dear diary

      чарли нравилась тетя клара. папа часто рассказывал об их общих приключениях в молодости, о том, как эта с виду хрупкая женщина разгоняла ветер на личном мотоцикле и смеялась в лицо опасности, совершая необдуманные поступки, за которые вполне могла попасть в плохое и страшное место (так рассказывал папа). сейчас клара не выглядела как бывалая оторва, у неё странно тряслись руки при любом движении, и взгляд постоянно бегал в разные стороны, словно искал за что зацепиться. но чарли любила ее ярко-рыжие волосы, почти как у неё самой, да и родители иногда по-доброму шутили о том, что они выглядят как родственники, а девочка продолжала восторгаться этими длинными вьющимися кудрями с молчаливым восхищением. тетя клара всегда посещала их общие семейные вечера, когда эмили и афтоны в полном составе собирались вместе и просто наслаждались компанией друг друга. шарлотта обожала такие дни, и сегодняшний не стал исключением, в этот раз даже был повод - первое выступление тети клары после того случая с переломом ноги. папа долго объяснял дочери, как тяжело сейчас афтонам, как сильно кларе нужна поддержка и внимание, но чарли понимала это и без отцовских наставлений. ей правда было жаль, и во время всей реабилитации она таскала тете кларе букетики цветов, собранных (она ни за что не расскажет об этом папе) с чужих полей и участков. шарлотта никогда не видела в доме афтонов цветы, и ей хотелось исправить это глупое недоразумение. она не знала, что все ее букетики уилл выбрасывал в мусорку, только завидев их присутствие на столе. он ненавидел цветы. он ненавидел все вокруг, делая исключением лишь папу.  дети, словно пчёлки-трудяги вились где-то на участке, пока взрослые мерно переговаривались друг с другом, периодически притрагиваясь к усыпанному всякими вкусностями столу, который семья эмили в полном составе (чарли разрешили самой нарезать овощи!) украшала сегодня с утра. на их маленьком семейном празднике даже появился майкл, что, само по себе, было происшествием из ряда вон выходящим, он обычно не посещал такое, а если приходилось, то скучал где-то в стороне, не желая вливаться в общее веселье. но для чарли это был вызов, ей уже удалось разговорить маленького эвана, что тревожно пересчитывал травинки на углу дома, так что старший сын должен был пасть от ее энергичности и болтливости точно так же.        — не представляешь, как майклу прилетело за то, что он проколол бровь! — встревожено шепчет лиз на ухо шарлотте, видя ее горящий энтузиазмом взгляд, направленный на худощавого паренька на самом углу участка. эван на это высказывание лишь горячо покивал, а глаза его испуганно и нервно округлились, готовые в любой момент покрыться липкой пленочкой солёных слез. чарли заинтересовано навострила ушки, готовая поглощать новую информацию.        — он прям-таки сам проколол? прям сам сам? — интерес автоматически заставляет ее перейти на заговорщический шёпот, а мозг сразу строит все возможные варианты событий, выпуская с привязи все мысли, витающие неприкаянными облачками в голове.        — ну, с друзьями. они где-то нашли толстенную иглу и.. — эван испуганно икает, прикрывая лицо ладонями, в его голове эта сцена наверняка предстала в слишком жутком и кровавом виде, а оттого элизабет решила не продолжать, показательно наклонив голову в сторону брата и растянув губы в ровную тонкую полоску. чарли понимающе кивнула и отвела взгляд в землю, обрабатывая полученную информацию. майкл нравился ей, как и остальные члены семьи афтонов (исключая дядю уилльяма), но вот другие почему-то были не готовы разделить с ней эту беспристрастную детскую любовь ко всеми живому и движимому. майк был уже подростком, и папа называл его мятежное поведение ‘переходным возрастом’, а чарли не совсем понимала значение этого словосочетания. он ещё как-то особенно печально добавлял, что когда-нибудь у неё он тоже наступит, но девочке не хотелось разделять его эмоции. если она станет такой же крутой, как майкл, она готова пережить хоть с десяток таких переходных возрастов!        — это плохо, но ничего же страшного не случилось. — немного подумав, пожимает плечами шарлотта, а затем добавляет, слегка смущаясь:  — ему идёт эта побрякушка.        — отец избил его.. — тихонько произносит эван, роняя тревожный взгляд на землю, а лиз зло шикает на него, заставляя замолкнуть. она напугана почти так же, как эван, чарли чувствует это.        — он запрещает рассказывать об этом кому-либо. — решает пояснить за брата элизабет, прикрывая рот рукой, не решаясь проверить, что же будет, если их разговор вдруг дойдёт до ушей отца, — это секрет.  шарлотта аж замирает на месте от удивления и невозможности происходящего. они раньше никогда не заводили эту тему, и подобное высказывание срабатывает как подлая подножка в самый неожиданный момент. отец может бить своего ребёнка? не укладывается в голове.        — мой папа никогда не бьет меня! даже когда я делаю что-то плохое, или не слушаюсь его. — чарли возмущенна, волосы на ее затылке встают дыбом, превращаясь в маленькие яростные вспышки молний, а тон шепота повышается, отчего элизабет шикает и на неё.        — значит, тебе повезло.  но шарлотта не может оставить это все просто так, она вновь бросает горящий уверенностью взгляд в сторону незаинтересованного во всем происходящем майкла, который вряд ли собирался возиться с малышней, и начинает двигаться в сторону взрослых. лиз и эван испуганно окликают ее, но она не обращает внимание на их взволнованные голоса, она чувствует острую несправедливость, и ставит своей первостепенной целью поднять майклу настроение. она не собирается рассказывать о секрете афтонов кому-либо, прекрасно понимая даже своей детской головой, что сделает лишь хуже. они ей не поверят. папа обожает дядю уилла, и не позволит чарли говорить плохие вещи про него. никогда не позволял. девочка хитрит взглядом, незаметно проходя мимо толпы взрослых, что обсуждали свои взрослые дела и проблемы, ей до этого не было никакого дела, а оттого вслушиваться не было смысла. ее цель - желтое яблоко, что маленьким солнышком бликовало на круглой тарелочке. майкл любил яблоки, папа как-то раз обмолвился об этом, совершенно невзначай, но шарлотте этот факт почему-то прочно въелся в голову, и сейчас, наконец-таки, даровал свои плоды. девочка аккуратно забирает искомое, сразу прячет под подолом длинной кофты, и незаметной тенью скрывается на кухне. в ее голове это выглядело намного круче и эпичнее, она будто шпион на тайном задании, от которого зависит вся жизнь человечества, она - неуловимый ниндзя, что вместе с ветром передвигается с места на место, но реальность, конечно же, оказалось несколько скучнее. один из афтонов все это время наблюдал за ней.  следующей целью чарли стал нож. ей отчего-то не хотелось отдавать яблоко одному лишь майклу, то ли внутренне чувство справедливости заставляло поделиться со всеми, то ли что-то несколько глубже, на уровне личной симпатии, о которой не нужно было знать лишним глазам. в любом случае, эта идея-фикс захватила ее сознание целиком и полностью, слишком поздно сдавать назад, да и она просто не сможет это сделать. а противный нож так далеко, родители прячут колюще-режущие предметы туда, куда маленькая девочка может достать лишь благодаря стулу и детской эластичности костей, что помогают вытянуться на носочках и прочертить макушкой само небо по ощущениям. стул уже выставлен, шарлотте осталось каких-нибудь несколько сантиметров до заветной дверки, всего лишь несколько секунд разделяют ее от выполнения небывалого задания практически государственного уровня, которое она тащит на своих маленьких плечах в одиночку, но ее, как назло окликают:        — чарли?        — майкл?  девочка разворачивается слишком резко для того, чтобы мозг смог осознать все ее движения, голова предательски начинает вертеться, и она только благодаря чуду умудряется удержаться на своих двух. майк улыбается ей мягко, вся ситуация его как-то странно забавляет, пирсинг игриво поблёскивает в его брови, передавая приподнятое настроение сквозь воздух, и он деловито складывает руки на груди, словно тоже включается в эту постановку, отыгрывая роль полицейского или какого-то бандита:        — давай я помогу, что ты хочешь?  чарли краснеет, совсем не как яблоко в ее руках, ей отчего-то становится стыдно и неудобно, словно ее долго готовящийся сюрприз вот так по глупому оборвали, но идти наперекор самой судьбе она не хочет, поэтому лишь опускает голову и грустно лепечет:        — мне нужен нож, я хотела порезать яблоко.  майкл хмыкает, как хмыкают все подростки, учуяв очередные несуразные выдумки малышни, да глаза закатывает. шарлотта отмечает лишь то, как все-таки мальчик похож на своего отца, но вслух больше ничего не произносит. боится спугнуть.        — давай я все сделаю, а то порежешься ещё.  и майкл уже готовится сам достать нож, даже успевает с джентельменским обольщением подать чарли руку, чтобы та смогла спуститься со стула, успевает шутливо поклониться ей, словно маленькой, но такой храброй принцессе, успевает подумать о том, что может не так все и плохо на этом тусклом празднике жизни, не так все плохо, ведь он не в своём адском доме, где..        — я бы не стал доверять ему колющие предметы, чарли.  отец. конечно, отец, только он умеет испортить даже самые безобидные моменты кратковременного веселья. младший афтон заметно меняется в лице, шарлотта буквально чувствует, как по его рукам бегут стайки пупырышек-мурашек, как все его тело леденеет от смешанных и явно не позитивных чувств. она бы не хотела чувствовать чужой страх, потому что не могла понять, нужно ли боятся ей самой, а если нужно, то почему?        — пап, да я же просто.. — майкл оборачивается к уилльяму со странной полуулыбкой, больше похожей на предсмертные судороги какого-нибудь сбитого на дороге животного, — помочь хотел.        — мне кажется, что я запретил приближаться тебе к ножам и всему подобному, разве нет? — афтон, стоящий в дверном проёме загораживает поступающий с улицы свет, его вытянутая худощавая фигура выглядит как высохшее дерево на красочном закате, не дающее насладиться всей природной красотой.        — ну, это же..       — меня не волнует. — резко отрезает уилл, даже не давая сыну времени, чтобы оправдаться, — я сам помогу нашей дорогой принцессе.  голос его ломается в наигранном дружелюбии, чарли не верит этому тону, не верила никогда, и не понимала, почему верит отец. неужели взрослые такие глупые, что не могут распознать такую ужасную ложь? афтон проходит дальше, игнорируя всякое присутствие майкла, отчего тот лишь безэмоционально отворачивается и вновь становится тем самым хмурым и поникшим майклом, что не участвует в общем веселье, не видит ничего хорошего в этом мире и старается отстраниться ото всех, кто пытается к нему приблизиться. все ненормальное внимание уилльяма направлено теперь лишь на одну шарлотту, что старалась замереть в одном положении, слиться с полом, а, желательно, и вовсе провалиться сквозь него. мужчина медленно достаёт нож из верхнего ящика, смакуя каждый момент сего действа, словно размышляет, что же теперь делать дальше. глаза его пусты, похожи на оболочку замёрзшей лужи, что скрывает под собой нечто неизвестное, и притягивает к себе этой загадкой, самим фактом существования этой маски, что непременно хочется разломать, да услышать этот приятный звук раскрывающихся тайн, выраженный в хрусте льдинок под ногами.        — дядя генри не простит тебе этого. — кротко вбрасывает в вялотекущий разговор майкл, так и не удосужившись развернуться и увидеть, как взгляд уилла, до этого с интересом облизывающий чарли, почти мгновенно наливается такой непередаваемой яростью, что девочка от переизбытка эмоций жмурится.        — исчезни.  когда шарлотта открывает глаза, майка уже нет в комнате. она осталась один на один со старым другом отца, и это не вызывает никаких других чувств, кроме подкожного страха. инстинктивного страха, когда ты слышишь гул машины вдалеке и понимаешь, что нужно отойти подальше от дороги. или когда ветка под тобой с противном воем начинает трещать, пока ещё совсем тихо, но ты можешь предугадать и в красках представить своё последующее падение.        — на сколько кусочков резать? — чужой голос заливается в уши мягко и осторожно, приятно жжет, будто подтаявшая карамель на палочке, позволяет на несколько секунд забыть о всей ситуации, что мрачными красками продолжает создавать все окружающее пространство.        — на пять, пожалуйста.  уилл режет желтое яблоко с упоением, так медленно, будто просчитывает каждый шаг, не сводя глаз с маленькой и совершенно беззащитной шарлотты. а она лишь думает над своим ответом. думает над тем, почему ее отец так доверяет этому человеку перед ней.        — дядя уилльям хороший, чарли, просто.. в нем нужно это увидеть. я надеюсь ты когда-нибудь сможешь понять меня и как следует приглядеться.  все пять кусочков рассыпаются в руках янтарным цветом, а афтон так и замирает напротив, не выпуская из руки нож. несколько секунд они проводят в полной тишине, что вырастает плотной стеной и заливает пространство тягучим космосом.         — папа очень ценит и любит вас, поэтому.. — осторожно начинает шарлотта, боясь, что любое ее слово и движение вызовет цепную реакцию, которая выльется во что-то непредсказуемое, — возьмите, пожалуйста.  она протягивает уиллу самый крупный кусок. вверяет в его руки что-то намного ценнее яблока. мужчина расслабляется мгновенно, отрешённо откладывает нож в сторону и на автомате принимает угощение. даже лицо его меняется, он сразу становится не таким высоким и пугающим, руки его нервно дрожат, нелепая вопросительная улыбка застревает в возрастных морщинах, отражаясь милыми ямочками на щеках, а кадык неровно дергается вверх-вниз. чарли, наконец, понимает, о чем говорил ей отец.        — я никогда не смогу посмотреть на вас от лица папы, но если он верит вам, значит я тоже верю. — она улыбается ему в ответ смущенно, и, кротко кивнув в знак благодарности, рыжим несносным ураганом исчезает в проёме. ее цель все ещё яркой красной плашкой горит в голове - поднять настроение всем афтонам.  уилл остаётся на кухне в мрачном одиночестве, и маленькая девочка не увидит, как он сворачивается напополам, как болезненно стонет и хватается за голову, как несколько раз с невыпущенной злобой ударит по столу и сожмёт корни волос, желая оставить свой мозг на ближайшей стене. эмили невыносимы, просто, черт возьми, невыносимы. несколько секунд он старается отдышаться в таком положении, а затем вновь выпрямляется, возвращает себе отрешенный джентельменский вид и выходит на улицу следом.  нож остаётся ненужным аксессуаром украшать верхнюю полку. 

***

      чарли не была особо расстроена тем, что мама не сможет присутствовать на ее празднике. джейн срочно пришлось уехать в родной город, отцу становилось хуже, и она, в силу характера, не могла оставаться в стороне, поддаваясь внутренним переживаниям. генри ее не осуждал, в конце концов, мероприятие было спланировано уже давно, а справиться с ребёнком ему было под силу, хотя сама джейн иногда шутила, что он сам лишь большой ребёнок, на что эмили только улыбался, признавая, что отчасти это все-таки правда. но его материнский инстинкт был прокачен до предела, и сегодня он ни в коем случае не позволит случайным случайностям или интересным интересностям отвлечь его от главного в его жизни человека.        шарлотте эмили исполнялось десять лет.  чарли никогда не была особо сдержанной или послушной девочкой, папина дочка, так ее называли все, кто хоть немного был знаком с их семьей, вот и сегодня она настояла на том, чтобы надеть то желтое цветастое платье в красную крапинку, да нацепить на голову несносный белый бант, размером с добрую половину ее головы. и пусть в таком наряде она выглядела более чем нелепо, генри был доволен, ведь глаза его дочери горели знакомым бурым цветом и неописуемым восторгом, она все утро воодушевленно крутилась вокруг зеркала, не в силах дождаться вечера. чарли обожала желтый.        — а ты позвал элизабет? — девочка обернулась к отцу, пряча за спиной руки, и смотря так жалостливо-умоляюще, хотя уже заранее знала, каков будет ответ.        — конечно, эван тоже будет, а насчёт майкла я не уверен. — сдержанно отвечает ей генри, попытавшись приструнить этот непослушный бант, что настойчиво забирался в глаза и путался в рыжеватых волосах. ему только дай волю, и он носился бы заведённым моторчиком, подобно дочери, подбирая наряд, да стараясь сделать так, чтобы все прошло идеально, но та ответственность, что взвалила на его одинокие плечи джейн, крепко удерживала на месте, не давая дорогу лишним идеям и мыслям.        — майкл хороший, он мне нравится, — чарли прерывается на половине предложения, чтобы зажмурить один глазик и тихо шикнуть от точечной боли, когда отец ненамеренно дергает какой-то непослушный волосок, — я бы хотела, чтобы он пришёл.  эмили старший, наконец, бросает попытки привести дочь в порядок (ее маленький наследственный хаос идёт ей почти так же сильно, как и ему самому) и подхватывает девочку на руки, пока та, бесстрашно откланяясь назад, заливисто смеётся: — тогда я очень надеюсь, что он хотя бы заглянет к нам.  и когда генри держит в руках своё наследие, своё маленькое яркое солнышко, что улыбается ему так открыто и любяще, будто копируя его самого в юности, он чувствует себя, наверное, самым счастливым человеком во всем существующем и когда-либо существовавшем мире.       черт, ну почему в его жизни вечно все идёт не по плану? на что ему этот гениальный мозг, заполненный мусором различной степени полезности, если он не может запомнить по-настоящему важную информацию? эмили чертыхается себе под нос, откидывая стопку бесполезных сейчас документов в сторону и устало прикрывая глаза. он так замаялся, пытаясь устроить шикарный праздник для своей дочери, что совсем забыл про буквально золотые бумаги, что запылённом хламом пролёживали на столе дома, и которые, как назло, нужны были именно сегодня. день рождения - это, конечно, хорошо, но работу никто не отменял. ладно, все не так страшно, в конце концов, смотаться из одной части города в другую - небольшая проблема, каких-нибудь полчаса и он обязательно вернется, ничего страшного за это время точно не должно будет случиться, а джейн даже пронюхать об этом не удастся, и журить его будет не за что. все в шоколаде. генри, с привычной для него торопливостью, натягивает на себя потертую куртку, нащупывает ключи от машины в кармане, и вылетает из своего кабинета. в зале, как обычно, шумно, помещение пестрит яркими цветами, словно летняя поляна тёплым безветренным днём. эмили безошибочно выделяет из этого разнообразия свой маленький желтенький цветочек, а затем подмечает того, кто не особо вписывался в этот умиротворенный цветастый пейзаж - уилльям даже в праздник не меняет своё предпочтение темно-фиолетовому. афтон замечает его первым, в его глазах проскакивает что-то, похожее на облегчение, он собирается подойти, переброситься парой ничего не значащих фраз, лишь бы оказаться подальше от детских визгов, но шустрое желтое облачко его опережает.        — папа! — шарлотта выглядит счастливой, но что-то в ее движениях выдаёт подавленность, и эмили напрягается весь неосознанно, пытаясь заранее разгадать, в чем причина таких эмоций. он присаживается на корточки, как делал всегда, если ему приходилось разговаривать с детьми и взволновано приобнимает дочь, пока та обхватывает тонкими ручками его шею.        — те ребята, — она отстраняется и незаметным кивком пытается указать в сторону группы ее одноклассников, с которыми она не особо любила контактировать, — они смеются надо мной. не очень по-доброму.  генри напрягается, как по щелчку. он знает, что его дочь не была особо общительной, иногда ее задирали в классе за ее внешний вид или якобы глупое поведение, но она всегда была доброй и приветливой, не делала поспешных выводов о человеке, и всегда старалась видеть в других только лучшее, что, многие, конечно же, воспринимали за слабость. дети жестоки в этом возрасте, и эмили знает об этом не понаслышке.        — зачем же ты тогда пригласила их? — резонный вопрос сам по себе слетает с языка, а чарли только сильнее сжимается и опускает взгляд в пол, стыдливо краснея и чувствуя, что не имеет право жаловаться сейчас. генри вздыхает вымученно, прикрывая глаза и нервно поправляя очки, шарлотта ему не ответит, поэтому он сделает это за неё:        — ты хотела подружиться, я тебя понял.  дочь скромно переминает подол желтого платья в своих руках, безынтересно обводит цветные крапинки, похожие на капельки засохшей крови, и удручённо шмыгает носом, чувствуя вину, за то, что ее первоначальный план провалился, а теперь она взваливает последствия этого на отца. эмили не нужно уметь читать мысли, чтобы понять это, он только вновь находит взглядом старого друга, что без особого умиления наблюдал за разворачивающейся сценой и делает тот самый взгляд, означающий что-то типо «хей, ты прямо сейчас нужен мне здесь, срочно подойди». все-таки университетские года не прошли зря, потому что афтон мгновенно все понимает, и осторожной ланью пробивает себе путь через малоприятные кричащие тельца.         — послушай, чарли, мне нужно будет сейчас отъехать, совсем ненадолго, я обязательно вернусь. — генри захватывают нервы и липучее волнение, что дикой кошкой вцепилось ему в загривок и придавливала всем своим весом к полу, от этого противного ощущения приходится выпрямиться, в глазах секундно темнеет, напоминая, что он, мало того, что остаётся все таким же нерасторопным, так ещё и стареет, но мужчина старается сохранить последние остатки спокойствия и самообладания. он отец, и он сделает все, ради своей дочери.        — а как же я? — шарлотта поднимает на него свои круглые чистые глаза, что объяты влажной пеленой вырывающихся слез, и на автомате цепляется за чужую куртку, как бы пытаясь остановить отца, не позволить ему отодвинуться ни на сантиметр. она растеряна и расстроена своим поведением, а эмили буквально разрывает изнутри от осознания всей ситуации. он бы и разорвался в красивом траурном салюте, разделился бы надвое, чтобы успеть побывать в двух местах одновременно, но уилл появляется слишком вовремя и одним своим присутствием и серьёзным нечитаемым взглядом возвращает генри на землю.        — за тобой последит дядя уилльям, к тому же, у тебя есть марионетка. — мужчина улыбается ободрительно, укладывая руку на плечо афтона, пока девочка переводит напряжённый взгляд на тёмную вытянутую фигуру. она не особо любит главного члена семейства афтонов, он всегда казался для неё чем-то непонятным и неизвестным, а оттого и опасным. элизабет и эван не были похожи на отца, а майкл, несмотря на то, что почти скопировал личность уилла, все же был более импульсивен и открыт для мира, а оттого тоже симпатизировал чарли. но ведь была ещё марионетка - аниматроник, которого генри создал своими руками для защиты девочки, настолько уж шумной и непоседливой она была. в целом, с такой компанией небольшой отъезд эмили не должен был закончиться непоправимой катастрофой, и даже сам мужчина начал в это верить.        — хорошо, — чарли послушно опускает взгляд, когда понимает, что неприлично долго рассматривала старого друга отца, — я люблю тебя, пап, возвращайся скорее.        — и я люблю тебя, мое солнышко, — генри на секунду поддаётся порыву неудержимой нежности, он ласково целует дочку в макушку, стараясь не задеть только успокоившийся бант, и мягко треплет ее по волнистым волосам, — я обязательно вернусь.  уилл непонятно из-за чего жмурится после этих слов, а шарлотта, тихонько посмеявшись и явно воспрянув духом, унеслась на противоположную сторону зала, перехватывая на себя все внимание заскучавшей элизабет, мерно доедающей уже заветренный торт.        — что на этот раз? — лениво обращает на себя внимание афтон, скрещивая руки на груди и всем корпусом поворачиваясь к бизнес-партнеру. в его глазах недовольство и нетерпимость, присутствие детей и веселого шумного праздника его совсем не трогает.        — те бумаги, которые мы обсуждали вчера. — эмили выжидает несколько показательно напряжённых секунд, стараясь предугадать последующую реакцию собеседника, — я забыл их дома.        — не удивлён. — безэмоционально брякает в ответ афтон, никак не меняясь в лице, все же он не дурак, и давно привык к особенностям поведения эмили. рыжее чудовище хоть и повзрослело, но в характере своём нисколько не изменилось.        — ну, извини, знаю, что дурак полнейший. — генри просит прощения, но сам не знает за что, проводит всей ладонью по собственному лицу, желая смахнуть всю усталость, что толстым налетом прилипла к его коже, — ты же присмотришь за чарли?  уилл странно напрягается, по ощущениям даже задерживает дыхание на несколько секунд, в глазах его быстро мелькает какая-то эмоция, слишком яркая для того, чтобы можно было определить ее, но вскоре он вновь превращается в дубовую скалу из нержавеющей стали и томно проговаривает:       — большинство детей разойдутся через полчаса, клара увезёт эвана и элизабет через сорок минут, а играться с твоей дочерью в догонялки не входит в мои планы на сегодняшний вечер.        — сорок минут, понял тебя. — генри дважды повторять не нужно, он улавливает поступающую информацию за считанные секунды, и, не смея сдержать внутреннего счастья, по-доброму треплет макушку хмурого афтона, — водички не найдётся в дорогу?       — возьми там на столе, рядом с кларой. — не задумавшись ни на секунду отвечает уилл, лениво взмахнув рукой и отведя резко вспыхнувший взгляд в сторону. эмили не чувствует подвоха, другие мысли слишком уж активно маячат перед глазами и не дают полноценно напрячься.        — я навечно у тебя в долгу! — спешно кивает в знак благодарности генри и его рыжая макушка несносным ураганом растворяется в толпе детей и взрослых.  афтон лишь долго и задумчиво смотрит ему вслед.        как назло, город окатил мелкий и неприятный дождь, дорогу покрыл сетчатый туман, что постепенно срастался в нечто единое и непроглядное, отчего пришлось сбавить скорость. эмили хотел быстрее добраться до дома, а не до того света, да и что-то подсказывало, что его там встретят не с распростертыми объятиями. в любом случае, умирать он не собирался.        черт. черт. генри захотелось пару раз мощно долбануться головой об угол стола, расцарапать свой мозг изнутри или хотя бы совершить что-то наподобие лоботомии. он зачитался в бумагах, как обычно залез в них с головой, увлекаясь рядом стройных печатных букв, что так красиво выплясывали гипнотический вальс перед глазами, и счёт времени был окончательно потерян. эмили ненавидит себя сейчас, смотря на циферблат часов и с паралитическим ужасом осознавая, что прошло больше часа. он обещал вернуться. его дочь ждёт его на своем, блять, дне рождения, а он витает в разреженном вакууме, что иногда звался мыслями или фантазиями или бредом больного шизофренией или черт знает чем ещё. генри матерится себе под нос, думает о том, как можно сократить дорогу, пока спускается с лестницы, и размышляет о том, как джейн планомерно и холодно будет душить его, если на чарли останется хоть царапина после этого дня. да мужчина будет не против задушиться и сам, если по его вине случится что-то страшное. когда он спускается вниз, за окном царит полная темнота, но, как только он подхватывает ключи от машины, и откладывает бумаги в сторону, чтобы найти хоть какую-нибудь папку, дабы защитить их от дождя, комната секундно озаряется светом фар. кто-то привлекает его внимание. кто-то вальяжно распахивает дверь, а она по инерции и по воле ветра с грохотом бьется о стену, позволяя мелким каплям дождя проникать в коридор и впитываться в мягкий ковёр. кто-то дышит тяжело и вымученно, словно только-только избавился от изнуряющего туберкулеза или от давней привычки курить. кто-то самолично нащупывает выключатель, и проходная комната утопает в тяжелом электрическом свете, делая всю ситуацию странно пугающей. афтон всегда заявляется эпатажно, тут ничего и не скажешь, но эмили пугает не это. если уилл сейчас здесь, кто тогда следит за чарли?        — хен-хен.. он срывается на кашель, да так, что приходится облокотиться о собственные колени, а затем вдруг издаёт краткий смешок. ещё один. и ещё. а затем все это сливается в единое струнное месиво, и он смеётся отчаянно и заливисто, изгибаясь, словно стеклянная фигура под руками опытного ваятеля, и хватаясь за голову. у генри ком в горле, и он боится издать хоть звук. не от такого афтона он уезжал полтора часа назад. подсознание мгновенно срубает все крючки самосохранения, вопит о том, что что-то здесь определенно не так, что что-то случилось, подумай, блять, просто подумай, это очевидно, это пляшущая на костре аксиома, как дважды два, как сумма квадрата катетов равна половине гипотенузы, как пифо.. эмили не осознаёт, когда чужой смех прерывается, словно поцарапанная пластинка, что так долго пылилась без надобности, вдруг ожила не привычным хрипящим хрустом, а осознанными словами. это сон?       — время твоего позорного свержения, генри!— афтон шипит со снисхождением, гордо задирая голову, а собеседник только сейчас замечает тоненькие струйки крови, что сгнившими лианами прочертили себе путь от чужого носа прямиком к шее и уже образовали некое подобие петли. эмили, словно раздражённый желудок, отвергает понятие всех слов, что поступали в ушные раковины вместе со сладким медом, его мало волнует чужая напыщенность, он дитя логики и фактов, а поэтому придерживается родительских принципов.        — что случилось? что с чарли? — голос кажется сухим и слабым, поражённым страхом, что прямо сейчас взял под контроль все тело, окутывая цепями под пристальным надзором чужого стального взгляда. уилл нарочно тянет, выжидает определенную экспозицию, достаточную для того, чтобы волнение подступило к голове, выползая из запутанных тенет переплетённых нервов, и ударило по ушам протяжным мерзким писком.        — уилльям.        — она с кларой. — у афтона ком невыраженной обиды жжет в горле, и он старается скинуть его хотя бы так, вместе со скрипучим тоном, куда заботливо было вложено все обозримое презрение. генри это совсем немного, но успокаивает, страх слегка ослабляет свою хватку, позволяет кусочку разума проскочить в извилистый лабиринт и осознать всю ситуацию в чуть большем диаметре. уилл в истерике, у него дома, явно что-то хочет, но прямо об этом никогда не скажет. за все время их знакомства это являлось чем-то новым, леденя душу каким-то странным мазохистским интересом.        — почему тогда ты здесь? у тебя кровь.. — эмили старается сгладить углы, он понимает, что разговор, к которому он сам и подталкивает, вряд ли понравится ему, но любопытство, словно мышка-мастерица перевоплощений, заявляется в голову, представившись кем-то вроде «я просто волнуюсь за своего лучшего друга и его состояние». отчасти это было правдой, но в остальном, ох, черт, да генри просто было интересно, что уилл выдаст в этот раз. мужчина тянется по привычке к чужому лицу, что, будто предохраняясь от чего-то, держалось на расстоянии в несколько небольших шагов, но докоснуться до себя так и не позволило.        — блять, не трогай меня! — афтон вздыхает прерывисто, пока зрачки его мгновенно расширяются, а рука наотмашь ударяет по чужой ладони, — ты противен мне. ты заставляешь меня делать это! — он снова смеётся, так болезненно аморально, так жалко и влажно, словно его организм сам отвергает все те слова, что с такой лёгкостью вылетают из его рта. уилл делает шаг назад, только для того, чтобы через несколько секунд вновь приблизиться. эмили не знает, что сказать, не знает, чем может помочь, да и нужно ли это другу сейчас. он железно не понимает, что происходит вокруг, а непонимание и невозможность оценить ситуацию со стороны позволяют потерять контроль над собой, оттого мужчина может лишь нелепо промямлить:       — уилл, нам нужно вернуться. я оставил чарли, блять, я.. извини.. мы можем обсудить это уже в пиццерии. мне просто нужно вернуться.        — пятнадцать лет назад тебе тоже нужно было вернуться, хен-хен.  чужие глаза мгновенно ослепляют бриллиантовым метанолом, хитрят в узких переулках тёмных зрачков, и уилл улыбается так гадко-гадко, с такой обезоруживающей ненавистью, что генри теряет дар речи. господи, он так старался избежать этого разговора, и чем же он так успел насолить всевышнему? занял его место? едва ли.        — ты наверняка забыл тот день, но я так хорошо запомнил твое милосердное снисхождение, твое сладкое обещание. — афтон становится ещё ближе, подкрадывается, неслышными шагами приминая чужую гордость, — ты не любитель возвращаться за ненадобностью, верно?  эмили отводит взгляд, он не бог, он не умеет врать, а у собеседника сейчас все инстинкты выкручены на максимум, они ложь друг друга научились вычислять по размеру зрачка, по глубине дыхания, по каждому неверному движению конечностей. он будто пьян, хотя это далеко не так, генри знает это, но ему так хочется, чтобы друг был просто убитым в стельку, как в тот самый день. в тёмных глазах аки провалах лишь томная сладкая злоба, да настолько сладкая, что эмили, прижатого чужими действиями к столу, пронзает нечеловеческая жажда по далеким дням ушедшего прошлого. генри не бог, и уилл, наконец-то, видит это.        — так ты все помнишь, — у афтона на лице острыми скобочками вырастает улыбка, и он кивает сам себе, будто стараясь примириться с этим фактом, — а я - глупый неосведомлённый уилли, куда же мне до уровня бога.       — я не..        — завались. — уилл срывается со своего последнего предохранителя, припечатывает собственную ладонь к столу, заставляя эмили вздрогнуть от неожиданности и рычит утробно, с выдержкой стоика глотая льющуюся из носа кровь.        — ты видел те засосы верно? я не пытался их прятать, а ты так любишь все подмечать, особенно когда это касается меня. — он мастерски играется голосом, а генри не знает, куда ему спрятаться, — ты так жалок сейчас.        — я не хотел обсуждать это тогда. — он не хочет обсуждать это и сейчас, он абсолютно не заточен под такое, в его коде прописано любить и создавать, все по законам ветхого завета, потребуешь большего - и вся система рухнет, утянув за собой ещё кого-нибудь излишне верующего и любвеобильного. в чужих глазах космос, одиссея в один конец, и это так заботливо прижимает весом могильной плиты к влажной рыхлой земле, что у генри начинают подрагивать кончики пальцев.        — почему ты не вернулся в тот день за мной? — афтон явно не в себе, его рука мгновенно находит очертания чужой шеи и сжимает крепко, с полюбовным молчаливым одобрением. его голос вот-вот сорвётся, голосовые связки просто не выдержат и лопнут, как прогнившие струны элегантной виолончели, — почему ты бросил меня?        — я.. — эмили забывает все слова, существующие в этом мире, его единственная цель - это культивировать чувство вины в тонких пальцах, истерично пережимающих горло. в голове натуральная бойня, кровь маленькими шажочками с колыбельным ритмом приземляется на пол, пока уилл дышит аморально громко, не стараясь игнорировать гнев господний, направленный на весь человеческий род в лице одной единственной семьи: — ты оставил меня, также, как оставил свою дочь!  афтону тяжело собрать окружение воедино, а ещё тяжелее не пропустить тот момент, когда он теряет удерживаемую дистанцию, и его щеки с вострой нежностью укрываются чужими ладонями.        — я вырубился. — быстрый ответ, словно выстрел вслепую, без всякой цели и мотивации, — я просто, блять, вырубился. я, честно, не знаю как добрался до комнаты, а потом последнее, что помню, как полез за косяком под матрас.  и генри так легко раскрывает такую простую и очевидную правду, которая все эти года даже не особо и старалась скрыться, лишь пряталась где-то на периферии зрения, пригрело себе местечко под кустиком ненависти, и не желала показывать носу под этот гниющий и чавкающий поток сладко-трупных проклятий. эмили не бог, он и на половину не так же жесток, а бедный неосведомлённый уилли так и жил, грея эту кипящую злобу в своих опустелых конечностях. снова ощущать лицо афтона в своих руках это что-то космическое, что-то космически приятное, словно оно так и всегда должно было быть, словно не было этих пятнадцати долгих лет пустого ожидания. и генри снова чувствует себя мечтательным юношей, утирает чужую кровь пальцами осторожно, словно собирает утреннюю летнюю росу, а уилл так расслабленно мило тает, расплываясь по ладошкам податливой мастикой, что хочется зарыдать от чувства чего-то навечно утерянного. чего-то такого, что теряется в разглаженных возрастных морщинах, дрожит вместе с хрупкими тёмными ресницами и прячется в капельках крови, зарываясь вместе с эритроцитами в поры мозолистых пальцев.        — я просто уснул, уилл. я не думал бросать тебя. — шепчет эмили на грани слышимости и потери сознания, приближается преступно медленно, и всматривается, разглядывает, запоминает каждую деталь, чтобы прокручивать потом в голове, анализировать до бессонных ночей, улавливать в кошмарах и ощущать всем телом мурашки стыда. так не должно быть. так не должно было быть. а вселенная, черт возьми, так любит хаос, что возрождает его, как антихриста, в теле напротив.        — и ты решил молчать об этом пятнадцать лет. — в устало суженных глазах афтона все ещё ни капли алкоголя, ни намёка на томное прощение, лишь сжатая, пульсирующая и кровоточащая ненависть. он не спрашивает, он утверждает, заколачивает грязные факты вместо гвоздей, прямо в чужую плоть. показательное распятие. показательно заслуженное.        — ты видел мое состояние и ничего не сказал. даже не попытался.  он отталкивает генри от себя, в который раз, потому что дал себе волю, чтобы расслабиться, чтобы секундно вернуться в чистое и светлое прошлое, ощутив как грязен и мрачен этот момент сейчас. они оба убили его, задушили на корню, и кроме прилипчивого отвращения он не вызывает больше ничего.        — я не думал что ты так остро отнесёшься к этому, — старается оправдать себя эмили, понимая внутренне, что оправдания этому нет и быть не может, — я боялся обсуждать это.  афтон усмехается сперто и устало, время его не вылечило, даже не попыталось, воспоминания остались в нем, подобно болючей занозе, загноились, выступили над кожей уродливыми шрамами, цвета погоревшей струпы, чесались, сводили с ума, так медленно, но так настойчиво.        — даже после прочтения моего дневника не захотелось перекинуться парой фраз, м?  этот разговор изначально был малоприятен и напряжен, словно натянутая леска лука у чужой шеи, а сейчас генри не просто затошнило, ему полноценно захотелось блевать, и желудок даже совершил жалкую попытку извергнуть из себя все содержимое, но мужчина натужно сдержался, сильнее ухватившись пальцами за спасительный стол. уилл улыбается, возрождая на лице ночной кошмар, фиксирует на своём лице это скрипучее самодовольство, древнее, как мир, и восставшее из вечности.        — ты не мог..       — не мог прочитать твои эмоции? — афтон снова приближается, как поломанный механизм маятника, заполняет собой все пространство, не даёт скользкому вниманию зацепиться за что-либо другое, — в университете не смог, но мы же пятнадцать лет не сложа ручки сидели, верно?  эмили просто не хочет верить, он так старался избежать этого разговора, он надеялся, что все само собой разрешится, но внутренне он понимал, что эта катастрофа была неизбежной, и молитвы здесь не помогут. у бога нет любимчиков. мужчина начинает дышать тяжело, уводит глаза в пол, чувствуя, как на лбу металлической дробью проступают капельки пота, он пытается утереть их по привычке, но старый друг его опережает.        — ну же, хен-хен, ты думал, что после стольких лет знакомства, я не узнаю о твоём мухлеже? — ласково, с поучительным тоном показательно цокает уилл, осторожно перемещая ладонь на чужую щеку, заставляет поднять голову, вынуждает держать зрительный контакт, получая лишь удовольствие от необъятного ужаса, засевшего в зрачках напротив, — успел оценить все мерзкие подробности?        — уилл, пожалуйста.. — генри буквально задыхается, тонет в чужих касаниях, которые расползаются уже по животу, ощущаясь укусами мелких паучков, ему тяжело говорить, его мгновенно бросает в жар, а чужое тело ещё так напористо вжимается в его собственное, что хочется задушиться от невозможности происходящего. рот высыхает слишком быстро, голова мерно покачивает окружение туда-сюда, словно верёвочные качели, мир понемногу темнеет, и мужчина думает, а не подмешал ли что-то уилл в ту самую воду? вопрос риторический, хотя ответ не то чтобы был очевиден, он попросту отсутствовал.        — считаешь меня мерзким? недостойным тебя? — наигранная нежность снова сменяется на сбивающее дыхание ненависть, афтон словно заевшая пленка, что так долго пылилась на полке, сгнила до своего основания, и пытается копировать старые события, превращаясь в порванный театр теней, — ты такой маленький.  и опять вверх, окунаясь водопадом в это топкое море сладкого тона, что так сильно разнился с содержанием. эмили в любом случае перестаёт воспринимать чужую речь, цепляясь за смысл сказанного лишь обрубками извилин, которые пугающе четко пульсировали в висках. а уилл лишь вздыхает так наигранно показательно, улыбается гаденько настолько, что пищевод заплетается в подобие косички. он наслаждается, это момент его долгожданно триумфа, отражение чужого падения. он двигается ближе, складывает ладонь в жест, иллюстрирующий слова, его пальцы, находящиеся на минимальном расстоянии друг от друга, даже не дрожат, афтон слишком уверенно опускает всю руку чуть ниже, на уровень чужого паха и хихикает противно и нервно, превращая лед в глазах в тонкую хитрую полосу. у генри перехватывает дыхание, оно просто тормозится, жмёт со всей дури на ярко красную кнопку «клиническая смерть» и заставляет врасти в стол, заставляет максимально отгородиться от той мерзости, что градом пуль обдаёт его со всех сторон. уилл пропах ею насквозь, сдернул с себя занавес, открыл чужие глаза, обезобразив собственным острым языком чужие веки, и, самое худшее во всем этом - эмили понимал, кто был и останется виноватым.        — ты прямо как чарли. — трепетно и так мягко проговаривает уилльям, улыбается обезоруживающе дружелюбно, будто не сравнил сейчас половой орган с чужой дочерью, и сдерживает в себе липкий смех, что мушкой безудержного сумасшествия бился о стенки черепной коробочки. генри не может на это ответить, он лишь абстрагируется, жмурит глаза, откладывает проблему куда-нибудь подальше, хотя она уже разразилась в метре от него ядерным взрывом, и успела оглушить вибрацией все тело, от пяток и до самых кончиков ушей.        — я ждал твоего возвращения тогда, хотя ты можешь даже не верить мне, — афтон переводится как ‘пафос’, пафос переводится как ‘афтон’, эмили пытается вспомнить настоящий перевод, но мозг так затуманен и молчалив, что кажется лишь огромной бесполезной кистой в черепушке, — ты всегда был неверующим.  уилл близко, как никогда до этого, сказать, что он пробрался под кожу равносильно оскорбить умения афтона забираться настолько глубоко, что перестаёшь различать свою и чужую личность. ему удается сделать это психологически, физически, метафорически, риторически, поэтически и всеми подобными прилагательными, которые придумало человечество, он не был похож на человека сейчас, это живое воплощение идеи и самой мысли, пускай даже это была мысль об отмщении или о чем-то очень похожем, генри чувствовал это слишком остро. слишком больно.         — так сильно ненавидел бога, что сам стал им, иронично, не так ли? — уилл теперь слишком близко, опошляет губы своим абсолютно трезвым дыханием (эмили не ошибся, и от этого впервые на душе не становится легче), в огромных зрачках его звёздочки пляшут макабр, завиваются так красиво в спирали, образуют своеобразный цикл, как дежавю, что мелким песком трещит на плотно сжатых зубах. нет, генри жизненно необходимо отвлечься, он же это умеет, достаточно покопаться глубже, зацепиться за слово и продолжать до бесконечности, пока проблема не рассосётся сама собой (эмили ещё не понял, что приютил у себя раковую опухоль). итак, что сейчас было важно? что было первостепенным началом и логичным концом? слово ‘смерть’ само приходит на ум, но мужчина отмахивается от него. чарли. рыжесть. огонь. олимп. бог. о, нет-нет, на ступень назад. олимп. гора. камень. ширина. марс. рыжесть. чарли. черт, чарли ведь совершенно одна сейчас, она доверилась ему, она ждёт его и..        — нет-нет, хен, — мысли обрываются со звонким хрустом ломающейся ключицы, это почти по-настоящему больно, чужие ладони крепко обхватывают щеки, заставляют вынырнуть из потока бесконечных мыслей и разбиться об каменный лёд, что никогда не растает, — я знаю этот взгляд, даже не думай сбегать от меня сейчас, — голос уилла издевается будто сам по себе, совершенно отдельно от хозяина, а сам он улыбается так хитро и тепло, будто всех четырёх всадников апокалипсиса воскресил этими самыми руками, хотя пока у него получается лишь воскресить инстинктивный страх и желание застрелиться или повеситься, смотря что будет болезненнее, — я ждал слишком долго.  и эмили никогда не был глупым парнем, какой-нибудь клофелин шрёдингера в организме не особо препятствует его внимательности сейчас, и он так очевидно различает в серебряных глазах не только злость, ненависть и желание придушить, там ещё запряталась вострой маленькой кометой боль. та самая, что генри видел лишь единожды, и не узнать ее просто не мог. однако эта боль прошла некоторые метаморфозы, вытянулась ядовитым шлейфом вокруг всего тела, стала проворнее и хитрее, стала невыносимой настолько, что приелась, стала не только физической, а прошла куда-то глубже. там было пусто до неё. у эмили потеют ладони, и чувство вины с отвратительным чавкающим звуком пожирает тоненькую веточку-основу всего того, что так долго выстраивалось внутри. он не знает, какая из этих проблем серьезней, он ощущает только то, что заслужил подобную встряску, ещё давно заслужил, а расплата пожаловала только сейчас. генри - тварь дрожащая, а уилл право имеет. в этом случае буквально на все, и эмили совершенно беспрепятственно позволяет ему опуститься губами ниже, прикусить тонкую шею и взволнованно, обрывисто (напоминает завывание ветра где-то глубоко в чаще леса) выдохнуть, оставив на коже эту болотную влажность. его греет мысль о том, что если дать афтону то, чего он так хочет, то внутренний гештальт пестрящей молодости закроется, он станет спокойнее и, может быть, проблемы удасться избежать. генри принимает его за обдолбанного наркомана с ломкой, хотя дела обставляли намного хуже. воспоминания врезаются в память, словно слетевшая цепь бензопилы - слишком кроваво и болезненно, они так плохо копируют далекое безоблачное прошлое, что у эмили не поворачивается язык назвать все происходящее хоть сколько-нибудь морально приятным. уилл постарел ощутимо, но чужие руки на его талии все ещё лежат как литые, как красивая фигурная композиция, его лицо выглядит теперь уставшим, хотя непременно млеет и тает в руках точно как пятнадцать лет тому назад, касания его теперь ледяные, он сам будто изо льда состоящий и льдом покрывающий - принцесса хиона, не иначе. у афтона аморально влажный язык, а у генри податливо иссохший рот, и все это так идеально складывается, и звон головной боли уже не кажется набором случайных нот, теперь это полноценная мелодия, что-то из далекого стоунера шестидесятых, но звучит приятно и завораживающе. уилл кусается с усилием, вкладывая всю обиду, заставляя срастись с дубовой поверхностью стола, его прикрытые глаза жмурятся, выражая всю горечь звезды полынь, что неприятным привкусом остаётся на губах и обещает не небо в алмазах, а что-то более безумное. эмили ходит по лезвию, выточенному по собственным чертежам, привязанному к какому-то недостижимому идеалу, игнорирует сам факт опасности и самолично завязывает себе глаза. афтон же заботливо расчесал старую рану, а затем заботливо облил ее бензином и поджег. безответственно, но другого выхода не было. сгорать одному не хочется, а поэтому он скалится в раскрытые губы и выливает остатки бензина в чужой рот, отдаваясь той страсти, что так долго гнила в его внутренностях, и эволюционировала в худшую свою форму. голову словно заливают пуленепробиваемым бетоном, возбуждение волнообразно обмывает конечности, момент остановившийся на ‘здесь и сейчас’ закипает от предельных температур, захватывая с собой все внутренности, звуки доносятся до него словно из под плотной кучи песка (собственная могила в голове - наипрекраснейшее зрелище), только мысли в голове слишком громко кричат, а стыд за совершенное и совершаемое не даёт весомого повода остановиться. уилл лезет к чужой шее, упивается своей мерзостью, которую он заботливо взращивал все эти годы, облизывает хрупкую шею, ломающуюся в одно или два движения, все выучено и просчитано ещё давно, а в практику воплотиться не успеет, да и не сможет, оставляет влажные следы от ключиц до самого подбородка. делится этой грязью практически с божественным самопожертвованием, самонадеянно и холодно, ни на каплю не глупо. это апогей его мести, та точка сумасшедшей ненависти, которая одновременно является началом и концом, и все его внутренности трясутся от нетерпения, он облизывается, как хищник перед трапезой и улыбается снисходительно жалостливо, приправляя все это ноткой пряного отторжения. а генри думает, что заслуживает чего-то такого, но и эта вина притупляется, когда его руки проскальзывают выше и достигают ксилофоновых рёбер. они стали ещё тоньше и податливей, выпирают теперь с нетерпеливой гордостью, жаждут этой капли внимания и вытягиваются все в кротком треморе, не желая уводить внимания от себя. эмили забывает обо всем на свете, а афтон лишь подталкивает его к этому, целует ещё раз, глубже и настойчивее, не так красиво-мыльно-романтично, как раньше, но с особым шармом, притупляющим чувство опасности. живот сводит неприятной судорогой, чужие паучьи и холодные пальцы нащупывают краешек кожаного ремня и выученным движением расстегивают его. эмили кажется, что ещё немного и он не выдержит, все в голове сужается до начала самого времени, деградирует в низменную потребность и позволяет стереть мысли обо всем остальном, включая семью, работу и ту ненависть, что теперь лишь с гнилостной заботой убаюкивает. все это перешло грань, но генри не намерен останавливаться. они ждали этого оба, кто-то осознанно, кто-то не очень, а небольшие грубости можно и потерпеть, особенно когда чужие глаза так притягательно блистают, оставляя на теле дрожь загадочности этих невыносимых галактик.  а терпение у эмили божественное, не преуменьшить бы.  и за это божественное дарование уже была заплачена соответствующая цена.        «мне придется сжечь эту запись, а лучше сразу весь дневник. в нем больше нет смысла. я сошёл с ума. я осознаю это, но не принимаю все те грехи, что обязательно свалят на меня. я был зол, я был просто, блять, зол, это же хоть как-нибудь оправдает меня? мне так хотелось почувствовать всю ту любовь, что он отдаёт ей, мне так хотелось, чтобы эта любовь принадлежала лишь мне, ЧЕРТ.  он сделал это со мной. я же не виноват, что ее так удачливо выпнули на улицу ее же друзья, а я так удачно разозлился на дождь и незакрытое окно в машине. в моих планах изначально было поехать к нему, но мной овладела такая ужасная ярость, что я не мог противиться. я ведь не виноват в том, что она была такой беззащитной, или в том, что лезвие так хорошо вошло в ее маленькое брюшко. она плакала и смотрела на меня точно так же, как он, а я ненавижу этот жалостливый щенячий взгляд. я не могу быть виноватым в этом. ее тело слишком идеально поместилось в багажник, и послушно молчало даже тогда, когда я бесстыдно отсасывал ее отцу. а ему нисколько не мешали смазанные капли крови на моих пальцах, настолько сильно он любит игнорировать весь происходящий апокалипсис вокруг него. мир генри рухнет навсегда, а он даже не поймёт из-за кого и почему. я не дам ему эти ответы, даже если он приползёт ко мне на коленях и будет слёзно посыпать голову пеплом. я получил то, что хотел, а он побоится сделать свой последний ход, побоится увидеть цельную картину и перестроить свой маленький, но такой гениальный мозг на другую волну.        игра окончена, хен-хен, в следующий раз будь осмотрительнее.»