dear diary

      он устал. он ничего не хочет. мыслей не было, и в голове царила лишь космическая пустота. холодная. дикая.        — а были ли у вас ссоры.. с мистером афтоном?        — нет.        — не подскажите в каких вы отношениях с ним сейчас?        — он. ну, он мой лучший друг.  следователь незаинтересован в этом деле, он заинтересован в том, чтобы пропустить в себя несколько бутылок дешевого пива и залипнуть у телевизора в ближайший вечер. генри чувствует это.        — вы знаете, где он находился в тот вечер?        — он был со мной. у меня дома.        — позволите поинтересоваться..        — личный разговор. рабочие моменты.  мужчина кивает, смотря на него исподлобья. неужели, он настолько плох сейчас? причём тут вообще уилл?        — извините за вопрос, но.. почему вы решили открыть закусочную именно с этим человеком?  генри оживает на несколько мучительных секунд и впервые за долгое время чувствует, как сокращаются клапаны в его сердце.        — а вам кажется это странным?        — я делаю выводы основываясь на фактах.        — я придерживаюсь такого же подхода, но не вижу связи.  следователь вымученно вздыхает, закатывая глаза, а эмили с неприязнью кривит губы.        — по опросом свидетелей вы отзывчивый молодой человек, семьянин..        — не сейчас.        — ..любите детей и при необходимости всегда придёте на помощь.  генри замолкает. мыслей нет. впервые за всю жизнь их просто, блять, нет.        — хотите узнать, что говорят про афтона?  следователь усмехается мерзко и хрипло, его отросшая седая щетина обезображенным холстом бросается в глаза.        — эгоцентричный нарцисс, холоден, отстранён, обаятелен, но хороший притворщик, избегает детей, срывается на работников по любой мелочи, и, достаточно четкое описание - сдержанная психопатичная личность.        — что вы хотите от меня? мы говорим об афтоне или о моей пропавшей дочери?        — я хочу знать, почему именно с ним вы решили сотрудничать.  генри не находит в себе ответа на этот вопрос сейчас, но он знал этот ответ когда-то очень давно. словно в совершенно другой жизни.        — мы друзья. я верю ему.  собеседник молчит, оценивая ситуацию. эмили проговаривает свой ответ про себя, пробуя эту фразу на вкус. раньше он бы почувствовал сладость, горечь потерянных времен и склизкую нить дружбы, похожую на тонкую, неуловимую связь. сейчас он не чувствует ничего.        — я вас понял.  генри не понимает. 

***

      джейн не выдержала этого. они развелись через месяц после пропажи чарли.        генри не винил ее в этом, не было смысла осуждать человека за те эмоции, которые он не в силах сдержать в себе. она не смогла смириться с ними, удержать в себе или попытаться проработать. она всегда была ранима и эмоциональна, и не должна была терпеть это все. эмили терпел. одиночество вскоре присосалось к нему, аки тропическая пиявка, питалась его кровью, обливалась ею литрами, нещадно вгрызалась в плоть и не давала возможности трезво оценить ситуации. генри перестал жить, в полном понимании этого слова, он просыпался, существовал некоторое время, а затем снова засыпал, и так по кругу. цикл, словно на каком-то извращенном кругу ада - ты ещё не мёртв, но уже точно не жив. что-то вроде чистилища. допросы полиции, пусть это и прозвучит в какой-то мере эгоцентрично, разбавляли серые будни, наделяли эмили чувством эфемерной важности и нужности. но допросы не были вечными, подозрения быстро сняли с него, и дело как-то поутихло. время мерно потекло своим чередом, хотя эмили не особо старался следить за ним. часы в гостиной перестали идти, кажется, месяц назад и с этого дня в доме стало смертельно тихо. генри все чаще думал о том, что он бы избавить этот дом от всякого шума. смысла в его жизни практически не осталось, ресторан быстренько прикрыли, даже не обыскав его должным образом, жена избежала участи сгнивать с ним на пару, а дочь пропала, и эмили умудрился на практике пройти почти все ступени принятия, правда, остановился он где-то на депрессии. уныние, если говорить религиозным языком. религия - вещь в его голове сомнительная, но когда человек пропадает у тебя из под носа и не оставляет после себя совершенно никаких следов, это на что-то то натолкнёт, верно? уныние отличается от печали в одном важном аспекте, а именно - в отсутствие попыток сделать что-то, что должно будет улучшить твое состояние. в случае генри тяжело было говорить о каком-то там улучшении, но для себя он решил, что мог сделать бы хоть что-то. он думал об этом почти каждый день. сделать хоть что-то. просто сделать хоть что-то. дни сменялись днями, недели пролетали незаметно, утягивая за собой месяца, на улице успела распуститься вишня, проклюнулись подснежники и газон все больше походил на заросшее поле, не было необходимости следить за ним. время существовало где-то за пределами стен, звёзды не перестали рождаться и умирать, удильщики успешно размножались, а церкви продолжали планомерно сжигаться, но все это было так далеко и тускло, что генри не видел толка думать об этом. он находил смысл только в своем диком и удручающем одиночестве, что отрывало от него потихонечку кусочки и прибивала куда-то к доске почета, показательно и нагло. у него забрали что-то ценное, не только частичку его тела, его кровь и его маленькое солнышко, но и способность думать, способность жить и творить. у генри отобрали самого генри, и самое худшее - он не знал, кого в этом обвинить.  он знал, он шёл к этому медленно, но планомерно. эмили немного соврал, когда культивировал своё трагичное одиночество, зарастая пылью и плесенью, не смея полноценно заплакать и вылить всю жалость к себе наружу. иногда к нему заходила клара. они стали в чем-то похожи, и это единственное, что так отчётливо бросалось в глаза. но, нет, они были похожи всегда и достигли своего личностного дна почти одновременно. клара приносила еды и помогала приготовить что-нибудь, но они почти не разговаривали, а если разговаривали - генри не сможет припомнить содержание ни единого диалога, если то, конечно, были диалогами. он ценил ее помощь, но от такой мрачной иронии хотелось как-то аморально громко захохотать - утопший протягивает руку утопающему - уморительно жалкое зрелище.  а уилл не зашёл к нему ни разу. тот, кто громче всех кричал об их неземной связи просто напросто растворился в своей собственной тени. они не виделись больше после того самого дня, когда чувство вины генри удвоилось, наслоилось друг на друга, смогло прыгнуть выше головы и сожрать его целиком и полностью. он пытался быть сосредоточенным на семье - вина убивала его. он позволил себе сосредоточиться на афтоне - вина искромсала его личность в мелкие кусочки. сейчас она улеглась, стала привычным соратником и всегда наблюдала откуда-то из-за плеча, это сравнимо с отрезанной конечностью - когда-нибудь ты все равно привыкнешь. генри привык. уныние больше не волновало его так сильно, как раньше. мысль о том, что если он потерял все, подталкивала к не совсем моральным рассуждениям, подталкивала к выводу о том, что терять ему, в общем-то, больше нечего. это нарушило их насильственный дуэт с одиночеством, в какой-то день к ним присоединилась злость. кажется, это была ночь с очень длинным и реалистичным сном. уилл возвысился над ним, больше чем обычно, страшнее, чем всегда, его улыбка пригвоздила к изломанному кресту, не давала сделать ни единого осмысленного движения, и он шептал что-то, оставляя кровавые отпечатки ладоней на его лице и обрамляя окружение какими-то излишне яркими и кислотными цветами.        — а бога-то никогда и не было, верно, хен-хен?  это был день после очень длинного и реалистичного сна. ярость так скромно постучала в дверку, смущенно топталась на пороге, лишь дожидаясь приглашения, единого жеста, что одобрит ее появление здесь. генри одобрил. ему больше нечего было терять, и он был рад почувствовать хоть что-то, после трехмесячного беспрерывного свидания с депрессией. его мозг, наконец-таки, начал работать, заржавевшие механизмы затрещали после долгого бесполезного лежания в самых тёмных уголках мозга, мысли заструились по маленьким нейронам-трубочкам прямиком в голову, сердце сделало пару очень резких и осмысленных ударов, а затем начало пахать с удвоенной силой. это ощущалось как растленное блаженство, как глоток горящего б-52, как чёртово воскрешение лазаря, как долгожданное освобождение сизифа, и, господи, о большем в таком состоянии нельзя было мечтать. эмили ожил по новой, превратился в грязно-ироничную версию самого себя, злость вертела его мыслями, как ей вздумается, а мужчина не смел сопротивляться этому порочному снисхождению. он знал, кто был виновником этого всего. он знал, что должен делать. им нужен ещё один разговор.  генри чувствовал себя просто отвратительно. не то чтобы он чувствовал себя как-то иначе последнее время, это, все же, событие само собой разумеющееся, но именно в это утро ему захотелось блевать от своего отражения в зеркале. вырядился, как на клоунаду, подобно тайному агенту, а выглядит как убитый в ноль наркоман, прикрывающий расширенные зрачки потрёпанной кепкой, да пряча дрожание всего тела за мешковатой одеждой. он даже не помнит, как сумел решиться на подобное, как оказался в своей машине у дома афтонов с самого утра, как умудрился додуматься до такого. но от плана отступать было поздно, и он уже несколько часов послушно наблюдал за чужой входной дверью, аки пришибленный безумец. скоро все начнётся, также быстро и закончится. вот дверь хлопает первый раз - клара покидает дом вместе с младшими. они все втроём выглядят устало и заспанно, на лице их отражается вечная нервозность, одна лишь элизабет выглядит чуть свежее остальных, генри рад, что характер матери раскрылся в ней сильнее. он сжимает и разжимает руль, выжидая ещё несколько десятков минут. сегодня будний день, майкл не должен задержаться дома надолго, уилл его общество не особо переносит, вышвырнет в удобный момент ко всем чертям, да дело с концом. но дверь больше не открывается. черт, а что если эмили недостаточно подробно продумал все? вдруг майкл заболел, или афтона вовсе нет дома сегодня? столько разных мелочей могут помешать, господи, генри не вынесет больше ни дня наедине со своими мыслями, он готов просидеть здесь хоть месяц, пока окончательно не превратиться в тень от самого себя, пока входная дверь не соизволит хлопнуть во второй раз. хлопает не та дверь.        — дядя генри?  макушка майкла появляется в салоне неожиданно, словно морда чеширского кота, его голос ухает вниз на несколько ступенек, а глаза мгновенно преображаются, сверкая теперь чисто-голубым светом какой-то особенной мещанской жалости. эмили, честно, пугается такого случайно эпатажного появления, все-таки яблоко от яблони, надо было это запомнить. ладно, ситуация поменялась, но не сказать, что в худшую сторону. в голове сразу прочерчиваются новые тропинки, новые идеи, новые пути получения такой нужной сейчас информации, и мужчина безо всякого сопротивления принимает этот своеобразный турпоход. генри прислоняет палец к собственным губам, он тут все же кто-то вроде незаконного шпиона, неуловимого ниндзи, передвигающегося вместе с ветром, и миллиард подобных эпитетов и сравнений, которые волнообразно всплывали в голове, но заострять внимания на них означало проиграть себе же. сейчас мужчина должен быть сосредоточен, как никогда до этого. майкл осторожно кивает головой, без приглашения плюхается на переднее сидение и шепчет, наклоняясь чуть ближе:       — я так рад вас видеть! там все с ума посходили из-за..  он запинается, а эмили насквозь прошибает током. дом сумасшедших - не лучшее место, но дом генри сейчас - это что-то вроде одиночной камеры для душевнобольных.        — простите, что не пришёл ни разу. — младший афтон умилительно хорош в своём стыдливом соболезновании, отчаянно хорош, генри даже моментом хочется извиниться перед ним в ответ, так уж больно невинно блестят его голубые глаза, такие же, как и у отца, — он не пускал нас к вам, даже маму с трудом отпускал..  он так нежен и задумчив, генри не верит в искренность этих слов, а оттого и молчит, оценивая всю ситуацию, оценивая насколько сейчас можно довериться точной копии сыну афтона. молчит и майкл, поверженно опуская голову и пряча лицо за кудрявыми нечесаными патлам, не находит подходящих слов, не знает, как правильно себя повести в этой ситуации.        — ничего нового о..       — ничего.  о нет, пускай даже не вздумает вставать на эту скользкую дорожку, не потянет, не научился ещё так ловко манипулировать, да и эмили сейчас весь искрится, заточен и оголён, как чистый провод. младший афтон поджимает губы виновато, глаза его блестят, сереют на глазах, а руки не находят себе места, то срываются на дрожь, то истерично цепляют подранные на коленках штаны.        — вы не поверите мне, я вижу, но я скучаю по ней. — вываливается из него против воли, на неполноценном скомканном выдохе, и теряется между двумя крупными каплями, очертившими кожаный подлокотник и скатившимися куда-то вниз, вроде как теряясь, но оставляя свой вечный след на этом горьком моменте. генри замирает. он слишком давно не видел таких слез.        — майкл честно-честно хороший! он выглядит хмуро и недружелюбно, но он не такой на самом деле, ты когда-нибудь увидишь это, пап.  мокрые дорожки на коже сверкают даже под дождливым облачным небом, остаются на подкорке сознания выпаенными следами паяльника, и эмили оживает в третий раз. он прижимает к себе майкла отчаянно и нежно, а тот срывается, плачет так тихо, но генри никогда не чувствовал на себе настолько горьких слёз, не ощущал подобной чистоты, не ожидал ее, честно говоря, от кого-то из семейства афтонов.        — прости меня, майкл, — генри спокоен отчего-то, он своё уже отплакал, отмучился, закопал все слёзы где-то глубоко внутри (под самой ложечкой: там сейчас неприятно покалывает) вместе с надеждами на хоть какое-нибудь будущее, похоронил с глубоким и яростным пантеизмом, — давай не будем об этом. лучше расскажи, как ты тут вообще оказался, не видел, чтобы ты выходил через дверь.  паренёк отстраняется устало, словно вместе с жидкостью из него вышли все жизненные силы, и старается улыбнуться, получается криво и неестественно, но эмили привык и к такой улыбке, отрубленная конечность и все такое:       — я через окно вылез, пускай отец думает, что я все ещё дома.  генри кивает немного безучастно, закапываясь в своих мыслях, размышляя, что делать дальше. они молчат некоторое время, пока на улице постепенно разыгрывается мелкая и неприятная морось.        — он изменился. — майкл вбрасывает это будто случайно, все ещё старается отгородиться от всего происходящего и произошедшего, но глаза выдают его с потрохами, — он очень изменился.        — что ты имеешь ввиду? — в эмили загорается новая звёздочка, зовущаяся  любопытством или чем-то очень похожим и это ощущается липким стыдом на поверхности втянутых щёк. господи, он же не в игрушки играет, он не следователь, его организм не должен так реагировать, он не должен дрожать от нетерпения и усмехаться от страха. а, ну ещё он не должен обращаться к господу богу, самому жестокому и несуществующему созданию во всей вселенной. нужно запомнить.        — отец как-то связан с пропажей чарли, я это чувствую, — в глазах младшего афтона такая тупая и непробиваемая уверенность, голос его срывается, душимый прогнившим чувством вины, но он упорно продолжает, — я не могу объяснить, я просто.. замечал кое-что. разве вы этого не видели?  самый бессмысленный вопрос для такого человека как генри эмили. конечно он видел. видел милого и смущённого уилла за столом во время неудавшегося свидания, видел апатичного и безучастного ко всему живому уилла с сигаретой в зубах, видел уилла пьяного, что нёс всякую бесполезную чушь и котёнком валялся на диване, видел холодного и серьёзного уилла, который жестко и прямолинейно разбирался с работниками, видел усталого, но счастливого уилла, открывающего дверь их совсем новой закусочной, он видел разного уилла, но единственное в этом уилле оставалось неизменным. этот уилл был любим. и генри не может с уверенностью сказать, поменялось ли что-то. он молчит скорбно, не отвечая на поставленный вопрос, но майкл не настаивает, только кивает понимающе и продолжает:        — он работает последнее время над чем-то в гараже. нас к нему не подпускает, маму тоже.        — это может быть связано с чарли? — эмили хмурится сосредоточенно, ситуация начинает принимать худшую свою форму, и все внутренние устои потихоньку ломаются, трескаются в своей бетонной основе.        — точно не могу сказать, но.. — майкл запинается, уводит нервный дрожащий взгляд в сторону и задумчиво сжимает коленку, ему тяжело даются слова, и он не знает, окупится ли их цена, — он испытывает к вам ненормальные чувства.  генри вздыхает тяжело и обречённо, крепче зажимает руль в своих руках и понятия и не имеет, как реагировать на такое. неужели подобное поведение было очевидно для всех вокруг, даже для ребёнка, а сам генри возводил это в ранг ‘мы просто очень хорошие друзья’.        — а что вы чувствуете? что-то ведь произошло между вами когда-то? — младший афтон не отстаёт, так же упёрт в своих допросах, как и отец, двигается ближе, сверкает искренне заинтересованным взглядом, старается прочитать все так, без малейшего слова в ответ. эмили отвечать и не собирается, бросает быстрый измученный взгляд, да продолжает задумчиво сверлить глазами эфемерную точку на облачном небосклоне, умоляя хоть кого-нибудь, чтобы это закончилось побыстрее, и желательно без его участия. майкл усмехается тихо и отрывисто, словно обрывается последняя струнка этого колкого любопытства, словно все ответы были или очевидны, или уже получены.        — все ведь могло быть иначе, верно?  боги, сколько ему? пятнадцать? он не обязан выполнять роль психолога, он сам ещё совсем ребёнок, почему он понимает генри лучше, чем тот понимает сам себя. и, вселенная, никаких богов не существует.        — могло быть. — грубо отрезает эмили, диалог перестаёт быть приятным или маломальски полезным, — сейчас ничего уже не исправить. мне нужно было думать об этом раньше.  майкл молчит ещё несколько секунд, разглядывая чужое каменное и хмурое лицо. ему здесь больше не рады, его тут не хотят больше видеть, это ощущение охватывает с ног до головы, и он лишь кивает непонятно кому, да наконец-таки открывает пассажирскую дверь.        — нас не будет дома до вечера. если решитесь - он сейчас на кухне, и.. — он запивается на половине предложения, раздумывает, чувствует, что должен сказать что-то ещё очень важное, — удачи.  генри игнорирует его, игнорирует всякое окружение, игнорирует железный шелест летних гроз, игнорирует всякую жалость, всякий развивающийся мыслительный процесс, игнорирует тяжесть заднего кармана и самого себя же. он лишь безынтересно наблюдает за тем, как отдаляется по дороге промокшая фигурка майкла и решается выйти следом.  теперь ему нужно снова вернуться.       генри входит без стука, в этом нет необходимости, пусть и получается это намного менее эпатажно, чем у самого уилльяма, но попытка неплохая и некоторой похвалы заслуживает. его мгновенно окружает знакомый интерьер, знакомые запахи, он чувствует чужие духи, запах старомодно накрахмаленной рубашки, чувствует запах жаренного мяса, начисто выдраенных полов и мыла, все это окружает его как в поминальном хороводе с участием жертвоприношения, воронов и подобных ацтекских штучек, упустим это, рассудок и без того едет по наклонной медленно, но очень уверенно. мужчина проходит дальше на каком-то убитом в ноль автомате, идёт лишь на звук непонятной насвистывающей мелодии и запах чужого тела, на хищника он едва ли похож, скорее мстительный дух, неопасный вовсе, но уязвлённый. отсутствием справедливости в первую очередь. афтон выглядит немного.. иначе. что-то неуловимое изменилось в нем, прошло некоторые, ещё пока не до конца ясные метаморфозы, все это чувствуется слишком дико и яростно, хотя мужчина даже не соизволяет повернуться лицом на громкий шум в коридоре.         — ты как раз к завтраку, хен. — утробно мурлыкает уилл, продолжая что-то жарить на сковородке, он не звучит удивленно, и уж тем более обрадовано, — проходи, присаживайся, рад видеть тебя. генри медлит. не такой встречи он ожидал, чувство, что в него сразу прилетит нож, или что-нибудь более кровожадное не отпускало всю дорогу, а здесь такая себе атмосферка, симпатично умиротворенная, даже удивительно. интересный расклад событий получается.        — в этот раз я вернулся.  он старается не выдавать своих эмоций, прячет за пазухой кислое одиночество, сдерживает на привязи необратимо жестокую злость, хотя острое чувство несправедливости медленно закипает в нем, подобно густой липучей патоке. уилл хмыкает сквозь плотно сжатые губы, соизволяет наконец развернуться, прямо со сковородкой в руках, и учтиво улыбается, как на приеме английской королевы.        — опоздал всего лишь.. — две тарелки на столе звякают ноткой де-жа-вю, отвратительно — лет на пятнадцать? — в его голосе очевидно сквозит усмешка, без всякой ярости или каких-то злых умыслов, они снова самые близкие друзья, за окном бушующее зеленью лето, они молоды и свежи, позволяют себе острые безобидные колкости в сторону друг друга. прекрасная ложь сладко поскрипывает на зубах, отражается в чужих глазах и укладывается там ещё красивее, чем когда-то давно, лет так пятнадцать назад. эмили даже позволяет себе улыбнуться, очень открыто и очень устало. он не собирается отвечать на вопрос, конечно же, афтон этого и не ждёт, уводит взгляд вниз показательно и старательно раскладывает завтрак по тарелкам. два жаренных яйца, несколько ломтиков бекона, почти что по-королевски, почти дружелюбно, уилл явно ждал его, может и не его, но в это как-то мало верится.        — сколько мы не виделись с тобой? — излюбленно медленно протягивает генри, лениво ковыряя еду заранее подготовленной вилкой, вполне себе оружие в правильных руках, просто к слову, — два месяца..       — четыре месяца и шестнадцать дней. — афтон отчеканивает это пугающе ровно, сверлит ледяным спокойным взглядом исподлобья, — уже семнадцать.        — ты ни разу не пришёл ко мне. — констатирует, как краеугольный камень, холодно и нерушимо.        — был занят. — мирно играючи, аки трелью ксилофона.         — ты даже не позвонил. — выражено печально, подбитый брошенный хозяин без пса.        — ты сильно расстроился? пришёл отомстить мне? — чужой нечитаемый взгляд подобен церебральному изнасилованию, прошибает молнией по всему позвоночнику, и так мерзко становится, так вычурно неприятно, что хочется отстраниться от всего этого хоть как-то, получается только отвести глаза. — так непохоже на тебя, ты ведь у нас практически святой, всепрощающий.  афтон в открытую усмехается, гордо выпрямляет спину, деловито поправляя рукава фиолетовой домашней кофты, он не похож на себя прошлого, теперь даже внешне, и генри злит сам факт того, что уилл теперь выглядит намного здоровее, чем он сам. одиночество сделало из него эгоиста и завистника.        — четыре месяца и семнадцать дней. — не скрывая вырывающейся злобы шипит в ответ эмили, крепче зажимая в руках эту чёртову ненужную вилку, почти оружие, только не в тех руках.  уилл лишь кратко хмыкает, в его глазах и голосе не звучит ни намёка на сожаление или что-то подобное, ему не стыдно ни разу, он слишком горд собой, чтобы какие-то мелочи могли сбить его с первоначального паттерна поведения:       — да, пожалуй я слишком надолго оставил тебя наедине со своими мыслями.  эмили вдыхает и выдыхает, ему тяжело поверить, что он здесь, а не в глубоком озерном трипе, он взаправду видит этого ощерившегося, уязвлённого афтона, его эго раздуто даже больше, чем обычно, генри же как всегда - без вины виноватый.        — ты хорошо выглядишь. — он хочет, чтобы это прозвучало с усмешкой, легко и непринужденно, но горсть солёной обиды закипает в нем какой-то гнилой похлебкой, и выплескивается наружу с примесью зависти. сколько грехов он успел собрать за то падение, что сулил ему уилл?        — снова флиртуешь? — уилл не обращает внимание на тон, не обращает внимание на грязные голодные глаза, он невинно хлопает ресницами, хитро улыбается и продолжает свой слегка отложенный завтрак, — хотел бы ответить взаимностью, но мою ложь ты не приемлешь. когда ты мылся в последний раз?  он не собирается оставлять выстрел чужой обиды без ответа, голос его меняется на несколько тонов, он почти пропевает последнюю фразу, и носик морщит показательно отторгательно, путая в глазах искорки веселья. ох, ему весело, хорошо, пусть так. эмили ковыряет чужой завтрак безидейно, кладёт пару кусочков бекона в рот лишь для приличия, хотя придерживаться ему уже давно не было смысла.        — для меня такие мелочи перестали быть чем-то весомым, знаешь, когда твой близкий человек пропадает, а другой полностью игнорирует тебя, перестаёшь задумываться о чем-то таком. — генри уклончиво поддерживает правила той игры, которую сам же и начал, ему кажется это непроходимым сном, кошмаром, где ночь - чудовище, исполненное глаз, удушающий запах смерти не за спиной, он прямо перед ним. уилл не выглядит собой, когда улыбается так вежливо и уступчиво, очевидно подлизывается, но не так очевидно охотится, загоняет тебя в угол и ждёт, пока ты сам слетишь с катушек. эмили кажется, что его мозг покрывается мурашками, перистальтика даёт сбой, мысли накапливаются и гниют, асфиксичная реальность, интимно завёрнутая в сюрреалистичную упаковочку распадается и крошится под зубами.        — зачем ты пришёл, эмили?  такое обращение режет по ушам старинной плетью с железным наконечником, заставляет зажмуриться, всплыть на поверхность раздутым телом и поднять свой взгляд с пола. афтон смотрит с ненавистью. с таким непередаваемым удушающим чувством, что у генри перестаёт работать диафрагма, но он улыбается, будто умелый шляпник и радуется искренне. знакомый кошмар лучше, чем неизвестность.        — нам нужен разговор.        — о чем в этот раз? — уиллу надоедает этот маскарад довольно быстро, он безынтересно растягивает гласные, лениво закатывая глаза, — мне это не нужно. уже не нужно.  слишком показательно он произносит это, слишком удручённо раздраженно отодвигает от себя пустую тарелку, и генри может излишне злостно копирует его движения. завтрак не задался с самого начала.        — ну теперь ты будешь слушать меня, афтон. — выплевывает язвительно, с чувством чего-то потерянного и оторвавшегося, улетевшего покорять бескрайние просторы еще функционирующей вселенной, тромб или вояджер, неважно, на языке рябит совершенно другое, и мужчина почти горд, что хотя бы сейчас умудряется контролировать свои высказывания, — ты как-то связан с пропажей чарли, я чувствую это.  эмили выслеживает чужую реакцию, движение морщин, направленность взгляда, его яркость и встревоженность, следит в каком направлении двинутся пальцы, как сморщится нос или дрогнут губы, но уилл ровен и недвижен, спокоен и собран, будто заледеневший листок и, ежели так, генри хочется светить ярче, чем когда-либо до этого.        — твою чуйку случайно не зовут ‘майкл’? — афтон подпирает собственный подбородок рукой, небрежно постукивая пальцами по столу, он незаинтересован в это, ему хочется остаться одному и скурить что-нибудь покрепче обычной сигареты, — будешь доверять моему отпрыску больше, чем мне?        — чарли хотела, чтобы это было так. — сквозь зубы рычит эмили, — она верила ему гораздо больше, и видела в тебе того, чего не видел я.  афтон усмехается, чувствует себя победителем намного заранее, не лезет за словом в карман и выстреливает туда, где чаще всего у таких людей как генри гниет тлеющая обида:       — десятилетняя девочка видела больше тебя? я даже не удивлён.  у эмили трясутся руки, мир покачивается отстранённо, где-то на заднем фоне, он видит окружение лишь через осточертевший блюр, словно неудачливый художник растер тряпкой акрил, он пугающе четко видит лишь фигуру перед собой, как красную тряпку, как кровоточащую икону, и ему хочется оскалить зубы, хочется сдернуть с себя образ безобидного добряка и придушить уилла прямо здесь и сейчас, голыми руками. но это слишком интимно. слишком близко.        — ты монстр, уилл. — он почти шепчет это, сжимает кулаки до скрипа застывших костяшек, показательное кровопускание, одни и те же грабли, и все такое, — ты так сильно уверовал в меня, что окончательно потерял связь с реальностью. если бы я знал, что разрастались внутри тебя, я бы обрезал корни до того, как все покрылось сорняками.  генри зол невообразимо, слишком четкое видение афтона открывает глаза, немного далекой дереализации и твой друг превращается в дьявола с маленькими рожками, не дожить бы до галлюцинаций в таком возрасте.        — сорняками? — усмешка вырывается против воли — сколько тебе лет, хен? ты разве не понимаешь, что сам сделал меня таким? что ты в ответственности за этого монстра? — чужая ярость передаётся волнообразно вместе с дыханием, или у этих двоих настолько выкручена телепатия, что это переросло в нечто большое и глубокое. никто из них не собирается брать на себя вину, потому что ничьей вины в этом и не было. это чистой воды абсурд, потеря в пространстве и времени, вина как бы есть, но ее как бы нет, такая вот суперпозиция с сухим остатком в виде обиды.        — я..        — не утруждай себя оправданиями, ты знаешь, что это так. — уиллу не нужен этот скулёж, эти бессмысленный рассуждения о прошлом, которые комом застряли в чужом горле, он много выше этого, — ты заставляешь меня делать все это. ты заставляешь страдать нас обоих.  и он даже немного счастлив, произнося это. генри немного, на какую-то отстраненную капельку лишается рассудка и теряет последнюю ниточку логики. афтон очевидно доволен и так потрясающе здоров, что мозг эмили, подобно ядерному манипулятору, закипает от первородной ненависти. той ненависти, которая возникла в самом начале, прежде любви, эмпатии и подобных чувств, возникла тогда, когда первый человек почувствовал себя ниже своего создателя.        — ты последняя сволочь, и я не знаю как не увидел в тебе этого раньше. — он рычит сперто и сдержанно, рыжие отросшие патлы, немытые несколько недель и покорно прилипшие к голове, встают дыбом, походя больше на лучики солнышка, того самого солнышка ярости, что у древних ацтеков. что-то такое всплывает дымом в копчённой памяти.        — потому что ты любил меня и любишь до сих пор, — и уилл идёт ва-банк, от последующей опасной шалости зажимает язык между зубастой улыбкой, мечась, словно запертая в колбе молния, — ты бы простил мне даже если бы я убил чарли.  с трудом он сдерживает в себе спертый неуравновешенный смешок.        — а ты убил ее? — выстрел без цели и наугад, генри знает, что афтон далеко не дурак, но рискнуть всегда стоит.  уилл расплывается в блаженной улыбке, словно они не говорят про самого дорого человека во всей солнечной и безоблачной жизни эмили, словно ему и вправду нет никого дела. он молчит несколько секунд, задумчиво постукивая пальцами по столу, а потом отвечает, медленно и вдумчиво:       — нет, в тот вечер я забрал у тебя все, что мне было нужно.  двойное дно очевидным сквозняком проносится по всему дому, но генри слишком зол, слишком занят эгоцентричной рефлексией, чтобы обратить на это внимание. но афтон рад панике в чужих глазах, он рад видеть абсолютно разрушенного и убитого горем эмили, рад осознавать, что даже в таком состоянии друг притащился к нему, словно раненная псина - непомерно хочет зализать раны и закрыть проплешины в собственной голове, но так глубоко ошибается с выбором хозяина. нет для верующего чего-то более сладостного, чем видеть поверженным своего бога. даже если этот бог принимал свою роль не совсем осознанно. у генри кровь застывает в жилах со вкусом сгнившего желе, а уилл смотрит на него хитро-хитро, щурит глаза и скрывает за тёмными зрачками томные цветочки ненависти. он видит его насквозь, знает каждый завиток его переплетенного извилинами мозга, узнает этот правосудный огонь в глазах. он представляется сошедшей с венеры маат: руководит звёздами (теми самыми, что даруют жизни), поднимает и закатывает солнце, так жаждет справедливости, так голоден до истины, что забывает о кровной сестре. не может существовать истины без хаоса, как не может существовать маат без исфет.        — в правом заднем кармане, верно? — голос уилла подобен ледяной стуже, он выглядит так угрожающе-величественно, словно древнегреческая статуя, измазанная тёмной кровью, как главным символом подступающей опасности, — не томи, тебе не идёт эта напыщенность.  господи, эмили умудрился создать ручного дьявола, тем не менее, медлить и правда не имело смысла, и он достает револьвер именно оттуда, откуда и предсказывал его появление афтон. лёгкая усмешка заставляет сжаться до размеров кварка, поёжиться от волнообразного животного страха, хотя преимущество явно было на стороне генри. оружие ложится в руку с приятной тяжестью, практически идеально дополняя это будто глубоко маргинальный образ эмили, и также идеально тонкое дуло направляется в чужой лоб, словно только там ему и было место. генри впервые чувствует себя в своей тарелке, он сильнее, он могущественнее, он пришёл за справедливостью, и он получит ее, цена отныне не может быть божественной или дьявольской, ее просто нет. этот момент был создан ещё давно, и, наконец, сейчас принадлежал им обоим. уилл лениво и отрешённо пожимает плечами, словно уставший после долгой охоты тигр, оставляя во рту привкус горького самолюбования.       — что же, наверное я должен защищаться? у генри голова кругом, все предметы скачут из стороны в сторону, мир вокруг трясётся от злости, а афтон ровен и недвижен, и нож в его руке впаян до самой кости, мягко касается подъязычной мышцы, будто убаюкивает своим цепким холодом.       — я ведь убью тебя. генри не сомневается нисколько, медлит только всего лишь, не каждый день, знаете ли, держишь чужую судьбу в своих руках.        — если не сможешь, то мне придётся убить тебя. уилл улыбается подло и гаденько, точно демон из преисподней, они не виделись несколько долгих месяцев, а в глазах у него такая голодная ненависть, что места для хотя бы наигранного сочувствия уже не остается.       — только если ты убьешь примерного семьянина и бизнесмена, то я убью одичавшего одиночку, который потерял всё, — афтон практически выплевывает из себя это, словно обдает ядовитой желчью, не жалеет ни о чем, но остается спокоен — и тогда кто из нас прав, хен-хен? генри трясёт от злости, у него все двоится в глазах то ли от слез, то ли от давления, все же он уже не молод, и мир так безумно скачет перед ним, разливаясь то красным цветом, то пастельно-голубым.        — о господи.. он потерян абсолютно, сжимает револьвер крепче, сильнее прижимает его к чужому лбу, а напротив такая сжирающая пустота, такой опаляющий металлом холод, что эмили хочется самолично напороться на приставленный к его горлу нож. они ведь не пустой звук друг для друга, они чуть больше, чем друзья, и чуть меньше, чем полноценные любовники, разве из-за бессмысленного и абсолютно случайного события, произошедшего пятнадцать лет назад, они готовы выпотрошить внутренности друг друга? уилл не боится ни на капельку, у него взгляд на две тысячи ярдов, пустой и холодный, и нож в его руке плавится пульсирующей ненавистью, гниет в язвенных складках руки, жмётся сильнее и он выдыхает шумно через нос, так самоуверен в себе, что готов рискнуть собственной шкурой, необычайно редкое событие. афтон двигается ближе, игнорируя сопротивление голодного до крови свинца, перемешает лезвие ближе к горлу и оживает, словно падший третий рим:       — тебе так больно из-за того, что я ни разу не навестил тебя? — он пылает этими словами, он так близко, что генри инстинктивно расслабляется, и перестаёт контролировать движение собственной руки, безвольно свалившейся на плечо. близкий друг рядом, незачем переживать, все ведь так хорошо.        — пока ты ныл в четырёх стенах, я создал то, что обязательно спасёт всех нас. — уилл блистает здоровьем, отражает этот факт нездоровым блеском в глазах, они расширяются до размеров вселенной в поперечнике, и аккуратно ковыряют в тебе малюсенькую дырочку, — я ещё работаю над этим, но глянь на меня, — он не даёт этого сделать (его руки так крепко прижаты к чужой шее, что становится тяжело дышать), эмили этого не хочет, — я никогда не чувствовал себя таким здоровым.        — ты сумасшедший.. — генри выдыхает это хрипло и жалко, ему практически не страшно, но нож у податливо пульсирующего сосудика не даёт почувствовать полностью это долгожданное расслабление в чужих объятьях.        — ты мне не веришь, но я изменю мир, — уклончиво кивает афтон, словно озвучивая общеизвестный факт, он безумен в своём спокойствии, что волнообразно переливается через края и впитывается глазами напротив, — я спасу себя, тебя, лизи и эвана, я спасу даже чертового предателя майкла. — он усмехается хрипло и натужно, внутри у эмили что-то трещит по швам, очерченные линии стираются, и ему тяжело контролировать самого себя. уилл упивается этим моментом, он полон сил и здоровья, высасывает его из полумертвой тушки напротив и готовит следующие слова, аки месть (что горяча, как сам ад, люди всегда врали вам). для генри все вокруг резко замедляется, и на грани сознания, на почти исчезнувшем под водой островке, мелькает мысль, что такой эффект когда-нибудь обязательно используют в кино. так показательно жестоко.        — мы будем.. отвлекись, не думай, не слушай. на улице дождь. вода. океан. волны. спокойствие. счастье. солнце. рыжесть. бог.        — жить..    религия. несчастье. одержимость. безумие. смерть. пытки. страдание. боль. кровь. ненависть. жгучая ненависть льётся в глотку, и генри ощущает ее так ясно, как никогда до этого. он больше не отвлечется, он впитает все в себя до последней капли, он захлебнётся в ней, даже не попытаясь выплыть, ради тех моментов, которые никогда больше не случатся, ради тех моментов, которые когда-то не случились, ради того, что происходит сейчас, и к чему все идёт.  ради чарли.        — вечно.  кулак неожиданно резко впечатывается в чужую скулу, так смазано и романтично, почти поцелуй, ах, если бы уилл мог мыслить также, но, к сожалению, вряд ли он думает сейчас о чем-то, его голова пульсирует изнутри, словно оттуда вот-вот полезут опарыши, и он, глупым взглядом изучая пол, пытается отделаться от жгучей и нестерпимой боли. нож отскочили в сторону, успев лишь слегка поцарапать чужое горло, и эмили бесспорно доволен таким раскладом событий. он безропотно поднимает револьвер вверх и выстреливает. пуля бесполезным украшением врезается в потолок и рикошетом зарывается где-то в глубинах фарфоровой посуды, выполнив свою первоначальную роль.        — я тебя предупреждал.  это финальная попытка вразумить афтона, такая показательная и бесполезная, такая до абсурда неподходящая его роли, но отчаянная и вынужденная, действие без выбора, без иных возможных вариантов. и это, безусловно, опрометчиво, потому что кровь из носа уилла выливается, вакуумом заполняя голову лишь жгучей злостью, патогенной, распространяющейся сразу и везде. да и никто другой в этом мире не заботится о собственном внешнем виде, как афтон, так что, да, это было одной из многочисленных глупостей со стороны генри. что-ж, он за неё ещё поплатится. в ледяных глазах полноценная вьюга и смерч, мешаются в едином танце, безумном и хаотичном, так идеально дополняют друг друга, так прекрасно передают всю накопившуюся за долгие годы ненависть, что эмили даже не успевает осознать, в какой момент все это оказывается настолько близко, и почему он так больно ударяется головой об деревянный пол. затылок трещит (вторя жалобному всхлипыванию рухнувшего стула) звуком потухающего костра, в глазах пляшут последние взметающиеся искорки от него же, а мир ненадолго тухнет, словно не особо умелый оператор так не вовремя использовал размывающуюся виньетку. и генри слишком поздно осознаёт, что продолжает смотреть в чужие глаза, которые так опасливо наклонились над ним самим, которые глумились над его рыжей выцветшей беспомощностью, сверкали долгожданным правосудием, жаждали той плесневелой справедливости, что исказилась и сгнила в каждом своём понятии, и больше не являлась собой. уилл сейчас сильнее физически, морально и во всех остальных смыслах, он стал тяжелее (вес его тела выбил воздух из легких), много мощнее (его пальцем до дрожи сжимали чужую одежду, и та податливо начинала трещать по швам), все эти незначительные мелочи вели к единому выходу, примерно тому, где эмили безжалостно разделывают прямо на этом полу, а крупное кровавое пятно скрывают каким-нибудь стильным ковром, обязательно под общую цветовую гамму помещения, но у генри за плечами опыт из бессонных ночей, настойчивых мыслей, беспощадной самоненависти, бесконечной рефлексии и сжирающего одиночества. а афтон медлит, потому что внутри ворочается что-то изувеченное и давно мертвое, лениво напоминает о своем существовании и не даёт сделать ни единого движения. а у эмили это место занимает лишь сепия, и он не будет медлить. ведь это обещание.  мужчина за одно невообразимое движение скидывает чужое тело с собственного, подминает под себя, впечатывает в холодные деревянные доски, на секунду, лишь на одну, представляя, как они превращаются в нелепый корявый гроб, и бьет. без цели и непонятно куда, но попадает без особого труда. бьет ещё раз. а потом ещё и ещё, пока в груди фонтаном льётся все то, что набухало так муторно и долго, все то, к чему он так упорно шёл, даже не осознавая этот путь, все то, что не было родным его телу, но то, в чем оно остро нуждалось. удар и треск, краткий выдох, а затем прерывистый ужасающий смех. и генри останавливается. уилл теперь похож на то, чем он всегда и являлся, на кровавое месиво, он оголён и чист в своей сломанной личности, что вырывается наружу и бесстыдно хохочет, будто вокруг детской карнавал и кто-то вешается на столбе, вместо того, чтобы просто забраться на него. он смеётся, а кровь опасливо, словно дикий зверёк, крадётся по его бледной коже, впитывается в древесину и навечно отпечатывается на ней.        — нравится, то что ты создал, хен? — с трудом хрипит афтон, и прерывается на короткий кровавый кашель, — именно в это ты влюбился пятнадцать лет назад?  эмили знает ответ. и он ударяет его со всего размаху, заставляет потерять равновесие и застыть на месте, словно статуя не самого лучшего изваятеля. он сам создал это, неважно сейчас или пятнадцать лет назад, он ответственен за это яркое и неподдельное сумасшествие, что безмолвно вытекало меж его пальцев и хрипло дышало, цепляя за собой последние кусочки разума. на секунду генри видит под собой того афтона. заносчивого скрытого выскочку, всезнайку с гордо задранным носом и целый телегой скелетов за спиной. он видит безумную слабость в его глазах, бескорыстное желание верить хоть во что-то, кроме собственного эго, раздутого до непомерных размеров, смущение и боль отвержения, холодный разум, расчёт, смех и слёзы, скромную несмелую улыбку и, да, он видит уилльяма афтона его собственной персоной. и на такого уилла эмили не в силах поднять руку. он не знает, является ли это правильным хоть в одной из существующих вселенных, простит ли ему это чарли, майкл и все остальные, кто оказался заперт в урагане их плесневелых и невысказанных чувств, но сейчас ему плевать. все это больше не имеет смысла, не имело никогда, ведь ненависть порождает ненависть, и генри не знает, почему он не усвоил эту древнюю как мир истину ещё очень давно. он с трудом поднимается, не в силах даже посмотреть на старого друга, что бестелесным месивом продолжал кровоточить и дышать. последнее являлось ключевым фактором.        — ты искал бога в других потому что не мог найти его в себе. — на выдохе произносит эмили, и каждое слово даётся ему с много большим трудом, чем любое движение до этого, — ты был сломан изначально.  афтон вновь срывается на неконтролируемый булькающий смех, но генри старается игнорировать его. дождь за окном заканчивается.        — бога нет, уилл, и отсутсвие веры грызло тебя изнутри, так что.. — он останавливается, чтобы сделать глубокий вдох и почувствовать мерное биение успокаивающегося сердца, — среди нас нет виноватых.  афтон силится сказать что-то, но в последний момент беззвучно закрывает рот. тишина непривычным зверем устраивается за пазухой, и приятной тяжестью заставляет почувствовать вес собственного тела. все теперь кажется таким кристально чистым, что генри хочется застрелиться где-нибудь далеко за городом, но он находит в себе силы обернуться, последний раз взглянуть на изувеченные тело и личность, что с трудом приподнялись на локтях и соединились в нечто цельное и подобное настоящему человеку. заиндевелые рыбьи глаза молчат, не выражая ни толику так необходимых сейчас эмоций, они пустые и туманные, красиво контрастируют с бурой и алой кровью на лице. эмили смотрит в ответ, гадая, что видит в его глазах уилл, хотя это больше не имеет значения.        — извини меня.  афтон уводит задумчивый взгляд в сторону и неуверенно кивает. дверь жалобно хлопает. этим же вечером на заднем дворе афтонов полыхает костёр.