dear diary

      «не сплю уже несколько дней. не знаю, как это скажется на мне, но я просто не могу закрыть глаза. мне нужно подобраться ближе.» генри не в силах избавиться ощущения взгляда на себе, и он упрямо не может вспомнить, как давно это чувство вцепилось в него, словно надоедливый кусачий репейник. еще и уилл в последнее время выглядит чересчур.. уставшим? нет, уставшим он выглядит всегда (спасибо наследственным или не очень синякам под глазами), сейчас он выглядит изнеможенным. эмили в чужую жизнь лезть не любил и не считал нужным, наверное, поэтому он до сих пор так тесно общался с афтоном, но игнорировать разлагающегося друга у себя под носом он больше не мог.        — что-то случилось? — будто невзначай интересуется генри, попутно поправляя растрепанные рыжие волосы, дабы не выглядеть в переполненной университетской столовой слишком вырвиглазно и отчужденно.        «одна вещь. всего одна вещь, и мне станет намного лучше.» уильям дергается, сосуды на секунду покрываются противными мурашками стеноза, а в глазах взрываются цветастым салютом мушки. желание покинуть помещение прямо здесь и сейчас возрастает в ебанной геометрической прогрессии.        — да я вроде в норме.. – привычно пытается отшутиться афтон, пока на лице вырисовываются кривые скобочки тонких губ. эмили ему не верит, но давным-давно научился делать вид, а от того только повержено пожимает плечами, мол, не хочешь — не надо. и такой вариант вполне устраивает обоих.        «когда-нибудь он поймет. он не глупый. вопрос времени.»

***

      — сука! — уилл не сдерживает себя в выражениях, когда какой-то и без того зашуганный первокурсник, недоглядевший за собственными ногами, опрокидывает на него весь поднос с горячей едой. генри отсчитывает секунды до взрыва, прикрывая глаза, будто его и вправду сейчас мощно окатит звуковой волной. афтон сразу мрачнеет на глазах, поджимает губы, как делает всегда перед взбучкой, вся столовая будто враз замолкает, и в ушах тяжелыми металлическими шагами отдается трель капель горячего чая, медовыми водопадами стекающего с зеленой рубашки.        — твоя мамаша ебанный гиппопотам, если ее выродок не может управлять ебучими дарами эволюции?! эмили отступает на шаг, потому что уилла останавливать или пытаться заглушить бесполезно, он только сильнее разозлиться и достанется уже не только виновнику торжества, но и самому ‘миротворцу’, так, для профилактики, чтоб больше не вмешивался. и в этой ситуации не было бы ничего необычного, если бы не два простеньких фактора, которые в равной степени могли как и остановить эту перепалку, так и усугубить ее:  а) генри очень, очень наблюдательная сука б) генри слишком, слишком хорошо знает афтона  и в этой, видимо, не слишком обычной ситуации, эмили в полной мере мог проявить свой талант, и заметить между бессмысленными визгами друга то, что другие не заметили бы ни за что, ни при каких обстоятельствах. в серебряных глазах, вместе со злостью, ненавистью и желанием придушить хоть кого-нибудь, запряталась вострой маленькой звездочкой боль. да такая боль, которую не увидишь от ушибленного пальца или проспоренного щелбана по лбу, такую боль генри видел лишь единожды, и не узнать ее просто не мог. и теперь этот конфликт приобретает совершенно иные краски.        «мне, если быть откровенным, льстит, что его столь прекрасное изобретение оставило на мне столь уродливый отпечаток»  уильям даже сначала не понимает, что его уже давно насильно утащили из эпицентра собственной бури в сторону раздевалок, и продолжает выкрикивать маловнятные проклятья чужой семье вплоть до прапрабабушек и тетки маминой сводницы, да разъяренно поджимать тонкие черные брови. удается очнуться ему только тогда, когда эмили буквально кидает его в сторону скамеек, чудом попадая и не давая статному и непременно уязвленному афтону грохнуться тощей задницей на холодные полы. его взгляд непроницаем и хмур, в глазах томятся перегоревшие угли, пока он нависает над сразу ставшим «я здесь вообще не причем, ты видел его ебало вообще, я его бабку» уиллом.        — извини? — больше с вопросительной интонацией произносит афтон, смущенно скрещивая ноги, но стараясь не отводить взгляда. генри ещё несколько секунд не шевелится, пока бесстыдно рассматривает друга, у того в глазах теперь сплошные вопросительные знаки, невинный блеск острого металла, но все ещё та самая, знакомая боль, которая в первое время не давала спать ночами, которая мерещилась ярким огнём в кошмарах и гнила где-то внутри, вздувая податливую брюшину. эмили вздыхает обречённо, отводит взгляд в сторону лишь на секунду, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце, и почти вслепую начинает расстегивать пуговицы на чужой, ещё слегка тёплой от кипятка, рубашке.        — хен, подожди.. — уильям сглатывает испуганно, не зная, как поступить в этой ситуации, не зная, куда деть свои чертовы длинные руки, не зная, как дышать полной грудью, — это же не то, о чем я думаю?        «мне много чего хотелось бы, но я предпочту умолчать об этом. даже здесь»        — тебе больно, — в отличие от афтона, генри не спрашивает, а констатирует, напряжённо пожимая широкими плечами, — просто признайся.  уилл молчит несколько долгих, тянущихся непомерно долго, секунд, пока друг полностью оголяет его торс, открывая вид на уродливые рубцы, а затем его будто прорывает, и от страха за то, что намеренно вылетает из его рта, зажмуривает глаза.        — я не думал, что они будут болеть так долго, врачи сказали, что все должно быстро зажить, и они больше не будут донимать меня этой постоянной болью, но проблема в том, что они донимают, и я.. — от неожиданности прикосновения он задерживает дыхание, широко распахивает глаза, заиндевевшие от слез и замирает. эмили осторожно касается его живота, проводит чуть выше, останавливаясь на ксилофоновых ребрах, оценивая степень покраснения чужой, нежной к таким порывам судьбы, кожи.        — прости меня.        — я простил.  и они снова замолкают, замирая в таком положении ещё на несколько, неопределенных в пространстве-времени секунд. генри удаётся очнуться первым, и он сразу стягивает с себя фиолетовый свитер, под которым, к сожалению, оказывается ещё и футболка.        — переоденься, некомфортно будет в мокрой одежде ещё две лекции сидеть.  и уильям на автомате слушается, торопливо стягивает с себя ставшую ненужной ткань, вручая ее в руки своему спасителю и натягивает на себя чужой свитер. от радости и разгоревшегося безумия у него сводит диафрагму, ноет где-то под ложечкой, но больше ничего не болит, хотя это и не являлось уже его основным критерием счастья.        — можешь оставить себе, считай, извинительный подарок. — неуклюже бросает в вялотекущий монолог эмили, чувствуя, как под чужим облизывающим одержимостью взглядом ему становится неуютно, и выпрямляется наконец-таки, на внутренних инстинктах делая пару шагов назад. такой уилл нравится генри не больше вечно недовольного и угрюмого, потому что такой уилл едва ли предсказуем, походит больше не на гордого молодого англичанина, а на религиозного фанатика, который дождался встречи со своим богом. это пугает, и по загривку незамедлительно пробегает стайка жутких мурашек. оставаться в комнате один на один с этимбольше не хочется, а поэтому эмили, неуверенно махнув рукой, предпочитает удалиться, слыша напоследок хрипло влюблённое:        — спасибо, хен-хен.       «его запах потрясающ. фантомное ощущение его рядом потрясающее. он потрясающий.»