от пули. Не от удавки. Перед глазами стало темно. Это было последнее мгновение моей жизни. И — странно — я ни о чём не жалела.