Где гифы спят

             Примерно в семь утра по местному времени дорожные повозки Гильдии, обмакивая свои скрипучие колёса в лужи, покинули мирно спящий город. Кто-то из учёных ещё дремал и подобно метроному покачивался от тряски, а вот проводники ворчали себе под нос — мол, надо ж было в такую рань и в такую погоду совершать столь нелёгкую вылазку в болотную глушь.       — Мы всё предусмотрели, — с закрытыми глазами отрезал Ким Сынмин, всё-таки услышав их бормотания. Те, мгновения назад уверенные в том, что в повозке все спят и их никто не слышит, тут же вытянулись по струнке. — Уже некогда ждать засухи. И так больше года ждали.       — Ох, и гу́бите вы с-себя, гос-сподин, — вздохнув, прошепелявил один из проводников, живущий недалеко от Шепчущих болот и вызвавшийся помочь в дороге. — Туманно шибко нынче, далеко вам не пройти. Вы лишь запас-сы свои ис-стратите да обратно поедете.       — Мы всё предусмотрели, — уже с напором повторил Сынмин. Мужику пришлось лишь махнуть рукой и отвернуться.       Минхо же всю дорогу не спал. Сидя в другой повозке в компании Ян Чонина, он всматривался в редеющие с каждым получасом дома, а затем в высокие деревья, потихоньку сбрасывающие листву. Сердце чуяло приближение той самой дороги, в которой отцу когда-то было неспокойно. Отчего — Минхо так и не смог узнать, поэтому сейчас он напрягся: не было ясности, к чему стоит быть готовым. Возможно, не только ему.       — Умиротворённо едем, — словно издеваясь, произнёс дядя и потянулся. — До упоения!       — Но ещё не доехали, — повернувшись к нему, ответил Минхо с тревогой в глазах. — Вы же помните, как отцу здесь было тяжко.       — А как такое не помнить! — профессора, казалось, забавляло беспокойство парня.       — Тогда в чём кроется причина?! Почему он был сам не свой? — выпалил Минхо, привстав. Повозка сделала поворот — он тут же потерял равновесие и поспешил сесть обратно. Ян Чонин позволил себе слабо усмехнуться.       — Раньше времени не заботь себя выдумками, — тут же серьёзно сказал он, — ибо Дэхо постоянно от этого страдал. Точного ответа на твой вопрос я не знаю. Но более чем уверен — твой отец просто в очередной раз испугался своих же мыслей.       Минхо отвёл взгляд. Может, дядя прав: тот наблюдал за тревогами отца уже в сознательном возрасте, в отличие от впечатлительного ребёнка. У него больше веских обоснований утверждать, что это было не что иное, как излишние переживания, вызванные постоянным стрессом.       По затылку пробежали мурашки. Минхо дёрнулся, устремился вдаль — всё вокруг поплыло, но через секунду стало прежним.       — Вздремни, — заметив это, посоветовал профессор. — Едем медленно. Минхо, чувствуя, что вряд ли сейчас сможет уснуть, всё же перечить не стал и полностью прилёг на сиденье, оставив ноги на полу. В ушах начало звенеть.       Ехали и правда медленно; от мерного постукивания колёс становилось уже тошно. Как бы сильно Минхо ни прижимал ладони к ушам, звон не прекращался. Он приподнялся и увидел, как за окном лес сгущался. Во рту появился сладкий привкус.       — Как резко болота дают о себе знать, — вытирая испарину со лба, задумчиво произнёс профессор.       — Дядя, — начал было Минхо, но тут повозка сильно дёрнулась и встала. Мужчины едва удержались на местах.       Снаружи послышались взволнованные голоса. Минхо и Чонин выглянули в окно — дорогу перекрывала стена неизвестного кустарника с чёрными листьями. Проводники уже слезли с козлов повозки и стояли, переминаясь с ноги на ногу и нерешительно почёсывая свои затылки.       Ким Сынмин выскочил из повозки, хлопнув дверцей, и, бросив беглый взгляд на кусты, громко заявил:       — Sambucus nigra. Она же бузина чёрная. Вокруг хвойные леса, её заросли здесь вполне себе обоснованы. — Он посмотрел на растерянных проводников и продолжил низким голосом: — Топоры в руки и расчищайте. Это всего лишь кусты.       Через пару мгновений вооружённые работники продвинулись ближе к бузине. Но стоило им занести топоры перед ударом, как ветки кустарников зашевелились и отпрянули в сторону, словно не желая быть разрубленными. Старые члены Гильдии лишь смотрели и тревожно перешёптывались.       — Это не бузина, — сказал Ян Чонин. Они с Минхо остались сидеть в повозке. — Хоть и похоже на неё.       — Но что это тогда? — спросил парень.       — Не знаю. Отсюда не разглядеть.       — Так подойдём поближе?       — Не горю желанием, друг мой, науки ради прыгать под нагретые топоры.       Проводники, они же добровольцы, помогающие Гильдии в сопровождении, были люди простые, местами недалёкие. Да и в болотах они не сильно разбирались — знали лишь, куда ступать точно не стоит. Местная флора их не интересовала: к чему это, раз уж почва не плодородна? Оттого при виде таких «живых» кустов они растерялись ещё пуще, чем и вовсе раздосадовали Сынмина.       — Суеверные дикари, — с презрением прошипел тот и, выхватив у одного топор, сам шагнул в гущу чёрных зарослей — те задребезжали, взвыл ветер. И в этот же момент Минхо вздрогнул, почувствовав сильный укол в области виска. Ахнув, он сполз вниз — Чонин тут же наклонился за ним, схватив его за плечи.       — Что с тобой? — спросил он, но вместо ответа Минхо открыл дверь повозки и выскочил из неё в сторону треклятых кустов.       — Стой, остановись! — едва дыша, пытался кричать он, но было уже поздно: Сынмин, не тратя время, размахнулся и вонзил лезвие в стебли. Тут же из срезов брызнула густая чёрная жидкость, пахнущая металлом. Раздался возмущённый гул. Минхо скорчился и, упав на четвереньки и широко распахнув глаза, стал жадно глотать воздух. Подоспел профессор; присев напротив, он заставил парня посмотреть на него — лицо того покраснело, вены взбухли, глаза залились слезами... И ни намёка на здравомыслие и способность хоть что-то сказать.       — Боже милостивый, — единственное, что смог пробормотать Чонин, прежде чем прижать дрожащего Минхо к себе.       Сынмин, быстро оправившись от шока, вытер брызги с лица и осмотрелся: подлесок ахал и стонал, словно от боли. Стволы деревьев, будто полые, трещали от свистящего ветра.       — Любопытно, — устало произнёс он, глядя на топор, залитый «кровью». — Сложное… химическое соединение… Очень любопытно.       И он резко нанёс ещё один удар, уже не боясь новых брызг; через пару мгновений другие осмелели и, покрепче взяв в руки топоры, нырнули в заросли. Всё это время Минхо изредка подрагивал и задыхался в своей же слюне, словно после истерики. Он чувствовал, будто рубят не стебли, а его самого. Дядя Чонин всё-таки не был прав: не мыслей своих боялся отец, а чего-то другого, чего-то пострашнее.       По ощущениям прошла вечность. Чонин и не заметил, когда Минхо, обессилев, потерял сознание и перестал дрожать в его объятиях. Некоторые из Гильдии, что стояли рядом, помогли Чонину уложить Минхо в повозку, попутно поговаривая, что этот мальчуган совсем уж нежный, раз при виде дюжины топоров оказался настолько шокирован. Ян Чонин предпочёл промолчать.       С хлюпающим звуком пали последние чёрные стебли, наступила тишина. Сынмин, стоя по щиколотку в тёмной каше и тяжело дыша, стал всматриваться в старых профессоров, у которых хватило наглости остаться в стороне и даже ради приличия не предложить помощь. Но того самого в толпе не было.       — Господин Ян! — резко выкрикнул он, заставив ветки деревьев содрогнуться. — Пора бы вам ненадолго оставить своего протеже и снизойти к нам. Или вы хотите бросить сие аномальное чудо здесь?       Рядом с выдающимся ботаником неподвижно лежал сын Ли Дэхо — мальчик с бледным лицом и намокшими волосами, но без ярких перспектив и шансов на работу в научном обществе. Сквозь окно прорезался слабый луч света, неспособный помешать спокойному сну Минхо, но будто дающий надежду на признание в дальнейшем. Чонин себя идиотом пока не считал — значит, его вера в талант парня должна жить.       Кинув последний взгляд на спящего Минхо, профессор неспешно покинул повозку и двинулся вперёд.       — Ну же, обрадуйте меня, — широко улыбаясь, протянул он. Его тон снова стал задорным, как и полчаса назад. — Неужто посреди всей этой массы найдётся нечто подходящее для образцов?       — Об этом не беспокойтесь, профессор, — такой же широкой улыбкой ответил Сынмин. — Здесь ещё можно найти аккуратную веточку. Позвольте…       Минхо проснулся, казалось, к обеду — в палатке и в одиночестве. Внутри было тошно да гадко, как от переизбытка хмеля. Послышался шум снаружи — стало ясно, что группа прибыла на первую точку и разбила лагерь. Потерев лицо ладонями, Минхо выглянул из тёмного полотна палатки и зажмурился от света — его встретила та самая поляна с чёрной травой, напугавшая его с отцом двадцать лет назад. Сердце пропустило удар.       Люди уже разожгли костёр. Белый, неподвижный, беззвучный, как и тогда. Вокруг висел туман, но блеклый солнечный круг всё же слегка прорывался сквозь пелену облаков. Минхо про себя заметил, каким уютным и родным кажется это место при дневном свете, пусть и неярком. Почему же ему кажется, что он прибыл домой?..       Минхо вышел из палатки и опустил взгляд на чёрную траву у его ног. Та шевелилась, но не от ветра — она расступалась под его сапогами, подпуская к ним одну маленькую белую ниточку. Она, такая хрупкая, неторопливо двигалась к Минхо. И не угрожала, а словно желала поприветствовать старого друга. Внутри разожглось странное тепло, а тошнота отступила. И появилось необъяснимое рвение к ниточке, пробудился родительский инстинкт, желание защитить. Прикоснуться…       — О, Минхо, ты пришёл в себя! — дядя Чонин вернул парня в реальность. Тот выпрямился и вновь осмотрелся, но уже трезвым взглядом — поляна за годы почти не изменилась. Все палатки уже поставлены, собран стол, лошади сыты, Ким Сынмин переоделся.       — Многое успели сделать? — спросил Минхо то ли с искренним интересом, то ли с издёвкой — сам понять не мог. Вместе с профессором они неторопливо двинулись в сторону стола.       — Только расположиться, — без промедления ответил Чонин. — Думаем, в каком направлении стоит двигаться завтра поутру.       — Завтра? — Минхо остановился. — Почему не сегодня? Сколько времени прошло?       — Многовато. Ким Сынмин говорит, что та бузина испортила все планы. Минхо усмехнулся:       — Которая совсем не бузина?       — Собирая образцы веток и сока, я оказался… удивлён, — задумчиво глядя в сторону, профессор слегка улыбнулся. — Теперь мне страшно и представить, какая кладезь неизведанных растений спрятана в этих болотах.       Подойдя к столу, Минхо увидел на ней всю ту же карту болот, которую предстояло довести до конца. Сынмин, закатав по локоть рукава чистой рубашки, опирался ладонями о край стола и, нахмурившись, всматривался в чертежи словно впервые. Возможно, он не хотел одаривать Ли Минхо своим вниманием.       — Господин Ким, — робко начал всё-таки тот, — почему вы не хотите отправляться сегодня?       — Потому что мы полдня потратили на эту чёрную дрянь, — с рыком выпалил Сынмин, не отрываясь от карты — он её уже прожигал взглядом, словно та в чём-то провинилась. — Разве господин Ян не рассказал вам о том, что после первого случая с зарослями мы наткнулись ещё на три подобные стены, сквозь которые пришлось прорубаться?!       Минхо посмотрел на дядю Чонина — тот лишь развёл руками, мол, не успел рассказать обо всём, виноват.       — Светового дня осталось мало, солнце здесь врёт.       — Что значит врёт? — удивился Минхо.       — Вдобавок, — игнорируя вопрос, продолжил Сынмин уже тише, — я перестал понимать карту. Она будто уже не актуальна. Если не считать место лагеря, всё вокруг устроено не так, как указано здесь. Мы вообще находимся в западной части болот, хотя на карте это север.       Было заметно, как Сынмин был запутан. А неизвестность всегда гневила его.       — Минхо, позволь взглянуть на твои часы, — внезапно попросил Ян Чонин. Парень достал их из внутреннего кармана и вручил профессору. Тот мельком взглянул на циферблат и с досадой прошептал:       — И у тебя неправильно.       — Здесь гораздо больше аномалий, чем мы ожидали, — начал пояснять Сынмин, наконец-то взглянув на Минхо. — У всех часы показывают разное время и даже идут с разной скоростью. Стрелки компасов нестабильны. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему сегодня мы остаёмся здесь и дальше этой поляны нос не суём.       Слова Сынмина повисли в воздухе: Ян Чонин, ничего не сказав, сорвался с места и стремительно направился к группе проводников. Те, казалось, подозвали его к себе.       — Вам стало лучше? — вдруг поинтересовался Сынмин, как только молодые парни остались вдвоём. — Я подозреваю, что ваше самочувствие связано непосредственно со всей чертовщиной, что происходит здесь.       Каждое предложение из уст Сынмина звучало резко, будто тот атаковал, и не словами, а остро заточенными ножами. Взгляд у него был твёрдый, пронзительный, словно он был учителем, отчитывающим ученика за мелочный проступок...       — Благодарю за беспокойство, господин Ким, — осторожно ответил Минхо глядя на дядю Чонина, который был совсем уже далеко, чтобы помочь, — всё в порядке. И спасибо за развёрнутые ответы. Мне необходимо знать многое, чтобы быть полезным.       ...И как бы он ни старался избежать усугубления настроения Сынмина, у Минхо не вышло: на мину он всё же наступил.       — О, вы ещё окажетесь полезным, не сомневайтесь, — эмоционально произнёс Сынмин, чем ввёл Минхо в привычный ступор. — Поверьте, ни одному человеку здесь не хочется теряться и терять кого-либо из Гильдии. Тем более вас, сына величайшего Ли Дэхо! Иначе многие воспримут эту трагедию как недобрый знак и родовое проклятье.       Что-то внутри Минхо переменилось: растеклась по груди жгучая желчь, по телу пробежал ток. Возник справедливый вопрос: а почему, чёрт возьми, он должен терпеть всё это? Слабо, чтобы не привлечь внимания других, он стукнул по столу и придвинулся к Сынмину ближе.       — Попрошу вас больше не упоминать моего отца, особенно то, что с ним случилось.       Сынмин не отпрянул — лишь смелее взглянул Минхо в глаза и вздёрнул подбородок.       — Ох, прошу прощения. Не знал, что перед тем, как сказать правду, нужно вызволить специальное разрешение на это.       — Правду?!       — Правду, Минхо. Правда о том, что именно случилось. Ты сам-то об этом знаешь?!       Впервые Сынмин обратился к Минхо подобным образом, без излишней фамильярности. Тот, схватив его за воротник, решил ответить тем же:       — Слушай меня внимательно…       — Нет, это ты слушай меня внимательно! — Сынмин начал звереть, но высвобождаться не стал, лишь сильнее размахивать руками в порывах гнева. — Мне нет дела до того, чем именно ты хочешь здесь заниматься — помогать общему делу или бесцельно искать своего отца. Или даже то, что от него осталось! Но помни лишь одно: тогда он был один и никого за собой не тащил. Его безрассудство стоило ему жизни. Но твоё — будет стоить жизни всем нам!       Минхо, поджав губы, ослабил хватку — Сынмин тут же поправил воротник.       — Если хочешь быть достойным наследником Гильдии Последнего Рубежа, — тихо, но всё так же резко проговорил Сынмин, ткнув Минхо в грудь, — то начни трудиться. Двигайся дальше. Не говори, что хочешь быть полезным, просто будь полезным.       — Странно слышать эти речи от того, кто намеренно начинал собрания без меня, — тут же заметил Минхо. С этого момента их разговор стал напоминать шахматную партию.       — Собрания начинаются по расписанию, — холодно отрезал Сынмин. — об изменениях в котором, видимо, не все хотят знать… Впрочем, относись к этому как угодно: возможно, я не хочу тебя видеть, а может, я тебе просто дал шанс не участвовать в экспедиции. Думал, хватит ума остаться в городе и не повторять судьбу отца. Репутация Гильдии уже подкошена, не смей же всё усугублять.       Сынмин заметно напрягся, приготовившись к тому, что Минхо может ударить. Но о словах своих он не жалел: он элементарно устал замалчивать своё презрение к жалкому Ли Минхо, который всегда прикрывался заслугами отца, а сам из себя мало что представлял. Хотя всё-таки Сынмин мог признаться самому себе, что видел в Минхо призрачный потенциал. Но ничего больше.       Минхо тем временем стоял словно уже побитый: господин Ким поставил ему мат довольно быстро и бепощадно. Правда острым ножом вонзилась под рёбра, лишив дара речи. И Сынмин будто понял это:       — Считайте, господин Ли, это прекрасный шанс для вас отдохнуть и набраться сил перед кропотливой работой. Отдыхайте.       С этими словами он, слегка взъерошенный, хлопнул Минхо по плечу и ушёл в свою палатку. Мир вокруг, до этого тонувший в звенящей тишине, сразу же наполнился различными звуками: редким чириканьем птиц средь веток, разговорами профессоров-бездельников, звоном посуды и шелестом бумаг. И лишь внутри у парней всё кричало и визжало: у одного — от ярости, у другого — от унижения и безысходности.       Не суждено было внутренней буре вырваться наружу — пусть даже молодые учёные того пока не знали. Ураганы бушевали безо всякой надежды высвободиться из плотно закупоренных правилами этикета сосудов. Но уже был слышен слабый треск стенок этих сосудов, что вот-вот — и взорвутся, разобьются юные дарования, погрязнут во грехе гнева, поубивают друг друга. Ведь среди этого молчаливого крика и порождается железная решимость.       В палатке Минхо пытался заглушить свой внутренний крик — тот стал вырываться через горькие слёзы. Вся мягкость и осторожность в нём испарилась, осталась лишь нетленная обида, дарующая силы на пока ещё призрачное возмездие. Минхо всхлипывал, впечатавшись в тонкое одеяло, что взъерошило его слегка намокшие волосы, и попутно давал себе обещание больше никогда не плакать. Пусть даже внутри него всё было уже излишне сыро, как на грибной опушке.       Сынмин же старался отвлечься, интересуясь настроениями профессоров и приготовлением обеда. Но тяжесть (хотя ему казалось, что он, высказавшись, почувствует долгожданное облегчение) от разговора (так ли это стоило называть?) с Минхо тягучей субстанцией обволакивала его и парализовала, мешая двигаться. Обуза-Минхо, паразит Гильдии, ядовитая опухоль… Сынмин всем нутром чувствовал, что сын основателя совсем скоро навлечёт беду, не позволив экспедиции — столь дорогой и лично для Сынмина, и материально для всех — завершиться успешно. И без того спёртый воздух становился совсем гадким, делая пребывание на поляне невыносимым.       Тем временем остальные в группе продолжали болтать, беззаботно постукивая ложками, мисками да кружками. Все они — ботаник Ян Чонин, миколог Чхве Сан, почвовед Ким Югём, химик Ким Хёджон, географ Ю Хамин, археолог Дун Сычен, историки Бан Шихёк и Пак Джинён, генетик Чон Хосок, вдобавок помощники и, возможно, будущие члены Гильдии в лице трёх подростков и, собственно, четверо проводников — будто не беспокоились вовсе. Но так лишь казалось. Переживал каждый — может, больше за свою шкуру, нежели за что-либо ещё, но из рамок приличия не высовывался никто. Натянув маску доброжелательности и вовлечённости в дело, они стояли за одним столом, беседовали и звенели посудой, а воздух с каждой секундой становился всё гуще и гуще, но не от болотных паров, а от нарастающего клубка недосказанности и подозрений. Не успела экспедиция толком начаться, как её равновесие оказалось нарушено, а успех её ныне поставлен на другую карту — карту более опасной игры, чем любое столкновение с дикой и неизвестной природой.       Ночь окутала лагерь холодным бархатом, в котором тут же поникли все звуки, издаваемые профессорами и проводниками. В мирном беззвучии уснули все. Все, кроме Минхо и Сынмина, для которых драгоценная тишина так и не наступила.       Тени на лице геолога слегка подрагивали от керосиновой лампы. Он сидел в своей палатке, окружённый картами, записями, книгами, обхватив руками колени. К такому количеству вопросов он не был готов. Почему трава здесь чёрная, да ещё такая живая? Почему пламя, наоборот, такое белое, но пугающе неподвижное? Что с магнитными полями в этой глуши? О чём бы Сынмин ни подумал, он тут же натыкался на тупик без единой возможности продолжить рассуждения и всё же найти логичное обоснование всему этому. Это и сводило его с ума.       Минхо же терял рассудок от посторонних звуков из ниоткуда. После такого тяжёлого дня сон предательски не шёл. Устав ворочаться в палатке да закрывать уши, он достал из сумки дневник отца и выполз наружу. Руки тут же ощутили влагу чёрной травы. Белый костёр ещё не был потушен, чем и обрадовал парня: он присел рядом и открыл страницы. Света для комфортного чтения записей всё же не хватало; многие слова читались с трудом. Минхо заметил, как в палатке Сынмина ещё горела лампа и шевелились тени. Возникла странная мысль заглянуть к нему с просьбой поделиться светом, но парень тут же нахмурился — нет, никаких попыток наладить контакт. Он бы не стал пробовать и раньше, что уж сейчас.       — ЛИ-И МИНХО!       Парень дёрнулся от резкого вопля из чащи. Это было громко, с безумием в голосе. Минхо в панике обернулся вокруг — кто-то из Гильдии в одиночку ушёл из поляны? Но голос был слишком странным для среднестатистического учёного. Скорее, голос принадлежал деревенскому дурачку, который упал в грязь и сильно расстроился из-за этого.       — МИНХО?       И снова крик. Но на этот раз другой, словно уточняющий, не ушёл ли Минхо куда-либо. Дрожь прошла по всему телу; Минхо закрыл дневник и двинулся в сторону своей палатки. Довольно на сегодня впечатлений, настрадался.       — Куда же ты уходишь?! — с издёвкой раздалось откуда-то ещё ближе. Минхо ускорился, но у самой палатки замер. Голосов теперь стало больше, и все подползали к нему с разных сторон. Он упал на колени, закрыв голову руками — и услышал шёпот из-под недр земли. Отовсюду доносилось его имя — медленно, но с напором.       — Минхо, Минхо, Минхо, Минхо, Минхо, Минхо, Минхо, Минхо…       Дневник на его коленях импульсом напомнил парню о том самом наставлении, которое он не понимал на протяжении целых двадцать лет: бежать, если трава зашепчет его имя. Ни его палатка уже не казалась безопасной, ни чья-либо другая.       И он, схватив дневник покрепче, поднялся на ноги и побежал. Сначала, как казалось, в сторону, откуда они приехали. Но совсем скоро Минхо сквозь пелену страха осознал, что не узнаёт местность. А шёпот превратился в звенящий гул, от которого самому Минхо хотелось кричать что есть мочи. Он бежал, не жалея ног, что спотыкались об каждый камень и корень, не жалея лица, по которому хлестали ветки, он бежал от звука, но звук уже был повсюду: под каждым камнем, под каждым корнем, обмотанный на каждой ветке.       Минхо остановился и выдохнул. Вместо широкой тропы, по которой утром тянулись повозки Гильдии, перед ним растянулся кривой частокол еле живых деревьев, обтянутых белым бархатом мицелия. Грудь парня вздымалась к небу, выдохи были судорожными, глаза бегали от места к месту, а шея не успевала за ними поворачиваться. Ладони, держащие дневник, вспотели. Во рту появился уже знакомый приторный привкус.       Отец сказал ему бежать, а куда именно — приходилось решать самому.       Впереди мелькнул огонёк. Минхо обрадовался: это фонарь, его уже ищут.       — Я здесь! — прокричал он и, размахивая руками, с новыми силами бросился навстречу. Но огонёк не приближался, лишь слабо мерцал посреди враждебной и густой тьмы. Минхо не заметил, как угодил в болотную грязь — заветный огонёк, подаривший надежду, оказался блуждающим. Известное науке явление, хоть и довольно загадочное.       Минхо отошёл от болота и с ужасом всмотрелся в него. Вокруг равнодушно порхал десяток болотных огоньков. На какое-то мгновение шёпот прекратился. Возможно, Минхо просто устал его слушать. Развернувшись, он поплёл в другую сторону. Ночной холод резко вонзился в него, сковывая движения ещё больше.       Он шёл меж деревьев, боясь смотреть куда-либо и оттого уткнув свой взор в корешок отцовского дневника. Ноги подкашивались, голова кружилась. Внезапно земля ушла из-под ног; Минхо кубарем полетел по небольшому сыпучему склону, ударяясь о камни, и вскоре рухнул на ровную, утоптанную землю. Воздух вырвался из лёгких с болезненным хрипом; Минхо поддался кашлю, но подняться так и не смог. Дневник выпал из рук ещё во время падения и пропал из виду.       Из-за пасмурной погоды звёзд не было видно, чему Минхо не был рад. Но зато единственное, что он слышал, был стук его же сердца. Тело ныло и ахало от сильной боли, но его это не тревожило. Он всё ещё был жив.       Вдруг перед его глазами, устремившимся в чёрное небесное полотно, оказался силуэт человека. Минхо вздрогнул и хотел было отскочить, но тщетно. Силуэт стал приобретать черты — мужчина средних лет в лохмотьях всматривался в парня, словно пытался понять, знакомы они или нет.       — Живой, — отчеканил он куда-то в сторону, куда Минхо не смог посмотреть. — Чем его?..       — Палками да ногами!       — А топор надёжнее будет и быстрее!       Минхо ужаснулся и задёргался ещё больше. Всеми силами он пытался цепляться за мёрзлую землю, но далеко отползти ему не удалось, лишь руки испачкал. В отчаянии он стал мотать головой, насколько та позволяла, и плакать, пока остальные, склонившись над ним, смеялись.       — Что здесь происходит? — раздался умиротворённый низкий голос, после которого всё вокруг стихло. Над Минхо теперь склонился такой же молодой, как и он сам, парень, но одетый получше. И в его глазах едва мелькнуло удивление, но вид оставался невозмутимым — лишь уголки губ растянулись в слабой, неестественной улыбке.       — Ты вернулся, — блаженно произнёс он и протянул руку, чтобы бережно убрать слипшуюся от пота и слёз прядь со лба Минхо. Прикосновение было ледяным. От этих слов по спине Минхо пробежала волна дрожи, но почему-то где-то в глубине чувствовалась радость, будто он и вправду вернулся домой.       — Всё хорошо, мы тебя ждали, — тихий голос незнакомого парня убаюкивал.       За его спиной кто-то кашлянул:       — Так что делаем, Джисон?       Парень по имени Джисон медленно обвёл взглядом всю толпу, и тут же Минхо услышал отступающие назад шаги, словно все собравшиеся в страхе отошли и замолчали.       — Заботимся. Это наш долгожданный Спаситель. Отведите в мою хижину.       Раздался удивлённый гомон. Минхо почувствовал, как его взяли на руки, тело пронзила острая боль. Каждый вдох давался с трудом, и мир перед глазами постепенно стал расплываться, оставив лишь силуэт Джисона — спокойный островок в бушующем море непрекращающихся кошмаров.