Тот, кто гадает, часто ходит в потёмках

      — Не знаю… — произносит етун, сокращая, между нами, расстояние, — Может быть, я жажду узнать, что бы случилось той ночью, если бы ты вел себя несколько иначе, чем ручная марионетка. — И то, о чем ты говоришь… Правда? Или ты пытаешься перевести все в драку? — Второе. И первое, — спустя мгновение добавляет он, обнажив кинжал. Я настигаю его в несколько шагов, впечатав в каменистую стену, чуть было, не наткнувшись на острие. Етун отводит руку с орудием в сторону, вздернув брови. Но чтобы убивать и калечить ему не нужно оружие, ведь самая главная сила крылась в нем самом. Он выпускает кинжал, почти нежно прильнув ко мне, и я резко разжимаю хватку. Но етун не дает мне развернуться, вцепляется ногтями в заднюю часть шеи и отправляет кулак куда-то в челюсть. Да так, что я отлетаю к столу, и отовсюду сыпется деревянная труха, а доски натужно скрипят. Локи силен под обманчиво тонкими руками и ногами. Он очень быстрый и ловкий. В бою он прекрасен, это я уяснил еще пару веков тому назад. Но его противником я ранее никогда не выступал. Я замахиваюсь несколько раз, но он исчезает, утекает прозрачным туманом из-под удара. Ухитрившись схватить невидимую фигуру за ворот рубахи, я оттеснил его к двери. Швырнув в сторону Локи хлипкую лаву, я довольно слышу хруст. Он встает на четвереньки, и поднимает на меня голову. На лице проступила влага, и, пожалуй, это и впрямь было больно. Один рывок — и он материализуется в другом месте, позади. Толкает обратно к столу, впечатывает в шершавую поверхность, тянет наверх, к хрупкой посудине. Чаша лопается под тяжестью веса, и я чувствую острые края, впившиеся в щеку. Етун замирает, его руки скользят по моим волосам, вдоль спины и жадно оглаживают бедра. Паузы хватает, чтобы врезать ему затылком по носу, и я, оборачиваясь, впиваюсь в чужое горло мертвой хваткой. У него все-таки выступает кровь, и он тянется отереть ее рукавом, при этом широко улыбаясь мне. — Неплохо. Ты так же опытен в любовном мастерстве? — трикстер тянется к моей ладони, накрывая ее, и отводя от своей шеи. — Я слышал, что хорош. Он хочет сказать что-то еще, но я затыкаю ему рот. Локи обмякает, и опускает руки, как той ночью в моих покоях. И даже позволяет ударить себя. Не использует магии. Светлый лик расслаблен, без тени злобы. Волосы цвета пламени свободно рассыпались по плечам, выпадая из прически. Ему льстит внимание. Он знает, что красив. И знает, почему я задерживаю на нем взгляды. Локи выжидает перед ударом, не движется, как затаившаяся в ночи тварь. Мое бездействие, наконец, надоедает ему, и юркие пальцы скользят к завязкам на сорочке. Я отмахиваюсь от его рук, дергая за плечо, и разворачивая к себе спиной. — Ну же, Тор. Видишь ли, я точно знаю, что ты не из дураков-моралистов, словно землян, совокупляющихся только для продолжения рода. И знаю, — он поворачивает голову, почти прильнув к устам. — Что ты охотно выберешь крепкую хватку мужа. И это ему тоже известно, разумеется. И как он только успевает за всеми тайнами и грязными сплетнями? Я натягиваю прекрасные янтарные пряди на кулак, потянув вниз, и наслаждаясь безропотностью аса. Он молча принимал мое покровительство над своим телом, подстегивая к иному и гораздо менее безобидному. Локи не ожидает тычка в спину, и услужливо подставленной подножки, потому шумно падает на пол. — Не вставай. Етун глядит ни то испуганно, ни то заинтересовано. Но подчиняется, полулежа, опершись о локти и расставив ноги. Я приближаюсь к нему, но невидимая сила заставляет меня оцепенеть на месте. Замечаю, как беззвучно движутся его губы, тело вдруг каменеет, и мои ноги подкашиваются. — На колени. Мышцы пронзает резкая боль от несогласия, и все же я склоняюсь перед ним. Локи поднимается, и оказывается передо мной, принимаясь медленно избавлять меня от одежд. И тело хочет его прикосновений. Ничто внутри не противится, хотя я отчаянно цепляюсь на малейшее отторжение, которое все не приходит. Я еще имею возможности говорить, и шепчу пересохшими губами: — Но ты ведь так не хочешь. Етунское отродье желает, чтобы им владели, что продажною девкою. Мне залепляют крепкую оплеуху, но божество смеется, и будто извиняющимся тоном произносит: — Не удержался! О, Тор! — его пальцы больно вцепляются в челюсть. — Я хочу, чтобы ты хорошо запомнил это чувство. — Такому как ты не под силу унизить аса. Я заметил, что его руки дрожат, а сам он натянулся, как струна. От боли? Силы, сковывающее тело, наконец, ослабли. Трикстер отталкивает меня, и поднимается с колен, встав в полный рост. Все еще наслаждаясь этим маленьким актом власти. — Убирайся. И запри за собой дверь. Я огляделся: развороченная мебель, побитые кувшины и чаши, оторванные пуговицы моей сорочки; и удаляющаяся вглубь покоев широкая спина, затянутая в черное сукно. Мне чудится, что Локи поворачивает голову, совсем немного, только чтобы позвать меня за собою. Но он уже скрылся в темноте опочивальни. В голове звучит чужой голос, не могу разобрать, что он говорит, но меня сковывает чужая воля. Видимо, эта сила и ведет вслед за етуном. Он цокает языком, злобно посмеиваясь: — Тор… почему ты просто не ушел? Его руки выступают из полутьмы комнат, и обвивают мой стан. Я рванул всем телом вперед, падая, и потянул его за собой, ударяя затылком. Локи лежит подо мной послушной куклой, пока я стаскиваю с него тряпки. Он даже не дышит, кажется. Тело, вылепленное из чистого мрамора, сияет белизной, без единого недостатка. Он полностью раздет, лишен своего неизменного плутовского образа. Совсем не рвется от меня. Голоса… Их множество. Я не могу разобрать слов, только чувствую невыносимую жажду подчинятся чужой воли. С трудом вторгаюсь в тело под собой, это больно, плоть саднит, а чертов выродок не выдает и звука. Я дергаю узкие бедра на себя, заставляя двигаться. Выкрикнув что-то, я толкаюсь в тесное и обжигающе-горячее нутро. И еще. Пока боль не проходит. Утыкаюсь взглядом в сходящиеся на спине лопатки, будто поджатые крылья; на длинной шее выступает пот, и вбиваясь в несопротивляющееся тело, я только что и вглядываюсь в гладкую, бледную спину. Еще немного и мне кажется, что мои пальцы, вцепившиеся в чужую талию, вырвут кусок шкуры. Колени етуна разъезжаются, натертые жёстким ворсом. Чуть дрожат. Обладать Локи пусть даже таким недостойным способом оказывается просто чудесно. Теперь же в голове абсолютная тишина. Иллюзию разрушает громкий полувсхлип-полустон. Моя плоть с непристойным шлепком покидает тело, и я дергаю его за локоть, переворачивая на спину. Тонкие влажные дорожки от слез обозначились на лице трикстера. Даже в его взгляде есть нечто завораживающее. Мне хочется стереть прекрасную роботу высших сил, растоптать. Я заношу кулак для удара, но вдруг теряюсь, мышцы цепенеют, но теперь уже под собственной волей. Тонкие уста подрагивают от всхлипов. В длинных волосах запутался пух и перья, бусины на фибуле лопнули, и впились в тонкую кожу на шеи и груди. Пелена спадает с глаз. Сильные ноги скрещиваются на моей пояснице, подначивая, сдавливая мускулами, как норовистого коня. А окровавленный рот растягивается в улыбке. Он по-звериному щерит зубы. Я склоняюсь к бледно-розовым устам, словно в поцелуе, подхватываю его под бедра и одним резким движением погружаюсь в узкое нутро. Это все еще больно. Хель забери! А отродье ледяных земель не меняется в лице. — Давай Тор, покажи свою мощь, — хрипит Локи, притягивая меня к себе. Теперь я чувствую возбужденную плоть под чревом, и выдираюсь из замка его рук, удерживающих меня за холку. О, это никак не походило на насилие. Разве что совсем немного. Так, как и хотелось этого самому етуну. Он не позволяет поцеловать себя, дернув головой, и я мажу губами по чувствительной коже под выдающимся вперед кадыком. Ублюдок так стиснул меня бедрами, что я не могу двигаться, как сам того желаю. Не могу остановиться. Тело подо мной выгибается дугой, а ноги прошибает дрожью. Локи не закрывает глаз, смотрит, не мигая, а взгляд его холодный, ядовитый. Словно это он мной владеет, а не наоборот. По вискам катятся непрошенные слезы, и я вытираю их, ласково касаясь шелковистых волос. Его тело начинает противиться, бьется, острое колено больно впивается куда-то под ребра: — Продолжай, — и голос грубый, требовательный. Я даже не подозревал, как он действует на меня до этого момента. Внутри него все сжимается, и в глазах темнеет, а сам я не могу сдержать стона. Локи — чистая сила, наполненная темной магией. Моя плоть разрывает его, вколачиваясь в одно и то же место, в едином темпе, одним слитным толчком. И это, кажется, нравится ему, он на мгновение прикрывает влажные веки, а когда открывает, на пушистых ресницах застывает соленая влага. Я изливаюсь в него, и эти секунды… великолепные, сладкие секунды, которые должны превратиться в вечность. Но они обрываются. Меня спихивают в сторону, пока я пребываю в чудеснейшем экстазе. Только боль возвращает меня в жестокую действительность. Кинжал Локи, тот, что вручную расписан — и на рукоятке, и на самом острие — пронзил мою грудь. И еще вспышка острой боли. Каблук врезается в скулу, и мажет, с глухим хрустом опускаясь на нос. Локи глядит на меня напоследок, и в этом взгляде только пустота. Он подбирает с пола плащ, набрасывает на плечи и исчезает. В своей опочивальне мне даже удается уснуть долгим, но беспокойным сном. Лег, даже не омывшись, в семени и крови, в испачканной одежде. А на утро… я хотел его увидеть. Я не знал, что ему сказать или что сделать. Желание отравляло меня, как рана от кинжала Локи. Она была кроваво-красной, воспаленной с обожжёнными краями. Обработав ее, я все равно ощущал боль, и был вынужден перевязать ее, переложив оружие в другую руку. К Локи я пойти не мог, и почувствовал что-то сродни страху. Мне казалось, что он попробует меня убить. Хотя асы бессмертны, неприятный комок все же подступил к горлу. «Никакой вражды с етуном». Я прокручивал это в голове, пока молотил манекен. Последний удар заставил ткань лопнуть, и песчаная требуха вывалилась наружу. Один наблюдал за мною сверху, но ничего не сказал. Убрав оружие, я заметил проступившее на сорочке пятно — рана закровила. Путь до покоев я решил проделать через сады. Пряный аромат цветения всегда успокаивал меня. На низкой лаве у бурно плетущегося винограда сидел Локи. Я не сразу узнал его: обычно собранные волосы, были распущены, и скрывали часть лица. На голову был наброшен капюшон. Он читает книгу, и не замечает меня: — Здравствуй. — Здравствуй, — трикстер отложил фолиант в сторону, и одарил меня долгим, тяжелым взглядом. Я хотел было взять его за руку, но в последний момент осекся, подумав, что он выцарапает мне очи на глазах у всего дворца. Он резко поднялся, заговорив со мной, и голос у него был нетерпеливый, надорванный: — Ну что ты как баран? Говори же. — Я хотел… — моя ладонь все же скользнула к его, и я насилу сгреб его кулак в свой. Извинение застряло в глотке, и встретившись с ним глазами, я понял почему. Такой же самоуверенный, эгоистичный божок, которого я видел до того каждый день. — Ничего. Прости, — выдавливаю я, собираясь уйти. Какая-то служанка случайно задела меня плечом, а рана как будто засвербела изнутри, и вниз по коже скатились первые капли крови. — Господин, прошу меня извинить! Локи бросил в нее презрительный взгляд, но я коротко кивнул, и служанка спешно удалилась. — Что, понравилось? Отчего же не остался в моих покоях? Трикстер лукаво улыбается, все еще держит меня за руку. Я силюсь сказать хоть что-то, но лишь молча смотрю на него. — Кажется, это больно, — поморщившись, выдохнул Локи, чуть касаясь раны. — Я мог бы помочь. Или пусть гниет дальше. Я огладил его за пояс, прижимая к себе, словно любовника. Но любовью все происходящее называться никак не могло. Ладонь Локи выскальзывает, и тянется под сорочку, к месту удара. Его пальцы горят, когда проникают в рану, и я почти кричу от неожиданности. Боль ошпаривает меня, и я ощущаю, что спина намокла от пота. — Ты обладал мною только лишь ночь, а я буду обладать тобою гораздо дольше, — шепчет ас, и оставляет меня одного. Я падаю без сил на лаву, и стиснув зубы, дожидаюсь, пока боль минет. Следующей ночью мне снится Локи. Это был жуткий кошмар, пробравший меня до мурашек. Когда я понемногу пришел в себе, то словно бы ощущал, как ледяные пальцы вырывают из моей груди сердце. Скоро должен был состояться большой праздник летнего солнцестояния, куда прибудут гости с далеких миров. Эту часть года ещё называют временем Громовержца. Люди верили, что любое желание — обязательно исполнится, если знать, когда именно загадать. И задобрить других богов, разумеется! Как правило, наряжались и готовили всевозможные явства.