Где гифы спят

      Сомкнулось огненное кольцо. Вороны встрепенулись и взлетели ввысь, качнув еловые ветки. В кожу вонзилась прохлада сумерек. Загадочная фигура в плаще держала факел в руках и завороженно смотрела на пламя...       Резкий звон будильника вырвал Минхо из полудрёмы. Он шлёпнул по колоколу, но слишком сильно — звук будто бы только усилился. Вспомнив отцовские инструкции, дрожащими пальцами отодвинул рычажок. Тишина.       Его отец подарил этот редкий механизм перед своей последней и роковой экспедицией. «Не ставь у изголовья — оглохнешь», — предупреждал он. Тем не менее, этому назойливому звону приходилось доверять больше, чем собственному мочевому пузырю.       Минхо подошёл к окну. Пасмурное осеннее утро. Над зданием Гильдии Последнего Рубежа, стоявшим вдалеке, уже собирались тяжёлые облака, обещающие дождь. Подул ветер — идущая по мостовой девушка схватилась за свою шляпку, чтобы та не улетела. «Не к добру», — уже мелькнуло у парня, но сегодня было не до суеверий — на собрании должны были назначить дату экспедиции.       Минхо было уже двадцать пять. Казалось бы, целая жизнь амбиций, знаний, путешествий — и всё это лишь сноска в отцовской биографии. В обществе выдающихся картографов, геологов, археологов и прочих «гуляющих бездельников» никто не интересовался парнем. Всем хватало одного факта: Ли Минхо — сын основателя клуба Ли Дэхо, который сам в шутку обзывал всех членов «гуляющими бездельниками» и без которого собрания стали более утомительными.       Отец пропал год назад. Он не вернулся с одиночного похода, от которого Минхо пытался его отговорить. Никогда до этого отец не отправлялся куда-то абсолютно один. Но что именно с ним произошло, так и осталось загадкой. В клубе лишь сухо выразили соболезнования — сын великого путешественника, который и так всегда был лишь в тени отца, и вовсе стал невидимым.       Минхо умылся ледяной водой, будто пытаясь смыть с себя ночные кошмары. Неспешно натянул на себя кремовую рубашку, коричневые брюки, тёмно-зелёный сюртук — а вот пятна от травы на жилете так и не отстирались. Затем парень причесался.       Его квартира, хоть и наполненная тёплыми тонами, давно пропиталась холодом одиночества. Минхо поднял голову, осмотрел высокий белый потолок, тяжело вздохнул. Он осознавал важность сегодняшнего собрания, но также было ясно, что вряд ли многое изменится. Например, отношение некоторых членов общества к нему точно будет прежним.       По окну ударило несколько капель, словно поддерживая плохое настроение. Желание куда-либо идти практически сгинуло. Тем не менее, Минхо обулся, захватил зонтик и покинул апартаменты.       Дождь забарабанил по крышам ещё сильнее. Минхо предстояло пройти лишь пару кварталов прямо, поэтому он не боялся сильно намокнуть. Время позволяло ему идти неторопливо, так что он старался обходить каждую яму или лужицу, чтобы помимо жилета ему не пришлось чистить что-то ещё.       Собрания Гильдии проходили в двухэтажном строении, где под высокими потолками располагались три пространства. Просторная гостиная с потухшим камином хранила в своих бордовых стенах и кожаных обивках обрывки шумных голосов с былых собраний. В библиотеке ровными рядами стояли редкие фолианты (большинство из которых когда-то привёз отец Минхо) и красовались своими узорчатыми корешками. И, наконец, обеденный зал — его большой стол из красного дерева уже больше года не слышал звон бокалов: ныне на нём лежали в произвольном порядке карты лесов с небрежными пометками, сборники, тетради и инструменты в футлярах.       Первым делом Минхо завернул в гостиную, но никого там не встретил. Взгляд его невольно притянул новый элемент убранства — портрет отца в позолоченной раме, водруженный над камином. Ирония ситуации не ускользнула от него: при жизни Ли Дэхо терпеть не мог идолопоклонства, называя подобные вещи «памятником при жизни». Теперь же его изображение, написанное маслом, взирало на сына с той невозмутимостью, что свойственна либо мертвецам, либо богам.       Внимательно рассмотрев портрет и одолев всплывшую на поверхность тоску, Минхо направился в трапезную. Дубовые двери издали столь пронзительный склеп, будто предупреждая всех о том, что через пару секунд возникнет неприятная ситуация. Беседы и шуршания бумаг тут же смолкли, оставив после себя тягостную тишину. Минхо почувствовал, как под воротником рубашки начинается назойливый зуд, словно по его шее забегали жуки.       — Доброе утро, господа. Я… опоздал?       У развёрнутой на столе карты стоял Ким Сынмин — двадцатидвухлетний геолог, чьи недавние труды уже цитировали в академических кругах. Он не сразу удостоил прибывшего взглядом, сначала аккуратно сложив серебряный циркуль.       — Ах, господин Ли! — Сынмин довольно улыбнулся, но в глазах промелькнула искра презрения. — Боюсь, мы многое успели обсудить без вас. Досада. Разве вам не сообщили о переносе собрания на два часа раньше? — Его глаза скользнули по потрёпанному сюртуку Минхо, задерживаясь на пятне у локтя.       — Н-нет, — голос Минхо предательски дрогнул. Парень окинул тяжёлым взглядом каждого присутствующего, пока не нашёл пристанище в знакомых чертах. Того единственного, кто всегда хранил верность безумным идеям его отца, кого в детстве он звал не иначе как «дядя Чонин» и чья поддержка сейчас была нужна как глоток воздуха в этом застоявшемся болоте лицемерия.       Профессор Ян Чонин, светило ботаники, чьи виски поседели прежде времени («сорок семь лет — расцвет для учёного!»), стоял чуть поодаль. Ещё год назад это был крепкий мужчина с горящими глазами, теперь же — вечно уставший и задумчивый.       — Здравствуй, — шагнув навстречу, прогремел профессор Ян на весь зал нарочито громко, как бы бросая вызов, но в следующее мгновение он наклонился ближе и прошептал: — Клянусь гербарием моего прадеда, даже я не ожидал такой низости...       — Второй раз за этот месяц, — прошипел в ответ Минхо, следуя за профессором к столу, на котором, как всегда, лежали развёрнутые карты. Его спина ощущала десятки глаз, впившихся в неё, словно булавки энтомолога в бабочку. Но что значили эти осуждающие взгляды в сравнении с тем, что он видел в болотах, будучи малышом?       И значили ли они вообще что-то для Ким Сынмина?       Тот вступил в Гильдию три года назад — не по праву крови, а по дерзости. Минхо до сих пор помнил день, когда впервые увидел его: тощий юнец с тщательно зализанными волосами, чьи потрёпанные сапоги оставляли грязные следы на полу. Тогда он казался не более чем назойливой мошкой у лица — но за год Сынмин научился говорить так, что многие погружались в глубокие раздумья. За два — открыл аномалию в скальных породах, которую тридцать лет не замечали выдающиеся геологи. А теперь... Теперь его трость с серебряным набалдашником (подарок за «вклад в науку») отмеряла ритм собраний куда увереннее, чем дрожащие руки почтенных профессоров, а воздух в зале становился гуще, стоило тому лишь войти в здание Гильдии.       Какая ирония, что именно этот человек теперь был негласным руководителем, именно его имя красовалось на мемориальной доске, а в библиотеке стоял переплетённый экземпляр его «Трактата о северных торфяниках». И самое досадное — он действительно был гениален.       Накануне Минхо застал его у той самой доски — Сынмин водил пальцем по гравировке с именем Ли Дэхо.       — Уже пылью покрывается, — бросил он, не оборачиваясь. — Странно. Казалось бы, святое место…       Его ногти скользнули по буквам, оставляя влажные полосы. Минхо учуял запах — резкий, химический; не просто спиртовой раствор, а более жгучая и слезоточивая смесь. Дезинфекция, значит...       — Вы так ревностно заботитесь о нашей истории?       — О нет, — Сынмин повернулся, улыбаясь лишь глазами. — Я забочусь о будущем. А оно, увы… не потерпит грязи. Тем более такой липкой.       Сегодня же лицо Сынмина выражало куда более искренние эмоции. То ли это была радость от удавшейся насмешки, то ли притворство перед собравшимися. Он вновь взял циркуль и продолжил водить им, как указкой, по карте Шепчущих болот.       — За один день мы столько не пройдём, если начнём отсюда. Не забывайте, что это, прежде всего, болота, что бы они там ни шептали. Я прав, господин Ли?       Минхо, затаив дыхание, пробежался глазами по огромной карте из пергамента. Они с отцом долго исследовали эти топи, но так и не успели дорисовать последние изгибы границ. Предстоящая экспедиция как раз была предназначена для финального изучения местности.       — Раз уж вы почтили нас своим присутствием, — голос Сынмина невыносимо скрипел, словно скрежет иглы по стеклу, — может, поделитесь своими идеями? Например, как переименовать эти болота. Или же… продолжите бредни отца о том, что там действительно кто-то шептал?       По залу быстро разнёсся смешок, отразившись от поверхностей. Ян Чонин же резко откашлялся.       — Забываетесь, господин Ким, — непрекословно заявил он. — Именно эти «бредни» спасли вам жизнь не так давно, когда вы заблудились.       Сынмин замер. Его пальцы сжали циркуль так, что костяшки побелели. Но почти мгновенно на лице вновь расцвела улыбка — на этот раз шире обычного.       — Вы правы, профессор. Жаль, что я так и не успел поблагодарить Ли Дэхо за его… сказки.       Ярость внутри Минхо, смешанная с непониманием, полыхала огромным белым пламенем. Шея от зуда тоже не переставала гореть. Да, возможно, он никогда не проявлял себя настолько хорошо, да, казался лишь наследником фамилии, но никак не её славы. Но заслужил ли он слушать подобное?       — Я приступил к чтению другого дневника моего отца, — осторожно начал парень, доставая записи из внутреннего кармана сюртука. — Последнего. Там упомянуты болота.       Положив дневник на стол, Минхо медленно раскрыл пожелтевшие страницы. Запахло сыростью погреба.       — В болотах распространены грибы неизвестного вида, но с ними отец, видимо, уже встречался раньше. Так что это скорее не грибное болото, а огромный болотный мицелий… Единый организм, который, возможно, распространён и за пределами Шепчущих болот…       Минхо замолк, поймав себя на мысли, что, может, уже начал нести бред. Затем вчитался в неровные строчки в углу страницы, которые явно были написаны дрожащей рукой:       «Образец №3 активно проявляется. Даже слишком. Странный шёпот вокруг. Это снова деревня? Но они не»       Текст обрывался. Следующая страница была слегка вздута от белых водянистых пятен и покрыта рисунками, напоминающими корни дерева.       — Что нам это доказывает? — Сынмин вытянул голову, разглядывая разворот дневника. — Чем нам помогут эти обрывки и каракули?       Этого Минхо не слышал, так как в ушах возник странный звон. Он нарастал, заполняя черепную коробку тревожным гулом, пока, наконец, не заглушил остальные звуки в зале. Страницы дневника шевельнулись, словно от мимолётного ветерка, однако ему негде было взяться в помещении с закрытыми окнами. Парень застыл и затаил дыхание: все лица вокруг размылись в зеленовато-коричневом тумане, и лишь дневник не пропадал с поля зрения, оставаясь единственным ясным и чётким предметом. Минхо почувствовал, как его пальцы, лежащие на страницах, начали неметь — не от неудобной позы, а будто их медленно опутывали невидимые нити, выползшие из-под страницы.       — Господин Ли?       Грозный и раздражённый голос Сынмина прорезался через пелену видений. Минхо вздрогнул.       — Вы нас вообще слушаете?!       Реальность с грохотом вернулась на место, дав парню пощёчину. Звон в ушах стих, а туман рассеялся, и теперь Минхо видел, что все в зале смотрят только на него; мало кто выражал беспокойство. Страницы дневника лежали неподвижно, без каких-либо нитей вокруг, без намёка на странные видения.       — Прошу меня простить, — Минхо захлопнул дневник и коснулся лба — ледяной пот. Вот рту ощущался неприятный вкус чего-то плесневелого. — Плохо спалось сегодня. Ничего серьёзного.       Вмешался главный миколог Гильдии Чхве Сан:       — Единый организм? — несмотря на невозмутимый вид, голос тридцатилетнего мужчины дрожал. — Вы уверены в своих словах, господин Ли?       — Это не совсем мои слова, — осторожно уточнил Минхо, чувствуя, что со своими речами он начал ходить по тонкому льду: предстояло и за себя постоять, и честь отца не разрушить. — Однако я могу заверить, что видел своими глазами некие аномалии местной природы… Правда, то было двадцать лет назад…       Господин Чхве поправил пенсне с треснувшей линзой и придвинул карту болот поближе — её потрёпанный край упёрся в переплёт дневника. Минхо начал водить пальцем по побледневшим контурам:       — Мы тогда проезжали где-то здесь. Трава всюду была чёрной, но не выжженной...       Воспоминания той ночи одно за другим дёргали сознание Минхо, издевательски ударяя током.       — …И было трудно дышать. Воздух казался спёртым, хоть мы и находились под открытым небом. Возможно, из-за содержащихся в нём неизвестных газов огонь, который мы развели, был абсолютно белым… И белые нити в земле, которые очень быстро шевелились…       Минхо невольно зажмурился, вспомнив лицо отца, скованное ужасом. Тогда он сильно испугался и громко заплакал; Чонин, услышав плач ребёнка, выбежал из палатки и стал приводить Дэхо в чувства. Тот уже стоял на коленях и рыл голыми руками землю, позволяя живым белым нитям ползти по его запястьям. Загадочная тень вдалеке продолжала стоять и наблюдать. После той ночи Минхо долго не разговаривал.       — Я всё понимаю, господин Ли, — задумчиво — нет, недоверчиво — произнёс Сынмин, вновь возвращая Минхо в реальность не самым приятным способом, — но двадцать лет назад вы были ребёнком, причём любопытным и, видимо, слишком впечатлительным. Почему мы должны принимать во внимание ваши детские фантазии? Или это у вас семейное — рьяно доказывать, что ваши бредни не выдуманы в лихорадочный час?       Если бы Минхо не понимал истинных причин насмешек Сынмина и если бы он владел шпагой, как дед в портретной галерее, то этот серебряный циркуль (подозрительно похожий на скальпель) уже торчал бы из горла «талантливого геолога». Но вместо этого ему пришлось стиснуть зубы, пока в висках стучала кровь. В зале запахло дешёвым табаком — явный знак, что терпение академиков иссякает.       — Белый огонь… — Чхве Сан заметно напрягся и почесал подбородок. — Я знаком с таким. Читал записи Линя об экспедиции в Холодных горах. А белые нити — это, походу, гифы, которые и образуют мицелий. Но гифы обычно не так активно ведут себя…       — Господа, прошу простить мою невежественность, — перебил вдруг один из старых профессоров, — но обсуждение начинает утомлять меня и других коллег. Дабы не терять драгоценное время, предлагаю пропустить ненужные споры насчёт спор и начать подводить итоги собрания.       От этих слов Минхо стало легче, и его губы непроизвольно дрогнули в улыбке. Разговоров стало больше, работа пошла оживлённее, бумажные листы не переставали шелестеть. Минхо не отходил от Чонина, сначала вставляя осторожные реплики, потом замолчав и углубившись в отцовский дневник.       Собрание, такое тревожное и полное ненужной суеты, наконец, подходило к концу — многие уже спешно покидали зал, захватив с собой стопку исписанных бумаг. Пальцы Минхо скользили по страницам дневника, пока не наткнулись на странный набросок — карту болот, но с добавленными от руки строчками, похожими на...       Он поднял глаза, чтобы сверить с картой на столе, но Сынмин уже резким движением притянул её к себе.       — Соберитесь, господин Ли, — как-то заботливо произнёс он, аккуратно сворачивая пергамент и складывая его в футляр. — Не позволяйте бредням взять над собой верх. Тем более на болотах. Это замедлит всю нашу работу.       Минхо лишь кивнул, чувствуя, как всё внутри сжалось. Их прощание вышло сухим, как гербарий — ровно настолько, чтобы соблюсти приличия.       — Минхо.       Ян Чонин притронулся к его локтю.       — Идём. Нам нужно поговорить.       Коридор второго этажа был пуст и тих, лишь где-то капала вода из прохудившейся крыши. Чонин остановился у окна — стекло было мутным, но сквозь него уже пробивался свет после дождя.       — Сынмин иногда позволяет себе… — начал Минхо, но остальные слова застряли где-то внутри.       Чонин не стал ничего говорить. Он достал потрёпанный серебряный портсигар и задумчиво повертел его в руках.       — Ты что-то увидел, — наконец, выпалил он.       — Да-а, — Минхо раскрыл дневник на нужной странице — Здесь… деревня?       Чонин наклонился ближе к дневнику и увидел в углу небольшие галочки, напоминающие крыши домов, а рядом — странные знаки, похожие на грибы.       — Ты уверен, что никогда её не видел?       Минхо растерянно покачал головой, снова вспоминая ту страшную ночь: белый костёр, чёрная трава на поляне, тень, наблюдавшая за ними… И никаких деревень.       — Дэхо… — произнёс Чонин, словно взвешивая в голове каждое предстоящее слово, — оставил мне кое-что в день нашей последней встречи…       Он открыл портсигар — в нём вместо папирос лежал свёрнутый листок, а также маленький ключик от шкатулки.       — Он просил передать это только перед экспедицией в болота. А если учесть, как долго мы её откладывали…       Минхо не был уверен, что готов знакомиться с содержимым листка, поэтому не стал его разворачивать. А вот ключик заинтересовал парня сразу.       — От чего этот... — начал он, но Чонин резко покачал головой.       — Не знаю и не хочу знать, — его глаза сверкнули. — Но ты наверняка поймёшь скоро сам.       — А если нет?..       Минхо действительно начинал верить в то, во что всегда верил Сынмин — в свою глупость. Но не видящий смысла в этом Чонин, похлопав парня по плечу, заявил:       — Твой отец не сомневался в тебе даже тогда, когда ты был жалкой личинкой в чреве матери. Так что теперь твоя очередь поверить в него.                     Дом встретил Минхо тяжёлым молчанием. Воздух в кабинете отца был густым, словно пропитанным спорами. Он обыскал каждый угол — старый дубовый шкаф с коллекцией минералов, потёртый письменный стол с выдвижными ящиками, даже потайную нишу за картиной на стене. Ничего похожего на шкатулку.       В отчаянии он рухнул в кресло и только тогда вспомнил про листок. Надеясь найти что-то про ключ в письме, он достал его из внутреннего кармана и медленно развернул — на пальцах осталась липкая влага. Теперь стало понятно, почему дядя Чонин не торопился сам брать этот листок в руки.              «Минхо, если ты это читаешь, то я не вернулся и навсегда остался в этой паршивой плесени. Или же меня вовсе скормили. Но не переживай — к этому я всегда был готов, все последние двадцать лет я шёл к этому добровольно, так как провинился перед Гифой.       У тебя сейчас в руках ключ от шкатулки, которая сейчас со мной. Я не хочу, чтобы ты её находил, но она явно найдёт тебя сама. Что в ней — не скажу, потому что сейчас она пуста, а что в неё положу — пока не знаю. Знаю только то, что это лишь предусмотрительная мера. Я до конца своих дней буду молиться, чтобы этот ключ тебе не пригодился.       Сын, будь предельно осторожен на болотах. Тебе могут мерещиться разные вещи, но не поддавайся и ничему не верь. Пожалуйста, заканчивай там работу скорее и уезжай, не оглядываясь. Увидишь за болотами деревню — убегай от неё подальше. Ты не должен здесь появляться, иначе она никогда тебя не отпустит. Она опасна. Не повторяй моих ошибок.»              Минхо нервно сглотнул и взглянул на ключ, лежащий на столе рядом с проклятым последним дневником. Казалось, что из-под него вырастали маленькие белые ростки — письмо отца выпало из замерших в ступоре пальцев.       Действительно, Ким Сынмин был не только противен, но и до противного прав: единственное, что Минхо смог унаследовать от Ли Дэхо, — это делирий. Оставалось только лишь уехать к Шепчущим болотам и окончательно сойти с ума.