Сливки

Пальцы, губы, тела — они сплетаются вместе, чтобы почувствовать полное единение, чтобы ощутить что-то такое неведомое. Что-то такое, что было неведомо обычному человеку. В комнате проливаются одни за другими стоны, томные вздохи и тяжелое дыхание. Это так… так трудно объяснить. Лю Цингэ лежит на постели и чувствует себя распятым. Где это было видано, чтобы великий Лю Цингэ, гроза всех заклинателей, извивался под чужими прикосновениями и всем своим видом умолял о большем? Что ж, это было и вправду необычно, особенно, учитывая то, что причиной этого был проклятый Шэнь Цинцю. Он изменился. Изменился кардинально, что теперь не отличить его от прошлого едкого предшественника. Лю Цингэ догадывался, что дело в том, что в эту змею вселился какой-нибудь злой дух или демон, но нет. Это был все тот же Шэнь Цинцю. Только вот характером он оказался совсем другим. Нежный и вежливый, понимающий и добрый. Совсем другой. В голове крутится только его «Лю-шиди», из-за чего кажется, что под кожу вставляют лезвия. Он не понимает своих чувств сродни маленькому ребенку, что не может объяснить причину своих слез. Возможно, где-то Лю Цингэ был похож на ребенка, который еще не осознавал причин своих эмоций и срывался на всех. Кроме него. — Шиди, все хорошо? Ты весь дрожишь… — Цинцю касается его лица аккуратно, будто боясь спугнуть, но Цингэ ведь знает, что это самый коварный зверь на Цанцюн. И все равно позволяет себе снять эту броню. Возможно, он просто слишком рад. В ответ Лю Цингэ только кивает. Черт возьми, это просто невозможно. Он полностью раздет и, как бы это не было мерзко или стыдно, весь измазан сливками; где-то уже были они слизаны и кожу холодило от слюны на ней, а где-то — на груди — все еще оставались лакомые кусочки. Он даже представить себе не мог, что все так будет происходить. Кто бы еще додумался до подобного использования еды, если не эта змея! А самое главное, что везде ощущается этот сладкий привкус. Буквально везде. На языке, в глотке чувствуется привкус крема, хоть Лю Цингэ его самостоятельно и не пробовал; в воздухе витал запах сливок и привкус пошлости. Господи, да это же просто кошмар. Однако он не мог позволить себе пошевелиться. Не смог позволить себе воспротивиться чужому приказу раздеться и лечь на кровать, терпеть и не двигаться, не дышать. Он до сих пор почти не дышит, стараясь не приводить в движение крем на его груди, животе и… ниже. Цингэ аккуратно сглатывает и поворачивает голову в сторону, как только его хватают за подбродок. Да что ж за напасть такая… — Шиди, не отворачивайся, иначе не заметишь, как тебя съедят, — Шэнь Цинцю где-то внутри осознает сумбурность своих слов, но как долго они с Бинхэ добирались до этого вывода, соблазняли Лю Цингэ и убеждали в том, что он не будет лишним в их постели. Шэнь Цинцю немного наклоняется и целует. Поцелуй не жадный, а нежный, тягучий такой, как будто он и правда пробует новый десерт, который приготовил его ученик. Только этот десерт он приготовил сам. Сам разминал тесто, сам сделал крем и начинку. Лю-шиди оказался прекрасным опытом. А Шэнь Цинцю оказался всем для Лю Цингэ. Он чувствует обнаженной кожей прикосновение, мазок по коже и все ощущается как настоящая пытка. Лю Цингэ привык к боли, но к подобным пыткам удовольствием не до конца. Он весь вздрагивает, когда Цинцю слизывает с груди крем, смакует так откровенно и пошло, что хочется в какой-то момент даже под землю провалиться. Лю Цингэ поджимает губы и через силу не отворачивается — старается смотреть в эти наглые глаза, пока неосознанно цепляется пальцами за чужие волосы. Ему ведь не больно? Цингэ слишком взолнован, слишком смущен, чтобы выдать хоть что-то адекватное. Только хрипы и сдержанные стоны. Шэнь Цинцю вылизывает жадно, собирая языком пьянящий запах чужого тела и сладковатый крем, заставляя Лю Цингэ перенять свой запах. Чтобы заполнить его всепоглощающе, не только своим телом, но и ароматом, мыслями, чувствами. Чтобы Цингэ принадлежал ему без остатка, отдавал ему каждую дрожь, что рождена удовольствием и смущением, каждый едва слышный стон, каждый взгляд из-под ресниц. — Цинцю… Его перебивают резко. Двойной удар. И все ниже пояса. — Шиди, мы же договаривались, — Шэнь Цинцю тут же делает глубокий толчок внутрь, чтобы Лю Цингэ в немом стоне открыл губы и зажмурился. Чужая ладонь скользит вдоль возбужденного члена и тут просто невозможно сдержать себя. Договаривались они! Как же! А Лю Цингэ он обещал не мучить сильно, хотя сам тут много вые… много себе позволяет! Цингэ делает глубокий вдох и дрожащим голосом позволяет себе только: — М… М-муж… — тихо-тихо, но достаточно для первого раза. Шэнь Цинцю и правда обещал его не мучить, поэтому наконец начинает движение. Лю Цингэ едва не разрыдался от счастья. Это потрясающее чувство заполненности стало настоящей мукой за все то долгое время, что он лежит на этой постели. Это славно, конечно, что Цинцю проявляет к нему внимание и все такое, однако… Очередной грубый толчок, который выбивает из груди весь воздух. О боги. Бедра Лю Цингэ в ответ на это произвольно подаются вперед, а на кончике члена появляется новая капелька предэякулята, заставляя покрасневшие от поцелуев губы Шэнь Цинцю растянуться в довольную ухмылку. В ответ на частые толчки ноги Лю Цингэ безвольно разъезжаются — у него даже нет сил, чтобы держать их на чужой талии. Он оказывается безвольным грузом в руках Шэнь Цинцю. И это… так хорошо. Очень хорошо. Он позволяет себе расслабиться, отдать бразды правления другому и просто насладиться. С покрасневшими от слез глазами, Цингэ прижимает шисюна — мужа — ближе к себе и обнимает крепко-крепко, как будто от этого зависит его жизнь. И действительно зависит. Если он отпустит, то потеряет всю связь с реальностью. Слишком хорошо, приятно… Лю Цингэ готов натурально выть от стимуляции, от потрясающих толчков, которые задевают самые чувствительные точки, от любимого мужчины, который позволил чувствовать себя в комфорте. Он сжимается сильнее на каждом толчке пока тянется к чужим губам и целует. Кусает в этот раз жадно, ненасытно и совершенно как попало. Никакого ритма, никакой траектории — он просто лижет чужие губы, кусает и пытается неосознанно толкнуться языком в полость рта, хотя даже воздуха не хватает. Его партнер оказывается в особом восторге. Шэнь Цинцю довольно стонет и продолжает движения, уверенно долбя простату. Лю Цингэ всхлипывает, по его вискам текут слезы, но член его сочится только сильнее, уже багровый от прилившей крови, готовый выстрелить спермой в любой момент. Шэнь Цинцю добивает, скользя ладонью к налитому члену. Он надрачивает в такт толчкам и чувствует, как по рукам течет, а мышцы сжимаются, засасывая невозможно сильно. Лю Цингэ не до конца осознает момент, когда он кончает, а его выгибает в пояснице невозможно жестоко — почти до хруста позвонков. Шэнь Цинцю тоже не выдерживает и уже хочет отпрянуть, как ранее обессилевшие ноги обхватывают его на уровне талии и не дают отодвинуться. — Лю-шиди и правда ненасытен, — почти рычит Цинцю и в последний раз подмахивает бедрами, чтобы с громким шлепком встретиться с чужими бедрами и кончить глубоко внутри. Под закрытыми веками взрываются галактики, мышцы сводит от наслаждения, и несколько секунд тело не двигается, замирая над другим. Замученный, уставший, но какой довольный. Шэнь Цинцю ведет дрожащими пальцами по чужой скуле и улыбается. А потом смотрит на тело Лю Цингэ. Весь в укусах, липкий от крема и спермы. Может… стоит слизать все это? Нельзя же добру пропадать… — Муж, муж… — лихорадочно повторяет Лю Цингэ до боли стискивая любовника ногами. Сам не в себе и стал таким искренним и желающим. — Все хорошо, муж мой, отдыхай, я приберусь, — он целует его щеки через каждое слово, задевая губами соленые капли. Он даже и не заметил, что его драгоценный шиди плакал — неужели так хорошо? И чувствует, как его отпустили, позволили отстраниться. Если честно, то Лю Цингэ довольно давно не испытывал такого удовлетворения от передачи власти. Великий и ужасный Лю Цингэ, который контролировал все на своем пике, бил всех своих учеников и держал все под контролем — даже собственные чувства. Все оказалось так просто отпустить и позволить другому вести… Хоть где-то его ожидал комфорт. Даже если это постель зверя и учителя. Даже если это два его комфортных человека. Даже если… — Я люблю тебя, муж, — последнее, что говорит Лю Цингэ прежде, чем обессилено упасть на постель. Он жутко устал. Шэнь Цинцю это понимает и даже немного краснеет от признания. Где ж это видано, чтобы великий и ужасный Лю Цингэ… А ведь он и не такой великий и ужасный. Он тоже человек и тоже нежный, и ранимый. Лю-шиди определенно почаще стоит вот так отпускать себя.