Fleur de rose jaune*

      Она больше не смотрела на него. Слишком невыносимо было видеть лицо, обладающее теми самыми, уже так полюбившимися ей чертами, такое родное и близкое, но выражающее абсолютное ни-че-го. Слишком больно было размышлять сейчас об этом.       Слушание по её делу звучало будто фоном, и Навия, как ни пыталась, не могла уловить ни его сути, ни перечня обвинений. Монотонная речь судьи, приправляемая голосами невесть откуда взявшихся свидетелей (никого из них она так и не смогла узнать), превращалась в неразборчивое месиво где-то под потолком в душном воздухе театра «Эпиклез».       Её внимание обострилось лишь тогда, когда глухой бас органа вновь придавил однообразный гул, знаменуя собой окончание прений между сторонами. Вот-вот должен быть оглашен вердикт. Сердце девушки замерло вместе с отгремевшей последней нотой, и от оглушающей тишины стало не по себе. Навия не двигалась, не решаясь взглянуть ни на Нёвиллета, ни тем более — на кого-то ещё. Она была уверена, что является мишенью для всех взглядов в этом зале. Вот-вот они поразят её в самое сердце стрелой унижения и позора. Но куда быстрее это сделает мужчина, которого она любила, произнеся такое очевидное «виновна».       — Прошу всех встать. Сейчас будет оглашен приговор.       Навия тихо поднялась, склонив голову. За ней зашумели зрители. Вот он — момент истины.       — В соответствии с решением Оратрис Меканик д’Анализ Кардиналь, а также с моим собственным суждением, сформированном на основании предоставленных суду улик и прозвучавших в этом зале показаний свидетелей, мисс Навия Каспар объявляется…       …       — Нет! — её пальцы сжимали шёлковую простынь так сильно, что, казалось, ещё немного — и разорвут её в клочья.       — Навия… — теплая, широкая ладонь легла на её дрожащие пальцы. Спустя мгновение Навия уже оказалась в объятиях Нёвиллета. — Я принесу воды.       Он поднялся с постели, по пути зажигая ночник. Тёплый, успокаивающий свет разлился по комнате. Навия обняла себя за плечи, едва успев приоткрыть губы, чтобы задержать мужчину, но слова застряли в пересохшем горле.       Сон, уже ставший её регулярным ночным кошмаром, кажется, подходил к кульминации. Девушка усмехнулась мысли, что даже хотела бы, чтобы он поскорее приснился ей снова, ведь этот раз наверняка должен стать последним. Нёвиллет произнесет заветное «виновна» и всё. Тогда будет не так страшно. Ведь самое страшное уже свершится, пусть и во сне.       — Решил, что успокаивающий чай будет куда более удачной затеей, — Нёвиллет показался в дверях довольно быстро. Навия так и оставалась сидеть, съёжившись и уставившись в стену.       Когда она перевела взгляд на Нёвиллета, уголки её губ сами собой подались вверх. На его лице отображалось то, чего она так и не увидела в своём сне, как бы сильно ни ждала: искреннее беспокойство. Он действительно был озабочен её состоянием. Почти сразу она заметила поднос, на котором стоял небольшой чайник и всего одна чашка.       — Снова одна чашка? — хрипло спросила Навия, вымученно улыбнувшись.       — Ты же знаешь, я предпочитаю воду любому другому напитку. Но ты не должна под меня подстраиваться и, тем более, чувствовать себя неудобно.       Она молча смотрела на него, подперев подбородок ладонью, пока мужчина наполнял чашку ароматным горячим напитком. Его заботливые, но всё ещё идеально выверенные движения, такой домашний и расслабленный образ — пижама из струящегося щёлка, без лишних деталей, только едва заметная аккуратная золотистая строчка по краю манжет и воротника. На секунду она даже решила, что вот он — сон, а всё что ей виделось несколько минут назад — самая настоящая явь.       Когда её пальцы дотронулись до нагретого фарфора, Нёвиллет уже опустился рядом. На несколько секунд их накрыла тишина, пока Навия делала неторопливый глоток. Присутствие Нёвиллета в этой мягкой тишине комнаты обволакивало её, согревало и успокаивало, так же надёжно, как тёплый чай, медленно растекающийся по её груди.       — Тебя что-то тревожит? — мягко, даже осторожно, спросил мужчина, прижавшись к её плечу чуть крепче.       Навия на секунду закрыла глаза. Ей вспоминался их вечерний разговор, в котором он делился с ней результатами расследования: «их как след простыл», а она изображала участливость и искреннее удивление, изредка касаясь его рукой в знак сочувствия. Когда сама же накануне помогла этот самый след стереть. В горле застыл комок.       — Ты удивишься, — она постаралась сделать свой голос максимально собранным и бодрым, — но я даже не помню, что мне снилось. Так бывает…       — Мне почти никогда не снятся сны. Или я их забываю раньше, чем проснусь, — он задумчиво склонил голову. — Так что в этом мы похожи.       Он замолчал, но на его лице осталась глубокая задумчивость. Его рука медленно поднялась к её лицу, осторожно, будто спрашивая разрешения. Он мягко убрал прядь с её щеки, пальцы на мгновение задержались у виска, тёплые, внимательные.       Навия глядела на него, широко распахнув глаза, следя за его взглядом, пытаясь показать всем своим видом, что всё в порядке, пока внутри всё буквально кричало: пусть он больше ничего не спросит.       — Мне кажется, ты… — начал он почти шёпотом, словно боялся её спугнуть.       Она сглотнула. Так тихо, что он наверняка не заметил бы, если бы не эта тишина, которая из приятно-уютной вдруг стала такой неудобно-звонкой. Казалось, что секунда паузы длилась не меньше минуты, и Навия чувствовала, как становится жарко, как горит её кожа под его пальцами на её щеке.              — …мне кажется, ты врёшь, — закончил он, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика.       Навия замерла. Но совсем не от неожиданности, ведь она давно знала, что Нёвиллет не из тех, кого легко обмануть. Его слова прогремели в её ушах, и она вдруг осознала, насколько устала. Устала от двойной игры. Устала от необходимости держать лицо даже во сне. От бесконечной борьбы с желанием утонуть в его объятиях, ища в них успокоение и поддержку, перестав бояться сболтнуть лишнего.       — Это несправедливо, — она снова попыталась улыбнуться, но губы лишь слегка дрогнули. — Ты только что признался, что не помнишь снов, а уже судишь мои.       Нёвиллет не убрал руку. Его пальцы, тёплые и осторожные, едва касались её кожи.       — Я не о сне, — мягко произнёс он. — Ты до сих пор… выглядишь напуганной… Способны ли сны пугать настолько сильно, если не имеют связи с реальностью? Ты будто ждёшь, что вот-вот произойдет то, чего ты так боишься, но наяву.       Она невольно отвела взгляд, ища за что бы зацепиться, но в полутьме комнаты лишь слабый свет лампы застыл на полу янтарным пятном. И откуда в нём взялась эта проницательность?       «Сбежать!» — мысль вспыхнула, яркая, на секунду ослепившая. «Сейчас же.»       — Ты слишком наблюдателен, — тихо сказала она. — Это профессиональная деформация?       — Возможно, — он наконец отнял руку, но не отстранился. — А возможно, я просто не хочу, чтобы ты боялась, когда ты рядом со мной.       Эти слова задели ее сильнее любых подозрений. Она отвернулась, села на краю кровати, сжав пальцы так, что побелели костяшки.       — А если дело не в страхе? — спросила она, глядя в темноту.       Нёвиллет молчал, и Навия будто бы слышала его дыхание за спиной. Она знала, что он не будет расспрашивать её, давить и требовать правды, если она пожелает не сказать больше ни слова. Однако он всё же терпеливо выжидал, что она продолжит. Она сделала ещё один глоток, и теплый, сладковатый напиток вновь разлился по горлу. Ночью всё ощущалось как-то иначе, нежели в ярких солнечных лучах. И мужчина рядом с ней будто бы не был ни тем судьёй из её сна, ни даже самим собой из реальности — он был ближе, роднее и казался таким далёким от расследований и заговоров. Медленно обернувшись, Навия ожидаемо встретилась взглядом с мужчиной. Так хотелось всё ему рассказать. Прямо сейчас. Всё, абсолютно всё, как есть.       — Наверное, я переживаю из-за расследования, — слова будто сорвались против её воли. Ещё чуть-чуть и она готова была бы во всём признаться, но чаша весов вновь склонилась к уже надоевшей, практически безвкусной лжи.       — Но ты вся дрожишь… — он вдруг мягко коснулся её локтя, из-за чего девушка вздрогнула. — Признаться, впервые вижу тебя такой.       — Какой? — она вдруг посмотрела на него с вызовом.       — Обычно ты куда более уверена в том, что преступник будет найден. Особенно, когда делом занята столь опытная в таких вопросах организация.       Она невольно отстранилась. Пусть и на каких-то пару миллиметров. Его нежные касания жгли стыдом.       Ах, знал бы он, что все как раз-таки наоборот. Именно уверенность в том, что хорошо запрятанное тайное непременно станет явным и заставляло её трепетать в страхе. Она молчала.       — Прости мою настойчивость. — Он отступил, будто вновь вспомнив, что находится не в зале суда, а перед ним не подозреваемый, а напуганная девушка.       Нёвиллет был обеспокоен результатом расследования отнюдь не меньше Навии. В своей собственной системе координат он уже провел параллель между неудачей в этом деле и личным поражением. Но виду он старался не подавать — ни к чему было взваливать на Навию тяжесть ответственности, хватает и того, что он видел сейчас перед собой.       Однако слова извинений ударили её куда сильнее, чем настойчивость, заставив Навию вспыхнуть:       — Почему ты такой?!       — И что же на этот раз со мной не так? — его тон был мягким, даже немного игривым, несмотря на её резкую смену настроения, он надеялся сгладить ситуацию.       — Добрый, — её голос стал едва слышным. — Терпеливый. Понимающий.       Он коснулся её подбородка, вновь заставляя посмотреть на себя.       — Я такой с тобой. Другого отношения к тебе и быть не может.       В груди болезненно сжалось.       — Вот именно, — прошептала она. — Ты видишь во мне кого-то лучше, чем я есть на самом деле.       — Навия…       Она покачала головой.       — Не нужно, пожалуйста. Не смотри на меня так снова.       «Снова?» — Невиллет нахмурился. В голове множились вопросы о причинах её столь переменившихся настроений. Подобные всплески эмоций Навии всегда вводили его в некий ступор, поэтому и на этот раз он сразу же ощутил себя огромным, неуклюжим и неповоротливым, а всё вокруг вдруг обернулось хрупким хрусталем. Одно его неловкое движение — и всё рассыпется.       Он смотрел на неё, как она устало склонила голову, как закрыла лицо руками, будто пытаясь стереть негативные думы. Он ждал. Пропустив несколько тягучих секунд, Навия действительно успокоилась, но её раздражение, растаяв, оставило за собой кое-что похуже. Несмотря на очевидно натянутое спокойствие на её лице, взгляд голубых глаз вновь обратился к нему, так ясно открывая её неутешную печаль. Таким же ясным было и то, что причина того так и не будет озвучена. Хрусталь становился всё тоньше и хрупче, что заставляло Нёвиллета привычно отступить от попыток подобрать правильные слова, когда девушка явно дает понять, что предпочла бы просто сменить тему. И он бы непременно так и сделал. Отступил бы, давая ей пространство, как всегда прежде. Но не дав ей возразить или вновь спрятаться за напускной эмоцией, он порывисто прижал её к себе.       Он чувствовал, как её ладони слабо уперлись в его грудь, в фальшивой попытке высвободиться, на что он лишь сжал ее сильнее, едва сдерживая свои собственные чувства. Сердце начинало бешено стучать, стоило лишь золотой макушке вновь оказаться так близко. Пушистые, выбившиеся из прически пряди щекотали кожу на его груди сквозь расстегнутые пуговицы рубашки. Его руки сами потянулись к её голове, то ли чтобы пригладить мягкие волосы, то ли что бы ласково погладить Навию.       — Нёвиллет… — он слышал, как дрожал её голос.       Он покачал головой в ответ на неозвученное сопротивление, а руки скользнули ниже и уже гладили её по спине и струящимся волосам, утопая в них пальцами. Хотелось укрыть её в своих объятиях, спрятать от всего мира, лишь бы больше не видеть этой боли в её глазах. Хотелось куда больше, чем узнать истинную причину её появления.       Выдохнув ему в грудь, после чего несколько коротких секунд приходя в себя, она всё же мягко отстранилась. Мужчина нехотя отпустил её, внимательно всматриваясь в её лицо. Навия прятала взгляд, но затем вдруг проговорила:       — Я не достойна этого всего, Нёвиллет, — голос звучал неожиданно твердо и уверенно. — Не достойна тебя.       Вероятно, это можно было легко считать за попытку вызвать жалость, за скрытую просьбу утешить её, непременно разубедить в её недостойности. Но для Навии это было лишь правдой, горькой на вкус, но такой необходимой. Это было самое малое откровение из всего того, что она хотела сказать, из того, что должна была ему сказать.       Она не видела его лица, не видела, как сдвинулись его брови, как напряглись скулы. Навия могла лишь ощутить, что его объятия ни на долю не ослабли — она все так же чувствовала крепкое кольцо его рук вокруг своей талии и плечей. Только когда она предприняла повторную попытку освободиться, пусть и всё такую же слабую, Нёвиллет отпустил её. Навия подняла глаза.       Она ожидала вопроса, который всё никак не звучал, и в эти бесконечные секунды тишины, она внезапно для себя осознала — она всё ему расскажет. Прямо сейчас. Она не будет увиливать от ответа, пытаться сменить тему. Нет. Хватит.       Его брови все ещё были сгущены к переносице, делая его лицо ещё более серьезным, взрослым. Он не смотрел на неё свысока, но отчего-то Навия занервничала.       Вдруг пальцы Нёвиллета слегка коснулись ее лица. Девушка вздрогнула — до того это касание было неожиданным. Он больше не носил перчаток, когда они были наедине, и в тот момент она снова на миг задумалась о том, какой приятной была наощупь кожа его пальцев — слегка прохладной, не настолько, чтобы вызвать дискомфорт, но достаточно, чтобы почувствовать контраст с её собственной горячей кожей. Мужчина будто услышал её мысль, и пальцы, вновь едва касаясь, скользнули по шее. Навия застыла, слегка приоткрыв губы. Она следила за его взглядом, который в свою очередь следовал за неторопливыми касаниями рук. Медленно миновав тонкую бретель сорочки, он спустился ниже к её предплечью. Навия невольно выпрямилась, чуть вытянув шею. В голове всё ещё шумело решительное: «Пора!», но тело отказывалось слушаться. Как завороженная, Навия смотрела в глаза Нёвиллета, и понимала, что если сейчас она его не остановит, то едва ли уже сможет вновь найти в себе силы признаться. Слишком много можно найти потенциальных причин этого не делать, слишком мало надежды, что Нёвиллет сможет её принять со всей этой грязной правдой.       Когда тепло его ладони накрыло её пальцы, Навия слегка дернула рукой в попытке мягко высвободиться. Прикосновения Нёвиллета только сбивали её настрой. «Сейчас или никогда!»       — Я должна… — голос прозвучал хрипло и неуверенно. Намного хуже, чем она ожидала.       Но Нёвиллет вдруг крепче сжал её пальцы, что заставило девушку вновь остановиться. Ещё мгновение — и он прильнул губами к её ладони. Один за другим, поцелуи рассыпались по её предплечью и плечу, пока его лицо вдруг не оказалось совсем близко. Горячее дыхание так явно ощутилось на её губах, и Навия невольно их облизнула. Воображение всё ещё рисовало его разочарование от ещё неозвученных слов покаяния, но уже застрявших где-то в горле, поэтому порывистые поцелуи Нёвиллета сбивали с толку. Они были слишком искренними и нежными, чтобы прервать их упоительную череду, и слишком горячими и требовательными, что окончательно путало мысли.       Будто ожидая, что из её уст вот-вот польются речи полного отчаяния, Нёвиллет покачал головой:       — Ты ничего не должна.       Её сердце затрепетало, остановившись в лёгкой дрожи, готовое вот-вот разорваться от таких противоречивых друг другу чувств и от полнейшего бессилия перед совершенно несправедливой ситуацией. Не в силах противостоять нежной требовательности Нёвиллета, она устало прикрыла глаза.       Он вновь поцеловал её дрожащие пальцы, а затем слегка притянул её к себе. Решимость и уверенность рассыпались в прах, стоило ей вновь ощутить его близость и ставший родным запах — тот, что, как оказалось, так легко заставлял её забыть обо всём на свете кроме него. Его сердце билось совсем рядом, грудь вздымалась, и Навия невольно старалась дышать в унисон. Ладони скользнули по шёлку рубашки, неожиданно жадно для неё самой — Нёвиллет был её спасением, даже если он сам и понятия не имел, от чего её спасает. Она прижималась к нему, желая ощутить его ещё ближе, не в силах скрывать свою потребность в нём. Но на этот раз ей не приходилось его ни о чём просить, ему не нужно было больше её подтверждение — стоило ей поднять голову, как голубые глаза выдавали всё. Или почти всё.       Губы слились в поцелуе, вязком и долгом, как если бы он был первым спустя долгое время, как если бы он заменил все неозвученные слова. В какой-то мере, для Навии так оно и было: так и не решившись на признание, она сгорала в этом внезапном порыве близости. И хотя всего минуту назад она боялась не найти в себе сил обо всём рассказать, теперь по-настоящему страшной казалась одна лишь мысль, что он вдруг разомкнет объятья, вытолкнув её из этого нежного омута. Но его руки не отпускали её, а напротив, прижимали к себе крепче. Нёвиллет больше не боялся своей силы, теперь она была призвана показать ей истинные чувства.       Комната постепенно плавилась от накаляющегося желания, и они плавно упали в россыпь мягких подушек. Кажется, он шептал ей что-то, но будь то признания или слова утешения, Навия едва слышала их — кровь шумела в ушах, заглушая даже собственные мысли. Она существовала только в этом поцелуе, находясь уже и не здесь, но всё же рядом с Нёвиллетом — будто их двоих накрыло проливным дождем, мягкая прохлада которого обволакивала, одновременно заглушая все тревоги и будоража нежные чувства. Так всегда ощущались его поцелуи. Как дождь, как волна, как все океаны мира, в один миг обрушившиеся на неё своей первородной мощью.       Его движения оставались нежными, но приобрели требовательность, уверенность, от которой сквозило желанием, от чего Навия готова была обмякнуть в его руках, стоило ему лишь прикоснуться. Ей всегда хотелось, чтобы он показал ей всё это. Но насколько огромным было это желание она осознала лишь сейчас, будучи во власти его откровения.       Он гладил её тело полной ладонью, будто стараясь не пропустить ни миллиметра ее бархатистой кожи, скользя от изгиба к изгибу, поднимая в ней волну мурашек. Сознание стремительно освобождалось от болезненных мыслей, пока затуманенный взгляд цеплялся за дрожащие тени в медовом свете лампы. Нёвиллет будто стирал все её сомнения и страхи своей лаской и горячими прикосновениями, буквально заставляя Навию думать только о нём, видеть только его.       В те минуты ему было абсолютно неважно, что именно так встревожило Навию, но вовсе не из-за безразличия к ней. Всё было куда проще — он считал, что ничто не стоит её переживаний, поэтому не столь важна причина, сколько то, что пока он рядом, ничто не должно её беспокоить. И ему нужно было доказать ей это. А захочет ли она всё рассказать или нет — решать Навии, он примет любое ее решение.       Он прижал её к себе, крепко держа за бедра, пока поцелуи рассыпались по плечам, поднимаясь всё выше к таким желанным губам, по которым он вновь успел соскучиться даже спустя считанные секунды. Ему казалось, нет, он был уверен, что насытиться ими попросту невозможно, и каждое новое касание разжигало всё больший голод.              Навия, утопая в подушках, чувствовала, как в груди заканчивается воздух. Смесь щемящей боли со жгучей страстью выбивала последние остатки собранности. Она спешно нашла его губы, крепко обхватив его лицо, будто все ещё боясь, что он сейчас же исчезнет, растворится в ее грёзах.       — Нёвиллет… — прошептала она, почти не разрывая тягучий, влажный поцелуй.       Её голос, хрипло-дрожащий взрывал сознание, а тело отвечало тугой болью. Он в ответ прижал её к себе сильнее, едва контролируя собственную силу, одновременно желая выплеснуть её и при этом боясь навредить хрупкой девушке под собой. Навия льнула к нему сама, выгибаясь на скользящей простыни, будто в мольбе забрать её без остатка.       Она позволила ему освободить её от остатков одежды, терпеливо выжидая, пока он осмелится сделать это самостоятельно, без её просьбы. Ей хотелось утешения в его чувственных объятиях, хотелось его обнаженной любви к ней, хоть это желание и было эгоистичным в те минуты. Мужчина, наверняка не осознавая и половины всего этого, отдавал ей всё, чего она так жаждала. Он не медлил, не спрашивал, и белье быстро оказалось на полу. Будто он делал это сотни раз. Навия довольно улыбнулась — почти блаженно, томясь в таком мимолетном, но таком бесконечном мгновении ожидания.       Нёвиллет, заметив это, позволил себе в последний раз оторваться от манящих губ и, приподнявшись над Навией, ещё раз посмотреть на неё.       Её щеки пылали, а сбившееся дыхание заставило пухлые губы слегка приоткрыться, хватая горячий воздух. Он невольно сжал губы, опустив глаза чуть ниже — на выточенную грудь, часто вздымающуюся под его ладонями. Когда его пальцы слегка щекотнули её соски, Навия потянулась и распахнула глаза — она глядела на него с вызовом, тем самым дерзким взглядом, который он так любил. В голубых глазах не осталось печали, только желание и любовь, что заставляло его чувствовать себя по-настоящему счастливым. Он знал, что она прочитает в его глазах в ответ — его бесконечную преданность и готовность принять её любой.       Навия вдруг ехидно усмехнулась, стрельнув глазами вниз, напомнив ему о его собственном, разрывающем изнутри желании. Смутившись лишь на мгновение, Нёвиллет рывком подался ей навстречу, позволив их телам слиться в единое целое. Он сцепил их ладони, не позволяя больше ни себе, ни Навии разорвать эту связь.       Едва ли Навия хотела этого. Всё, о чём ей мечталось — чтобы Нёвиллет не останавливался. Каждое его касание, каждый толчок отзывались импульсом по всему телу. Ей одновременно стало и жарко, и холодно, будто внутри разгорался огонь, а снаружи кожу ласкал прохладный ветер. Каждое движение Нёвиллета было глубоким и уверенным, но при этом бесконечно бережным. Он будто пытался обнять её всю целиком: телом, дыханием, взглядом.       Навия выгнулась навстречу, обхватывая его руками за плечи, словно боялась, что даже малейшее расстояние между ними станет невыносимым. Его имя снова и снова срывалось с её губ — тихо, хрипло, словно молитва. А он отвечал ей низким, дрожащим от сдерживаемой страсти голосом, шепча её имя так, словно это было самое священное слово на свете.       Время потеряло смысл. Остались только они, сплетённые в одно целое, дышащие одним ритмом, растворяющиеся друг в друге. Волна за волной накатывало острое, сладкое напряжение, пока мир не сузился до точки их слияния. Навия почувствовала, как внутри неё всё сжимается, дрожит, готовое вот-вот разлететься на тысячи искр.       — Нёвиллет… — выдохнула она в последний раз, и её голос сорвался.       Он прижался лбом к её лбу, не отводя взгляда. В его глазах плескалось столько любви и желания, что у Навии перехватило дыхание. Последний глубокий толчок — и мир взорвался мягким, ослепительным светом. Она выгнулась в его руках, тихо всхлипнув от нахлынувшего удовольствия, а он поймал её губы своим поцелуем, заглушая стон.       Его собственное тело напряглось, задрожало, и он тоже позволил себе сорваться, уткнувшись лицом в её шею. Несколько долгих мгновений они просто лежали, тяжело дыша, всё ещё соединённые. Сердца бились так близко, что казалось, они стучат в унисон. Нёвиллет осторожно перекатился на бок, не отпуская девушку ни на секунду, и притянул к себе, укрывая своим теплом. Его пальцы нежно гладили её по спине, вырисовывая невидимые узоры на влажной коже.       Навия спрятала лицо у него на груди, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Внутри неё всё ещё дрожали отголоски удовольствия, смешанные с тихой, светлой грустью и огромной нежностью.       — Я здесь, — шепнул он ей в макушку, целуя волосы. — Ничего не бойся, что бы ни случилось.       Она только крепче обняла его в ответ, позволяя слезам — теперь не от страха, а от переполнявших чувств — тихо скатиться по щекам. В этот момент ничего больше не существовало. Только он. Только это тёплое, безопасное пространство между его руками, где можно было наконец выдохнуть.       Движение грудной клетки Нёвиллета и ритм сердца прямо у её уха, теперь вновь вернув себе привычный размеренный темп, успокаивали и даже убаюкивали, но Навия точно знала, что не сомкнет больше глаз этой ночью. Ей хотелось, чтобы день начался так — в любви, покое и гармонии, а не в горечи стыда и страха. Нёвиллет и не пытался прервать это сладкое смакование, возможно, решив что девушка провалилась в сон, а может — он и сам задремал. Она провела пальцами по мраморной коже с голубыми вкраплениями, едва касаясь, наблюдая, как под её руками поднимается волна мурашек.       — Знаешь, почему ты — достойнее любого? И во сто крат достойнее меня, если позволишь. Всё-таки он не спал. Её сердце защемило. От легкой дрожащей хрипотцы в его голосе, так внезапно разрезавшего тишину, от слов, которые он произнёс и ещё больше — от тех, которые вот-вот произнесет. Навия почувствовала, как он обнял её крепче, прежде чем продолжить.       — Ты настоящая. Ты живая. И ты заставила и меня почувствовать себя живым. Ты, единственная из всех, дала мне право поверить… поверить, что я могу быть не просто функцией, а… человеком.       Его тон становился сбивчивым, чувственным, от чего Навия замерла в его руках, ловя каждое слово, проникающее в самую глубь её души.       — Впервые за пять сотен лет, Навия, я ощутил себя человеком. И это со мной сделала ты. Ты открыла во мне то, чего я даже сам не предполагал в себе найти. Я, уверенный, что знаю обо всём на свете лучше других, и тем более куда лучше юной особы, которая совершенно не знает, как следует себя вести в зале суда.       Он усмехнулся, так тепло и искренне, что могло показаться, что он даже любит эти воспоминания.       — Прошу, не вини себя за то, что ты не идеальна. Для меня ты совершенна. И это мне следует задаваться вопросом, почему ты вдруг решила подарить своё сердце такому как я. И… Навия, я понимаю, что человеческая жизнь коротка… И я не имею права просить тебя об этом, но… прошу, останься со мной так долго, сколько только сможешь.       Навия не была в силах что-либо ответить. Слова застряли в горле вместе с потоком горячих соленых слёз. Она поднялась и резко прильнула к нему губами, вкладывая в этот поцелуй и нужный ему ответ, и обещание, и бесконечную благодарность. Её пальцы обхватили его лицо, и, углубив поцелуй, Навия прижалась к Нёвиллету, вдавливая его в подушку. «Бедный мой Нёвиллет, если бы ты знал…»       Она целовала его горячо и отчаянно, будто в последний раз, так долго, пока вкус его губ не смешался с солёной примесью её слез. И всё, о чем она мечтала в ту минуту, — поскорее покончить с порочащими её связями, поскорее по-настоящему стать достойной всех этих слов.       Они провели так еще с четверть часа — в тишине и ласковой неге, каждый в своих мыслях, но одновременно являясь куда более близкими друг другу, чем если бы заполнили тишину разговорами, и вообще чем когда бы то ни было.       — Пять сотен лет, значит? — Навия хитро усмехнулась Нёвиллету, лежа на спине и закинув ноги на изголовье кровати.       — Тебя это пугает? — мужчина перехватил ее колени. — Я действительно не молод, это правда.       Навия засмеялась, когда его пальцы щекотнули её кожу.       — Меня мало что пугает, если ты ещё не знаешь.       Она на секунду вспомнила события сна. В нём оставалось, возможно, единственное на текущий момент, что девушку по-настоящему пугало. Но думать об этом вновь после всего того, что сказал ей Нёвиллет было бы настоящим кощунством.       — Да, признаться, я ожидал несколько другой реакции, когда готовился сказать тебе о том, кем являюсь по своей сути.       Он продолжал задумчиво поглаживать её колени, как вдруг ощутил мелкие бугорки на её коже. Взгляд мужчины устремился на её колени: покрытые мелкими ссадинами и шрамиками, которым было уже много лет. Первым желанием было импульсивно закрыться одеялом, но она ответила на немой вопрос, видя его беспокойство:       — Я в детстве была хулиганкой. Как ни старался отец уследить за мной, то сам, то посылая своих помощников, я всегда была на шаг впереди, — она усмехнулась, — конечно, я знаю, это некрасиво и неподобающе для леди… Но я не жалею ни об одном из этих памятных пятнышек. Их легко можно скрыть под длинным платьем или чулками, а вот воспоминания останутся со мной навсегда. Например, этот, — она вытянула одну ногу вверх и указала на кругленький шрам, — помню, как мы с ребятами из Флёв-Сандр лазили воровать пузырины. Они все дали дёру, как только услышали шаги хозяина поместья, а я так и осталась на дереве с целой корзиной фруктов. Ха-ха, пока убегала, растянулась прямо на бетонной дорожке, так мне хотелось унести побольше и показать всем, какая я сорви голова. Сколько же крови было!       Во взгляде ясных голубых глаз отразились эмоции той самой маленькой девочки, со всей её любознательностью и наивностью:       — Надеюсь, срок давности моего преступления уже прошёл, а то было бы опрометчивым рассказывать об этом Верховному судье вот так… — она театрально закрыла рот ладонью.       — Хм-м, кажется, я припоминаю многочисленные жалобы на мелких воришек от одного почтенного месье. У него как раз был сад пузыринов.       Нёвиллет прищурился, что заставило улыбку Навии ненадолго слететь с её губ. Однако — всего на мгновение, после чего они оба засмеялись.       — А ты помнишь, каким ты был, когда был ребёнком? Или прошло сли-и-шком много лет?       — Не уверен, что у меня вообще было детство в том привычном для тебя и для всех людей смысле… Мои воспоминания до того как я занял пост юдекса Фонтейна довольно расплывчаты и больше походят на нечто ассоциативное. Возможно, прозвучит странно, но я помню, как оглушаются звуки под водой, как смягчается свет от полуденного солнца, и ощущения… как вода обтекает моё тело… Прости, это вряд ли то, что ты хотела услышать.       — Полагаю, ты любил плавать, — она задумчиво улыбнулась, представляя всё то, что он только что озвучил. — Мне прямо так и захотелось искупаться вместе с тобой. Если согласишься, я, обещаю, научу тебя нырять с разбега!       Нёвиллет поднял брови. Искупаться? Как обычный человек, как мальчишка, которого никогда не существовало.       Он по смотрел на неё — растрёпанную, счастливую, живую — и внутри него медленно, почти болезненно, раскрывалась какая-то давно запертая дверь. С ней всё было впервые. Первый раз, когда он позволил себе засмеяться по-настоящему. Первый раз, когда он проснулся с кем-то в одной постели и не захотел вставать. Первый раз, когда он познакомил кого-то с мелюзинами. Первый раз, когда он отплясывал в подпольном баре с простыми работягами. Первый раз, когда ему захотелось бросить всё и просто… быть.       И вот теперь снова. Такое вроде бы совсем простое предложение было одновременно пугающим и невероятно сладким. Он, Верховный Судья Фонтейна, дракон, чьё имя заставляло дрожать целые залы, он будет плескаться в море, как ребёнок, потому что она так захотела. И он уже знал, что согласится. Потому что с ней он учился быть не только справедливым. Он учился быть человеком.       Нёвиллет мягко притянул её ближе, поцеловал в макушку и тихо, почти шёпотом, ответил:       — Хорошо. Научите меня нырять с разбега, мадемуазель Навия.