depth

      Таких, как он моряки не любят. Смотрят с презрением и шепчутся за спиной. Сонхва всегда держит голову высоко, шагает плавно и горделиво. Сонхва никогда не плачет, Сонхва только улыбается — мягко, одними уголками персиковых губ. На нем недешевые безделушки — серьги и ожерелья с желтыми топазами, а высокое, карамельно смуглое тело всегда в бежевом атласе и шелке.       Красивая кукла, дорогая кукла.       Сонхва всегда учтивый и податливый, он красиво изгибается и мягко стонет, пока очередной богатенький капитан торгового судна мокро целует его шею и жмет к простыням на тесной кровати в каюте. Он аккуратно прикрывает рот тонкой ладонью и смеется, когда грубые руки стискивают его талию и бедра, лукаво хлопает пушистыми ресницами. А после тихо сворачивается в дрожащий и беспомощный комок в темноте своей комнаты и часто дышит, пока все нутро нестерпимо болит.       День за днем, месяц за месяцем Сонхва танцует, ведомый за ниточки, бездушный, идеальный. Подставляет запястья и пальцы под дорогие украшения, чей блеск для него такой же тусклый, как и его темно-карие миндалевидные глаза, на донышке которых едва можно разглядеть жизнь. День за днем Сонхва смотрит на белую, пушистую пену на кромке волн и мечтает стать ею, или рассыпаться кусочками перламутровых ракушек по берегу.       Однажды его выкупают. Меньше чем за день Сонхва оказывается на крупном, торговом судне, соленый бриз щекочет его лицо, а душу отчаянно сжимают тиски неизвестности. Тот капитан приходил часто, был будто одержим им, осыпал подарками. Наряжал свою драгоценную куклу в самые красивые ткани, а затем долгими часами удовлетворял свою животную похоть. Теперь он купил Сонхва, сделал своей собственностью, и все сладкие речи о том, что он покажет ему весь мир вызывают лишь приступ тошноты.       Каждую ночь он тихо, словно мышь, выскальзывает из душной каюты и подолгу сидит, сгорбившись и невидящим взглядом устремляясь куда-то глубоко в морскую пучину. Лечит синяки на запястьях и боках, купается в лунном свете пока все матросы, презирающие «портовую шлюху», спят в трюме. Кроме…       Кроме Сана. Сан, он другой. Сонхва хочет кричать, едва видит в узких, кошачьих глазах сострадание. У него дрожат колени, когда Сан зовет его просто по имени, а низ живота почти болезненно сводит, когда в одну из ночей моряк сам наносит вязкую мазь на сиреневые пятна на внутренней стороне бедер Сонхва. Руки у него натруженные, мозолистые, но нежные, тело поджарое и загорелое. На его щеках ямочки от улыбки, а на шее россыпь родинок, — Сонхва целует каждую, млеет в объятиях, чувствует трепет собственного живого и теплого сердца.       Так и проходят ночи, они жадно льнут друг ко другу, прячась в укромных местах. Сан любит пылко, нежно. Сонхва плавится, словно мягкий пчелиный воск, отдается ему до самого конца. Чувствует, что может. Чувствует надежду, дышит ею, но еще не знает, как эта надежда может отравить, когда рушится.       Она рушится и осыпается пеплом в тот момент, когда капитан крепко сжимает каштановые пряди на макушке Сонхва и размашисто бьет по лицу. С остервенением затягивает веревки на запястьях и лодыжках ослабшего тела, кричит, брызжа слюной. Сонхва молчит, терпит саднящую боль в ребрах, слизывает запекшуюся кровь с лопнувшей губы. Он знает, что умрет. Этому жадному торговцу не нужна кукла, которой пользовался кто-то другой. Сонхва думал, что больше не может чувствовать ненависть, что нет сил на ярость. Но сейчас это все, что заполняет его сломанную грудную клетку, он скребет пальцами по деревянному полу каюты, стирая подушечки в кровь, хрипло и тяжело дышит, пытаясь избежать ударов плети. По острым лопаткам вспыхивают борозды ран, смуглая кожа лопается и кровоточит.       Но извергу мало лишь забить его до смерти, он тащит Сонхва на палубу, велит подготовить доску. Со злобным гоготом довольных участью портовой шлюхи, матросы готовят для него место для казни. Сонхва загнанным зверем озирается по сторонам, его трясет от черной злобы и боли. Мысли лихорадочно бегают в голове и одна из них горит красным. Сонхва не хочет умирать — это осознание пришло внезапно. Горло сдавливает ком, он тонет в понимании, что и не жил вовсе, а теперь вот вот погибнет.       Стоило ему лишь на несколько ночей ощутить в себе биение жизни, Сонхва больше не мог не бояться смерти. Он хотел жить. Он больше не хотел быть морской пеной или осколками белых моллюсков.       Однако, перед лицом той самой смерти это все больше не имеет значения. Шатаясь, едва ли не воя от боли, Сонхва встает босой ногой на доску, делает шаг, зная, что в спину смотрит острие меча. Первый шаг навстречу неизбежному похож на глоток ледяного воздуха — от него в мгновение трезвеешь. И Сонхва знает — все кончено.       Таких, как он моряки не любят. Громко улюлюкают, пока Сонхва идёт по узкому деревянному помосту едва передвигая босыми, связанными ногами. В его глазах бесконечный морской простор, темные, угрюмые воды, в груди — свобода. Сонхва всегда держит голову высоко, даже когда он хочет выть, даже когда хочет выдрать свое сердце, что так адски болит.       Он оборачивается на самом краю доски, ищет глазами Сана. Находит любимого, удерживаемого крепкими моряками, связанного. Едва дышит, смотрит упрямо в отчаянные черные глаза, шепчет одними губами:       «Вернусь.»       Удар о темную гладь, соленая вода, заполняющая лёгкие нестерпимым жжением. Мутнеющим сознанием, темнеющим зрением Сонхва видит над собой беспокойные волны, а под собой бесконечную черноту. Толщи воды сдавливают хрупкое, безжизненное тело, он идёт ко дну, которого едва ли сможет достичь. Пустые морские просторы стали его последней колыбелью, а последний удар истерзанного сердца был отчаянно желающим биться дальше. Но никакая сила не способна заставить неживое жить.       Кроме желания мстить, чернотой заполняющей вены с застывшей кровью. Вправляющей сломанные кости, сращивающей края рваных ран, поднимающей на море шторм. Сонхва оживает в свинцовых, тяжелых тучах, в раскатах грома, в нитях молний, прошивающих темное небо. Сонхва дышит порывами ветра, обрывающем паруса и гонящим глыбы волн на деревянные бока судна, превратившегося из массивного фрегата в хрупкую лодчонку, жалобно скрипящую под неистовством стихии. Сонхва разгорается пламенем на мачтах, пораженных электрическими всполохами, гонит корабль на скалы. Торжествующе вспарывает вздымающуюся щепками древесину, затапливает трюмы ледяной, пенящейся водой.       Движимый горечью от отобранной у него жизни, гневом и ненавистью, печалью от загубленной, едва расцветшей любви, Сонхва мстительным духом обрушивается на своих губителей и забирает с собой. И лишь бездыханное тело Сана выносит из воды бережно, укладывая на черную, безжизненную скалу. Льнет к нему, гладит мокрые щеки мертвенно холодными пальцами, медленно опускает веки на остекленевшие глаза, когда-то смотрящие так нежно. Оставляет последний, едва ощутимый поцелуй на окоченевших губах и опадает белой, полупрозрачной соленой пеной.