на мягких лапах

Agoura Hills — Doja Cat Когда Чимин явился на порог дома, комната Чонгука уже сияла чистотой, как и он сам, успевший ополоснуться, уложиться и даже слегка подкраситься.    Зачем? Чонгук и сам не знал, но наверняка ему просто хотелось не ударить в грязь лицом перед заклятым врагом, а подать себя с самых лучших сторон — быть неотразимым даже в домашнем амплуа.    На улицы опустились нежно-дымные сумерки, и лавандовое небо расчертили розовые облака, в которых запутались лучи заходящего солнца. Чимин опаздывал, потому как ехать ему пришлось с другого конца города.   Дул мягкий ветерок, шелестели кроны зеленых деревьев. Запрокинув голову, Чонгук с довольной улыбкой нежился на крыльце. Как же он ненавидел холод и все, что с ним связано.    Порой казалось, что Чимин вызывает в нем столь противоречивые чувства из-за того, что похож на снег… взгляд серо-голубых, как две льдышки, глаз обжигал холодом, когда он смотрел пристально в саму душу; а шерстка на хвосте и ушках сияла так, будто её покрыл морозный иней.     Так что его фигуру было видно издалека. По иронии, пока Чонгук сидел в черной футболке, Чимин шел в белой, просторной, спадающей с бледного плеча. И вообще весь он — от волос до пят — сиял белоснежным пятном в сиренево-розовых тонах заката, как чертова белая ворона. Вот только ноги облегали голубые драные джинсы, сидящие в облипку, как вторая кожа, и впивающиеся нитями рваных дыр в сочные бедра.    Недурно.    Но все еще отталкивающе.    Чонгук ухмыльнулся. Когда Чимин подошёл ближе, на бледном лице его стал заметен нежный румянец. Он коснулся его наливных щек и крохотного кончика носа.    Дом стоял в конце улицы на возвышении, так что с непривычки Чимину пришлось хорошенько попотеть, чтобы добраться на самый верх. Его плечи были горделиво расправлены, взгляд — расслаблен, а подбородок — вздернут, но тяжелое дыхание выдавало с потрохами.    Когда он подошел ближе, Чонгук поднялся с крыльца, подпер кулаком бок и с ухмылкой сказал:   — Выглядишь хреново. Уже устал?   — Ой, заткнись, — в непривычной манере, но совершенно беззлобно бросил Чимин и поднялся по ступеням. Чонгук же продолжил улыбаться: ответ его не задел, и более того, впервые показался столь естественным, что даже располагал.    — Странно… думал физические нагрузки для таких танцоров, как ты, не являются проблемой, — проговорил он. И Чимин, поравнявшись с ним на ступенях, посмотрел в глаза и дерзко спросил:   — Каких еще таких?   Прикусив язык, чтобы не взболтнуть лишнего, Чонгук замялся лишь на мгновение. Их взгляды встретились. Сердце отчего-то неспокойно застучало, и в воздухе завитала неловкость. Под пристальным вниманием Чонгук заробел, но вида не подал и ответил легко:   — Хороших.   — Хороших? — вздернув бровь, с ухмылкой переспросил Чимин. — Ты что в детском саду? Хороший — плохой…   — Да боже, — перебил Чонгук, закатив глаза, — ты потрясающий, восхитительный, великолепный танцор, Чимин! Теперь успокоился?   А затем случилось нечто необычное. Возможно лучи света на Чимина стали падать иначе, но он отчего-то стал розовее, а острые ушки прижались к голове, будто в смущении. Но затем невинный образ рухнул, когда он, нацепив маску самодовольства, ухмыльнулся.   — Ты даже льстишь ничтожно.   — А ты ничтожно манипулируешь. Напрашиваешься на комплименты? — Чонгук посмотрел на него устало, мол, ты прозрачен как стекло. Впрочем дерзкую ухмылку с лица Чимина его взгляд не стер. — Ладно. Идем, — устав пререкаться, заключил Чонгук, развернулся и пошел ко входу в дом. Он не собирался восхвалять того, кто его до безобразия раздражал.     Они разулись. Чонгук дал Чимину заготовленные тапочки. Тот ухмыльнулся, но надел пушистые розовые монстры с кроличьими ушками и засеменил за ним.   — Это папа купил. Я не носил.   — Почему? Они миленькие, — опустив глаза на тапочки, сказал Чимин, поднимаясь по лестнице.    — Можешь забрать себе, раз нравится.   — Как ты жесток. Папа хотел сделать тебе приятное, а ты отдаешь их тому, кого на дух не переносишь.   Чимина сей факт не печалил. На его губах играла лукавая ухмылка, а Чонгук, хмыкнув, не стал разубеждать наглого кота в своей правоте, ведя их по коридору мимо белых дверей в свою комнату.    И та оказалась приблизительно такой, как Чимин себе и представлял. Уютной, мягкой, нежной, омежьей. В ней было: два окна, мягкий ковер и подвешенное к потолку плетеное кресло. Над кроватью висел балдахин в мерцающих гирляндах, а на стене над белым компьютерным столом проекцией немо горела подборка клипов с ютуба. Вся спальня Чонгука была светлая и просторная, однако сам он в ней контрастировал черным пятном.   Учуяв в воздухе незнакомый нежный аромат, Чимин принюхался и спросил:    — Вкусно пахнет. Что это? Кондей?    — А? — оглянулся на него Чонгук и навострил кроличьи ушки.    — Вкусно пахнет, говорю. Чем? — повторил он, затем прикрыл веки, вдохнул полной грудью и прислушивался к ощущениям. Голова мягко закружилась, а сердце забилось быстрее. Щеки вспыхнули. И когда Чимин понял, чем — вернее кем — пахло, он распахнул глаза и обнаружил пунцового, прячущего взгляд Чонгука. — Это ты?! — удивился Чимин, сократив между ними расстояние.   — Эй, отойди. Какого черта? — попытался отшатнуться Чонгук, но его схватили за руки и совершенно беспардонно начали обнюхивать. Чимин не прижимался сильно, но вел себя крайне странно: как кот, учуявший валерьянку. — Что ты делаешь? — уже пытаясь сдержать смех, спросил Чонгук, когда нос одноклассника оказался совсем близко к плечу. Но вместо ответа из груди того вырвался тихий едва уловимый урчащий звук. Это смутило. Но еще припекло там, где не должно: в груди.   — Похоже на что-то…    — Сирень! Это сирень, Чимин. А теперь, прошу, отвали, — мягко оттолкнул он, но интонация вышла не строгой, как хотелось, а веселой. — Что это было? — спросил Чонгук, когда Чимин наконец отступил.    — Ничего, — бросил тот: и ответ, и рюкзак с плеча. — Просто люблю цветочные ароматы. А что? Что тебя смутило?    — Наверное то, что мы не друзья, а ты меня бесстыже обнюхал.    — Обнюхиваются не только друзья, — невозмутимо заключил Чимин и сел на пушистый ковёр.    Он огляделся. В комнате было по-настоящему уютно. Из приоткрытого окна веяло теплом, и легкий ветерок ласкал молочные гардины вместе с прозрачной тканью балдахина. Балдахин. Как у принцессы. Чимин ухмыльнулся своим мыслям, бросил взгляд на растерянного Чонгука и опустил на свои колени. Неловко.   Обнюхиваются не только друзья, но еще и члены семьи, и возлюбленные, коими они не являлись. Все остальное — дурной тон.    Чонгук тем временем почесал за удивленно торчащим ушком, вздохнул, не стал спорить, чтобы не наводить еще большую неловкость, и пробурчал себе под нос:   — Сейчас принесу столик.   И ушел.    Они расположились на полу: сначала друг напротив друга, чтобы сидеть подальше, но после решили, что идея глупая, и придвинулись ближе, все равно оставшись на разных сторонах.    Работа шла в поте лица. Они поделили обязанности и обнаружили, что учитель был прав. Проект оказался действительно сложным, чтобы выполнять его по отдельности. Одна часть тонко переплеталась с другой, информация плавно перетекала в последующие этапы и выводы из них следовало делать вместе.     Тем временем за окном сгущались сумерки. Алое солнце потухло, и Чонгуку пришлось включить освещение, центрального которого не было вовсе. Потому им пришлось сидеть в довольно интимной атмосфере: лиловая подсветка на стенах, гирлянды на балдахине да настольная лампа на батарейках, которую Чонгук забрал с компьютерного стола.    Поначалу их концентрация была на высшем уровне. Чимин был невероятно умен, но Чонгук больше не поддавался смущению. В конце концов, здесь не было никого кроме них, чтобы продолжать держать лицо.    К тому же Чимин оказался прекрасным наставником. Когда Чонгук чего-то не понимал, он не высмеивал, а сам, не дожидаясь просьб, спохватывался разъяснять все очень даже доступным языком. Его цель была не показаться умнее, а донести информацию так, чтобы она стала понятной.    Удивительно. Вечер несся незаметно. И пока речь шла исключительно об учебе, они оба забывали, что вообще-то испытывают большую неприязнь друг к другу.    Чонгук уже не напрягался под пристальным взглядом светлых глаз, который периодически ловил на себе. Правда, возможно, совсем капельку розовел, но вряд ли то было заметно в приглушенном свете настольной лампы. А Чимин будто украдкой его изучал, и, кажется, все еще принюхивался. Крылья его крохотного носа трепетали, но Чонгук с едва уловимой ухмылкой, листая статьи в ноутбуке, делал вид, что ничего подозрительного не замечает.    Затем, когда от проделанной работы желудки сжались и тихо начали завывать, было решено заказать пиццу. Две: вегетарианскую для Чонгука и пепперони для Чимина.   И пока еда к ним мчалась на всех парах, они отправились помочить ноги в бассейне, чтобы немного расслабиться. В тишине снова стало неловко. Говорить об учебе больше не хотелось, но иных тем не находилось. Потому они, молча, сидели на заднем дворе в приглушенном свете патио и болтали ногами в воде, которая после двадцати шести градусной жары казалась парным молоком.   it’s not that that serious — astn На небе мерцало множество звезд. Ветер пружинил широкие листья пальм и шуршал в траве. Чимин сидел в предложенных Чонгуком шортах, чтобы не намочить джинсы, а сам Чонгук изначально в них и был — идеально для дома.    После усердной работы, которая, кажется, незначительно поспособствовала их сближению, ругаться не хотелось, потому каждый держал рот на замке, пока Чимину в голову не взбрела идея:   — Тебе родители разрешают с ними пить вино?    — С ними — да, — подогнув ногу и уложив щеку на колено, ответил Чонгук, глядя на Чимина, который, прижав ушки к голове, в свою очередь с восхищением наблюдал за звездами так, будто видел их впервые.    — А сам?    — Иногда, —  ответил Чонгук с ухмылкой и, поняв намек, не стал дожидаться дальнейших расспросов. Он поднялся и пошел за бутылкой.    — Тебя не наругают? — послышалось вдогонку. Шлепая босыми ногами по теплой каменной плитке, Чонгук бросил из-за плеча:   — Неа.   Решение было гениальным. И тишина наконец перестала висеть неловкой тенью в воздухе, будто третья лишняя в их компании. А когда привезли пиццу, стало даже уютно и совсем комфортно. Чимин ради интереса попросил попробовать один кусочек у Чонгука, а на немой вопрос во взгляде выгнул дерзко бровь и съехидничал:   — Что, думаешь, меня тоже пронесет, как тебя от молочки?    Чонгук прищурился с коварной ухмылкой на губах и придвинул к нему свою пиццу. Затем провел над ней ладонью в приглашающем жесте и ответил многообещающее:    — Надеюсь.    — Хах, ну-ну. Посмотрим. Все равно, если что, налет будет устроен на твой туалет, — поиграл бровями Чимин.    Чонгук, хоть и скривился, но тихо рассмеялся, пока Чимин, распахнув блестящие пухлые губы, поднял над собой кусочек, как в рекламе, и медленно откусил. Должно быть, он продолжал прикалываться, чтобы заставить Чонгука еще посмеяться. Но тот внезапно притих и внимательно проследил за тем, как пухлые губы сомкнулись на пицце. Острая линия челюсти напряглась, и на впалых скулах заходили желваки. Взгляд чёрных глаз заблестел и соскользнул на адамово яблоко, которое аппетитно дрогнуло в глотательном движении.    Пытаясь быть забавным, Чимин даже не подозревал, что окажется столь… завораживающим? Чонгук не знал, подходящее ли это слово, но взгляд увести у него получалось, пока Чимин, уже заметив на себе его пристальное внимание, продолжил молча поедать то, что ему не особо нравилось. Он медленно кусал, медленно жевал, медленно сглатывал, а Чонгук долго на него смотрел и размышлял:   “Этот кот… слишком утонченный. Тело его выглядит сильным и гибким, но в то же время хрупким. К нему хочется прикоснуться, чтобы проверить, какой он на ощупь. Особенно к худому, гладкому, рельефному плечу, с которого постоянно съезжает непослушный ворот футболки. Как нарочно. А движения его плавные, пронизанные кошачьей грацией кажутся ленивыми и даже слегка небрежными. Всем гибридам легко поднимать руки и ноги, но Чимину словно легче в тысячу раз. В его повадках определённо скрыт особый шарм, свойственный лишь хищным гибридам”.    За своими мыслями Чонгук не заметил, как его взгляд, потеряв фокус, расслабился и поплыл, будто смотрел он не на недруга, а на огонь или воду.    Молча потягивая вино, он наблюдал за тем, как белоснежные ушки Чимина прижимались к голове, когда зубы его смыкались на сырном кусочке пиццы; как его розовый язык скользил по воздушным губам и как на кончике носа и щеках расцветал алкогольный румянец.    Черт. Чонгук должен признать: Чимин красив и притягателен настолько, что не удивительно откуда у него появилась целая толпа альф, прыгающих перед ним на задних лапках, как щенки.    Moon river — Louis Armstrong  Было тихо. Сверкали звезды на синем небе. В траве стрекотали сверчки. Журчала вода бассейна, где они плескали ноги; а ветер, путаясь в кустах и деревьях, шелестел зеленой листвой. Из окна соседнего дома за забором приглушенно доносилась песня. И та, как назло, была совершенно любовной.    Чимин наконец доел пиццу и бросил на Чонгука аккуратный взгляд, когда потянулся за своим бокалом, а затем отпил вина и притих, будто не желая рушить уютную тишину.    Он тоже вслушивался в слова песни. И все вокруг будто замерло. Испарились образы “милых и нежных” и “грубых и колких”. Чонгук продолжал смотреть на Чимина, даже когда тот, отставив руки позади себя, расслабленно вдохнул полной грудью тепло ночи, а затем повернул к нему голову и начал глядеть в ответ.    В его глазах, подсвеченных голубым сиянием бассейна, мерцало отражение ряби воды, и впервые они Чонгуку показались не льдом, а теплым озером, которое манит окунуться в свои мягкие воды. Стало так хорошо от выпитого вина и съеденной пиццы, что продолжать учиться совсем не хотелось. Голова немного кружилась, а к щекам настойчиво лип жар. Чимин сказал тихо:   — Может, завтра доделаем?    — Да, давай, — охотно кивнул Чонгук и добил остатки из своего бокала. — Хочешь еще?    — Ага, — кивнул Чимин, а затем огляделся, будто в поисках чего-то.    — Что? — встав на ноги, спросил Чонгук и, прихватив бутылку, пошел за новой.    — У вас нет часов здесь?    Он понял вопрос и замер, бросив взгляд вглубь патио, где висели часы. Чимину их видно не было, а стрелки уже спешили к полуночи. Наверняка, если они выпьют еще, то ему придется поздно возвращаться домой.    Стало тоскливо. И глупо. Чонгук не понимал своих чувств: белобрысый кот его совершенно точно раздражал, но… не сейчас. Не сегодня.    Сегодня невыносимо сильно хотелось, чтобы их вечер не заканчивался. Потому, в силу алкогольного опьянения, Чонгук поддался импульсу и бросил небрежное, будто его не особо заботил ответ:   — Уже почти двенадцать. Можешь остаться в гостевой, если лень тащиться домой.    — Лень. Тащи вино. А купаться можно?    Lover — Taylor Swift Схватив с барной стойки вино, он закатил глаза и вышел в сад, а Чимин, впрочем, ответа ждать не стал. Стянув футболку и шорты, уже нырнул в бассейн с головой.    Их незапланированная мини-вечеринка казалась максимально странной, потому как ссориться не хотелось, но общаться было не о чем. Они друг другу никто.    Чонгук вернулся на свое место, опустил ноги в воду и разлил вино, а затем подал бокал подплывшему Чимину. Его белые волосы, намокнув, переливались серебром, а радужки глаз сияли аквамариновым отливом. Влажная кожа мерцала, словно усыпанная бриллиантовой крошкой, и Чонгук не заметил, как загляделся и как одно его кроличье ушко ослабло, склонившись вперед.    Чимин же на него не смотрел, жадно глуша алкоголь, будто испытывал сильную жажду. Допив до дна, он стрельнул взглядом из-под мокрых кисточек ресниц и ухмыльнулся, как только пойманный с поличным Чонгук вздрогнул и часто заморгал.    — Любуешься мной? — наклонив голову вбок, игриво спросил Чимин. Внезапно стало жарко, особенно когда к Чонгуку подплыли ближе — всего лишь чтобы поставить пустой бокал на бортик, но все же… — Чего молчишь?    — Потому что не собираюсь портить себе вечер, — в привычной надменной манере ответил тот и пригубил вина, пока Чимин не нашел ничего умнее, чем расположиться меж его ног. Он опустил руки в воду и зачем-то схватил его за ступню.    Сердце подпрыгнуло к горлу и волнительно заколотилось, когда пальцы запорхали по нежной пятке, а томный взгляд пришиб к месту. Дернув ногой, Чонгук попытался освободиться, но его не отпустили.    — Такие мягкие лапки… — тихо заворковал Чимин. На его глаза упали серебристые влажные пряди и прикрыли расширенные зрачки, пока пальцы продолжали ласкать под водой ступню перепуганного кролика, прижавшего длинные черные ушки к голове.    — Что ты делаешь? — смущенно спросил тот, позабыв, что Чимин его враг и единственная достойная реакция была бы вырвать ногу. А они у Чонгука были весьма сильными и от природы, и от тренировок. Будто прочитав его мысли, Чимин мельком бросил взгляд на его аппетитные бедра, а затем поднял к изумленно распахнутым глазам. — Ты че напился? — пискнул Чонгук, когда его ступню отпустили, но уложили ладони на колени.    — Да, вообще-то, — честно ответил Чимин и повел ладонями выше, рассыпая по коже мурашки. — Полторы бутылки для меня многовато. Обычно я не пью…    — Тогда зачем? — перебил Чонгук, но рук его не скинул.    — Столько, — закончил Чимин с хитрым прищуром, затем замолчал и возвел глаза к небу, будто задумавшись. — Скажи, почему ты меня невзлюбил?   — Издеваешься? — хмыкнул Чонгук, выгнув бровь. — Мне весь послужной список озвучить?    — Давай весь.    — Ага, чтобы ты после ходил и обижался.    — О, ты подумал я обижен на тебя? — захлопал ресницами он.   — Разве нет?    — Хм… — Чимин наклонил голову. Так Чонгук подсознательно переживал о том, что он вел себя отстраненно эти дни? Мило. Тем не менее, обида не совсем то, что Чимин испытывал. Потому, закусив губу, дабы спрятать ухмылку, он качнул головой и тихо сказал: — Давай, Бакс Бани, рассказывай. Обещаю, что не буду дуться. Разберемся здесь и сейчас? Скажи, чем я тебе не угодил.   — Не хочу. И хватит называть меня этим тупым прозвищем, — запыхтел Чонгук и попытался спихнуть руки глупого кота с себя, но те только крепче вцепились в бедра. Раздался плеск воды, плечи Чимина напряглись, и он выпустил когти, но лишь слегка — не с целью оцарапать, а присмирить. Чонгук зашипел, потом тяжело вздохнул и на мягкий вопрос:   — Почему?    Ответил возмущенно:   — Не буду я распинаться перед тобой! Ты прекрасно все знаешь и сам!    — Нет. Не знаю, крольчонок. Скажи мне.   — Нет, знаешь! Хватит меня называть так!   — Но “Бакс Бани” тебе не нравится, — промурчал Чимин и попытался заглянуть в глаза, которые Чонгук намеренно уводил.    — Это не значит, что мне нравится “крольчонок”. Мы что, в детском саду? — Он сдался. Надулся и, скрестив руки на груди, тяжело вздохнул. Кажется, предложить врагу остаться на ночевку было плохой идеей.   — А как нравится? — невозмутимо спросил Чимин и, оставив одну руку покоиться на его колене, другой притянул бутылку вина и глотнул из горлышка. Отлично! Если все продолжится в том же духе, то Чонгуку придется тащить его пьяное тело в гостевую на руках.    — Хватит пить, — заворчал он, но Чимин с ухмылкой обнял губами горлышко и наперекор начал жадно пить. — Эй! — попытался вырвать бутылку Чонгук.   — Ну-ну, зая. Ты не понимаешь, мне для дела. — Его язык уже порядком заплетался, а щеки и кончик носа раскраснелись от внутреннего жара. За всем этим Чонгук не мог не признать, что выглядел он очаровательно и мило, как настоящий ручной котенок.    — Какого еще дела?   — Скажу, когда ты скажешь мне, за что ненавидишь меня.   — Я уже ответил, что ты знаешь!   — Не знаю! — повысил голос Чимин. В глазах его вспыхнул гнев, но следом потух, когда он увидел, как Чонгук обиженно поджал губы. — Почему ты просто не озвучишь? — шепнул он, прижав бутылку к груди, а затем использовал запрещенный прием: посмотрел на него теми самыми глазами, как кот из Шрека: жалостливыми и большими. Сердце екнуло.   — Потому что ты начнешь пудрить мне мозги и газлайтить в духе: “Ой, все не так! Ты все придумал! Оно значило совершенно другое!” — сделав голос писклявым, спародировал его медовый голос Чонгук. — Со мной этот номер не пройдёт, Чимин.   — Хах, так ты боишься, что оказался не прав? Боишься услышать правду? — дерзко выгнув бровь, спросил он и отставил почти пустую бутылку на бортик.   — Еще чего, — надменно ухмыльнулся Чонгук. — Просто не собираюсь тратить время впустую.   Забавно. Чонгук не собирался тратить время на “разбор полетов”, чтобы избавиться от перманентного раздражения и злобы, которые нависали над его головой грозовыми тучами вот уже месяцы. Он бы мог начать ходить в школу, как раньше: с удовольствием и хорошим настроением. Мог бы насладиться последними учебными деньками, но он выбрал иной путь.    Быть может, с Чимином мириться ему вовсе не хотелось? Или он, глупый кролик, сам не знает причину своей ненависти. Не исключено, что появление высокомерного кота внесло в его одинаково скучные будни определенное разнообразие, раскрасив их красками. Пусть и черными, но…   — Не скажешь значит? — зашипел Чимин, вырвав его из размышлений. И Чонгук уверенно мотнул головой.   — Нет.   — Точно?   — То-а… ч-что ты делаешь?! Стой! Нет! Не смей!    Чонгука потянули в воду. Он широко распахнул глаза и попытался вырваться. Но чем сильнее было сопротивление, тем настойчивее хватка на ногах крепла. Выпущенные когти царапали кожу. Потеряв терпение, Чимин нахмурился и потащил его на себя, щурясь от брызгов. Несносный черный кролик! Вредный! Грубый! Бесячий!    — Я ненавижу- вода… Вода ледяная, Чимин! Нет! — запищал тот.   — Да плевать, что ты там ненавидишь! — зашипел Чимин и, сдернув с бортика, заставил его окунуться под воду. Неуклюже всплеснув руками, Чонгук попытался всплыть на поверхность, но ему помогли. Пальцы на тыльной стороне шеи сжались и потянули вверх.    Впрочем, Чонгук за поданную руку помощи благодарить не собирался. Он собирался её отгрызть. В груди вспыхнул гнев и жидким огнем разнесся по телу. Прилил к плечам, шее, щекам и затопил голову.    Но Чимин, увидя его недовольную рожу, во весь голос заржал. Мокрый Чонгук, его прилизанные волосы, стоящие торчком длинные ушки и огромные черные глаза в обрамлении слипшихся кисточек ресниц не могли внушать страх. Зайка выглядел очаровательно даже злым.   — Придурок! — плеснул тот в него водой. Чимин честно пытался успокоиться, но стоило только затихнуть и посмотреть на Чонгука, как смех разрывал грудную клетку, отбирая возможность дышать. Все напряжение, скопившееся в Чимине, выходило наружу. И даже когда за своим хохотом послышалась ругань и те слова, которые хотел услышать, он продолжал посмеиваться, сквозь слезы смотря на Чонгука, бесящегося еще больше от того, что его не воспринимают всерьез.   — Вот почему! Вот! Ты относишься ко мне высокомерно еще с первого дня, будто я ничтожество какое-то, а ты благородный зверь! Эти смешки! Эти гребанные ухмылки! — задыхался от злости Чонгук, надвигаясь на него уже грозной тенью. Любой другой, возможно, уже успокоился бы, но не Чимин. Алый, мокрый, улыбающийся совершенно не потому, что он Чонгука считал ничтожеством. — Блять! Как ты меня бесишь! Вали отсюда, слышишь! Проваливай из моего дома!    Еще мгновение, и из глаз Чонгука сорвались бы слезы обиды, злости и негодования. Он идиот! Как можно было предложить этому лицемеру остаться на ночевку?! Повелся на кошачьи чары! На нежный голос, на вкрадчивые речи, на мягкость и спокойствие, позабыв, кто такой Чимин на самом деле! Мерзкий лицемер.   Внутри бушевал ураган. Чонгук, прожигающий обиженным взглядом Чимина, не понимал, почему чувствовал себя сейчас столь преданным, отвергнутым и брошенным. Доверием в их отношениях и не пахло, не говоря уже о возложенных надеждах на перемирие. Но глаза отчего-то жгло беспощадно, и хотелось разрыдаться, как маленькому. Чимин уже притих и с непонятным интересом разглядывал его. Он не был грустным, но уже не веселился.   — Чонг…   — Уходи, — твердо, но тихо перебил Чонгук и пошел к бортику, чтобы выбраться из треклятого бассейна. Его запястья коснулись чужие пальцы — он оттолкнул. — Не трогай меня!   — Чонгук, подожди, — явно с наигранным сожалением позвал его кроткий голос, которому верить он больше не собирался.   — Отвали! — зарычал Чонгук, когда его схватили за руку и потянули от бортика. — Не трогай блять меня!   Раздался плеск. Завязалась потасовка. Чонгук пихался не во всю силу, потому что от обиды и горечи внезапно ослаб, и это сыграло недругу на руку. Чимин развернул его к себе, раскрыл рот, чтобы наконец сказать, все, что думает, но мысли разбежались в разные стороны, а затуманенный вином рассудок поплыл, когда на розовых щеках показались мокрые дорожки слез. Следом дрогнуло сердце, когда Чимин увидел потрескавшиеся белки и влагу черных глаз, а Чонгук, увидя изумление на его лице, почувствовал себя еще больше жалким.   Он вырвал руку. Отшатнулся назад, но Чимин, внезапно став серьезным, прижал уши к голове, свел брови у переносицы и попер на него, как танк. Угрожающе. Сердце упало куда-то вниз, и Чонгук, прижатый к бортику бассейна, испустил удивленный вздох, когда его раскаленные щеки схватили холодные ладони. Прижав ушки к голове, он только и успел раскрыть рот и пискнуть, но не успел возмутиться.    Сердце взмыло вверх и заметалось по груди, живот обожгла яркая вспышка, а колени подкосились, потому что Чимин… Чимин пронзил его острым взглядом, прошипел заплетающимся языком что-то вроде “как же ты бесишь” и следом…    поцеловал.    Глаза Чонгука широко распахнулись и скосились на него, зажмурившегося, а ушки, задрожав, медленно выпрямились и поднялись. Сердце больно ударялось в ребра, и тело, руки, ноги, губы застыли так, что показалось, словно застыл весь мир, а не он, Чонгук, смотрящий изумленно на целующего его Чимина.    Не заметив сопротивления, тот обнял его горячую шею ладонями, наклонил голову и мягко обхватил нижнюю губу, будто робко прося разрешения пустить дальше. Рот Чонгука удивленно приоткрылся, и в него проник горячий бархатный язык. Скользнув по небу, он лизнул онемевший язык Чонгука, и колени внезапно подкосились, а перед глазами заплясали звезды. Внезапно все тело, вжатое в кафельную стену бассейна, обмякло, и в нос ударил сладкий незнакомый ранее аромат омежьих феромонов.    Персик. Чимин пах персиками. Сладкими, спелыми, сочными, как летом. Голова закружилась. Обожгло кипятком грудь. И Чонгук, незнамо чему повинуясь — ведь в его мыслях не было ничего кроме белого шума, — не прикрывая глаз, горячо выдохнул и, наклонив голову, с интересом приоткрыл рот шире.    Стоило ему это сделать, как руки Чимина соскользнули с шеи и крепко обняли за плечи, а тело его прижалось так близко, что обдало жаром спрятанную под мокрой футболкой кожу. Та изошла мурашками, и веки с подрагивающими ресницами сомкнулись, а сам Чонгук внезапно подался вперед и ответил на поцелуй. Боязно, но пылко. Скользнув языком по чужому, он двинул губами и даже уложил ослабшие ладони на узкую омежью талию.    Это был далеко не первый его поцелуй. Даже не первый с омегой. На школьных вечеринках Чонгук, веселясь с друзьями, не раз под действием алкоголя целовался по-приколу с чирлидерами из своей команды, чтобы подразнить альф и повеселиться самому.    Чонгук даже не был девственником, увы. У него были не одни отношения, но именно в последних капитану школьной сборной он отдал свою невинность. Не сказать, что это было “вау”. Он ожидал большего, и вскоре быстро потух, когда понял, что между ними так и не зародилась химия.    Хотя бывший старался на славу. Пытался его удержать всеми силами: жадно отлизывал и отсасывал, брал как можно чаще. Но Чонгук, предпочитая оставаться честным хотя бы с собой в своих чувствах, все равно с ним порвал.    Секс — классная штука, когда между партнерами есть нечто большее, чем просто симпатия.    Тем не менее, все происходящее сейчас выходило из ряда вон. Оно было не для “хлеба и зрелищ”, не было напоказ, не было…    Не столь важно каким оно не было, сколь каким было.    Вкусным, сочным, сладким и горячим, что стягивало тугими узлами живот и увлажняло меж ослабших ног. В какой-то момент напор усилился, и Чонгук, вжатый со всей силы в стену бассейна, уже цеплялся за плечи Чимина, жмурясь до звездочек перед глазами. Пока тот, подхватив его на руки, мял упругую попу, оттягивая ягодицы в стороны.    Сердце билось в лихорадке. Кожа горела огнем так, что из-за контраста с прохладной водой покалывала. Знобило. Посасывая пышную губу недруга, Чонгук жался к нему, как безумный, и ни черта не понимал, что с ним творится.    Возбуждение крепло и нарастало. Пламя, исходя с низа живота, разносилось по всему телу и кружило голову. С каждым напористым движением языка в его рту он слаб и пьянел еще больше. А когда Чимин оторвался и атаковал его шею мокрыми поцелуями, с губ Чонгука слетел позорный и совершенно грязный стон. Лицо пылало, покрываясь пунцовыми пятнами, а омежий аромат феромонов, проникнув в пазухи носа, оседал на корне языка персиковой сладостью.    Казалось, что он впитывался и в кожу, и в кости и прожигал легкие. Приоткрыв глаза, Чонгук все никак не мог поймать фокус и сориентироваться в пространстве. Стоны скребли горло, тяжелое дыхание срывалось с покрасневших губ. И все это явно распаляло Чимина, судя по характерной твердости, вжимающейся в не менее крепкую эрекцию Чонгука.    Give Me a Kiss — Lolo Zouai И самое странное из всего происходящего было то, что когда в голове мелькнули первые ясные мысли, ни одна из них не побудила Чимина оттолкнуть. Чонгук все еще терпеть его не мог, но больше всего не мог теперь, что это сумасшествие останавливать сил не находилось. Не находилось даже тогда, когда Чимин оторвался от его шеи, торопливо вынырнул на берег и потянул за собой. Даже когда он сорвал с него мокрую футболку, бросил куда-то в сторону и повалил на плиты. Забрался сверху и вновь голодно впился в его рот.    Черт-черт-черт. Это было ужасно. Ужасно, пугающе и невыносимо, что не смело Чонгуку сниться даже в самых страшных кошмарах. Если бы ему предложили посмотреть на себя сейчас со стороны, то он непременно бы отказался. Потому что так дико, раскрепощенно и жадно он себя никогда не вел. Никогда прежде нужда не пронзала все его естество настолько, что невозможно было взять контроль над эмоциями и оттолкнуть Чимина, который, черт возьми, целовался как бог.    Упоенно, жарко, напористо, как ни один бывший Чонгука. Он шумно втягивал носом феромоны с его запаховой железы, словно не мог насытиться, и следом терся о его плечо лицом, будто в надежде впитать душистый аромат сирени в кожу.    От него пекло и шпарило с такой силы, что стоны Чонгука больше напоминали звуки утопающего. Впрочем, дыхание Чимина ничуть не отставало в интенсивности. Из-за него горели легкие, плавился мозг, разрывало грудь от стонов.    Чонгук, как озабоченный, мял его пышные ягодицы сквозь мокрое кружево и оттягивал их в стороны, подступаясь пальцами к влажной расселине. Он терся о его эрекцию своей и сам беспощадно тек. Факт: лишь одна мысль, что они оба омеги, мокрые, голодные и пылкие — заводила до умопомрачения.    Когда они оторвались друг от друга и посмотрели в глаза, дрожь раскатом пронеслась по позвоночнику, а в паху, стянуло так, что Чонгук, надломив брови, всхлипнул и двинул бедрами вверх, чтобы вновь ощутить горячий контакт.    Румяный, растрепанный и влажный Чимин выглядел крышесносно со своими опухшими губами, которые, покраснев, стали огромными. А его с мутной поволокой взгляд казался таким тяжелым, что Чонгук почти на физическом уровне ощутил, как его придавливает к земле.    Повинуясь силе гравитации — или Чимина — он покорно упал, стукнулся затылком о каменную плиту и случайно раздвинул ноги шире, будто сдавшись и приглашая коварного хищника поглотить его, дрожащего кролика, без остатка.   Дальше все происходило как во сне. Его тело покрывали мокрые поцелуи, грудь и шею облизывали, соски прикусывали, бедра мяли, талию сжимали, ребра оглаживали. Разум хмелел. Чонгук, зарывшись во влажные серебристые волосы, стискивал пряди в кулаки и тихо и трогательно постанывал, следом запрокидывал голову и открывал покорно горло в немой просьбе оставить на себе как можно больше следов преступления.    В какой-то момент с него исчезли трусы. Прожигая тяжелым взглядом, Чимин стянул их нарочито медленно по бедрам и задержал дыхание, когда на впалый живот Чонгука шлепнулась тяжелая возбуждением плоть.   Запустив пальцы в мокрые кудри, тот прикрыл глаза и попытался восстановить дыхание. Его колени дрожали и сами — предатели — разъезжались в стороны. Здравый рассудок под пристальным вниманием уплыл, и Чонгук раздвинул ноги уже осознанно, предлагая себя всего совсем бесстыже.    Чимин лукаво ухмыльнулся, будто только этого от глупого кролика и ждал. Его бледная кожа сверкала и переливалась от влаги, на худых рельефных плечах перекатывались жилистые мышцы, черты лица заострились, а взгляд стал по-настоящему хищным, что Чонгук ощутил себя пойманной добычей, поданной на серебряном блюде. Пусть так. Лишь бы Чимин вернул свои губы и руки на место.    Но Чимин швырнул влажные трусы в сторону и, не торопясь, устроился между ног Чонгука. Затем, не разрывая зрительного контакта, он не спеша развел его колени шире, будто испытывая терпение. Нет. Будто играясь с едой.    Стало неловко. А еще невыносимо горячо и мокро. Никогда прежде Чонгук не таял, как мороженое в жаркий летний день, под чьим-то пристальным взглядом.    Они не говорили. Только смотрели. Потому что говорить было не о чем. Любое слово могло показаться глупым, а еще — разрушить сладостный момент.   И Чимин, придерживаясь негласного правила, оторвал довольный взгляд от притихшего Чонгука и опустил на его промежность. Захотелось прикрыться, но то, как заблестели голубые глаза из-за набежавшей влаги; как резко расширились зрачки от желания; как плотоядно скользнул язык по пухлым губам — не позволили сделать этого.    Чонгук посмотрел на спрятанный за нежно-розовым кружевом член Чимина и сглотнул. Он был таким же как у него самого. Аккуратным, приятным на вид, аппетитным. И сразу стало интересно, как бы он ощущался внутри, ведь отличался от членов альф размером и отсутствием узла. Но то был всего лишь интерес из-за охватившей разум похоти.   А затем Чонгук разбился на куски, потому что Чимин посмотрел в глаза и все же произнес пару слов:   — Ну что, проверим насколько ты лакомый кусочек?    И опустился прямо между ног широко распахнувшего глаза Чонгука. Он мог подумать о чем угодно! О чем угодно: что они подрочат, что потрутся друг о друга эрекциями, но Чонгук даже сейчас, уже закинувший ноги на плечи Чимина, не мог поверить, что тот ему отлижет.    Но он уже отлизывал. Так смачно, так голодно, так горячо, будто мечтал об этом долгие годы.    И ладно, Чимин был страшно пьян, но Чонгук не был! Он выпил не так много, чтобы, позорно хныкнув, раздаться бесстыжими стонами во дворе родительского дома! На улице! Где их могли услышать соседи!    И самое ужасное, что у них были камеры, фиксирующие происходящее. Ладно, он сможет удалить запись со своего смартфона позже. Но прямо сейчас, если бы родители заглянули в приложение, то увидели грехопадение своего зайчишки-сынишки, раздвигающего ноги перед таким же, как он, омегой. Перед хищником. Перед своим заклятым врагом.    Мысль ошпарила кипятком настолько, что Чонгук еще сильнее потек, захныкал, вцепился в волосы Чимина со всей силы и, раскрыв себя перед ним, вжал лицом в свою задницу.    Какого черта? Какого черта, Чонгук!    — Хн… Ах! Ч-чимин… — надломлено застонал он, когда Чимин, наигравшись языком на поверхности, толкнулся в тугой жар его тела и слизал с податливых стенок омежий сок.    Шелестел ветер в зеленых кронах. Мягко чавкала слюна и смазка. Тихо стонал Чонгук, закатив глаза в удовольствии, когда к языку подключились пальцы. Нежные, ласковые и мягкие они гладко проникали в горячее нутро и оглаживали податливые стенки, пока тело Чонгука рассыпалось на куски. Из-за запрокинутой головы, он не видел, каким взглядом одарил его Чимин, прежде чем взять изнывающий член в свой рот.    — Ха-ай! Подожди… Что ты делаешь, господи… — зажмурив глаза до белых точек, прохрипел Чонгук и выгнулся в пояснице.    Пальцы Чимина проникли под нужным углом и надавили на сладкую точку. Мягкие губы обхватили головку, язык скользнул по чувствительной дырочке уретры, вырывая из высоко вздымающейся груди Чонгука грязный стон, и затем Чимин вобрал всю длину в тугое горло. Упругая головка заскользила по гладким стенкам, и пах облизало огненным языками пламени.    Омежьи феромоны кружили голову. Чимин отсасывал первоклассно, фингерил умопомрачительно — ему не нужно было много времени, чтобы подтолкнуть Чонгука к долгожданной развязке. Но в какой-то момент Чимин решил поменять позу.    Заставил встать ослабшими коленями на плиту, надавил меж лопаток, вынуждая опуститься на нее грудью, и внезапно…    — Ахн… Нет-нет… ч-что ты делаешь, — захныкал Чонгук, когда его маленький хвостик, который, в отличии от кошачьего, было легко спрятать под одеждой, пропустили через пальцы. Все тело задрожало, а нежный проход призывно запульсировал, выделяя новые порции смазки. Чонгук покраснел и попытался оттолкнуть от себя, но Чимин, шлепнув его по руке, с ухмылкой заворковал:   — Какой миленький. Такой пушистый… тебе нравится такое, да? — Он мягко поглаживал его шерстку, ласкал под хвостиком и, кусая губы, наблюдал, как чувствительный Чонгук дрожал из-за обыкновенных манипуляций.    — Мх-не н-надо, пожалуйста, — хныкал тот и в противовес своим словам позорно задирал попу выше. У Чимина перед глазами рябило. Столь откровенный вид нуждающегося крольчонка он не мог себе представить даже в самых влажных фантазиях. Чонгук благоухал как гребаные цветы, а его ароматный сок уже струился прозрачными каплями по налитым бедрам. Выглядел как рай. И на вкус был таковым.    — Эй, малыш, тебе и впрямь не идет та глупая кличка. Бакс Бани… Тебе бы пошло что-то очаровательное и милое, как твой пушистый хвостик…   — Ах! Заткнись, Чимин! Замолчи… Ммм.. — он и сам заткнулся, когда свободной рукой Чимин проник сразу двумя пальцами в его разгоряченное тело и начал массировать в нужном направлении.    — Вот так, детка… Боже, в этом действительно что-то есть, — хищно зашептал он, даря ласку со всех сторон. Чонгука била дрожь, но он сдался, поднимая попу выше в погоне за наслаждением. — Как ты такой весь вредный, надменный, молчаливый, смотрящий на меня свысока, задирающий свой кроличий носик, превращаешься в ручную зайку, стоит только твоей попе уделить должное внимание, а? Виляешь своим пушистым хвостиком, прося моей ласки. Можно мне его укусить?    Прижав раскаленную щеку к плите, Чонгук невидящим взором смотрел в пространство и, игнорируя подразнивая, податливо толкался назад, насаживаясь на пальцы ненавистного одноклассника. Ему было стыдно, но оттого почему-то еще горячее. Аромат Чимина кружил голову, как и его вкрадчивый шепот, растекающийся по голой коже мурашками. А затем, чуть погодя, тот произнес:   — Ку.    И Чонгук отозвался, как питомец, которому хозяин наконец нашел подходящую кличку, и дернул ушками.    — Да, малыш Ку, — заворковал Чимин, заметив его реакцию. – Тебе идет, согласен?    Чонгук ненавидел себя за то, что поддался и кротко кивнул, но в награду он получил крышесносный отлиз от самого длинного, острого языка, который и впрямь был без костей. Он вытворял с ним такое, что ни одна игрушка, купленная тайно от родителей на Ибее, не шла в сравнении с навыками Чимина.    Вжав лицо меж упругих влажных ягодиц, он дразнил кончиком пульсирующие края, погружал длину внутрь и слизывал сочащийся омежий сок со стенок. Помогал себе пальцами, раздвигая податливый проход, чтобы пробраться глубже, уткнувшись носом в расселину.    Пушистый кроличий хвостик трогательно подрагивал перед глазами, так и маня потискать его ещё. Но Чимин, прикрыв веки, полностью отдался своему делу, даря ласку языком. Он тяжело вдыхал аромат феромонов, который, как и показался ему еще наверху, в спальне Чонгука, сводил с ума и пленял его слабые разум и тело. Слабые перед очарованием строптивой зайки.    Его губы, щеки и подбородок пачкались в разводах смазки. Но Чимина сей факт заводил еще больше. Заводило, что Чонгук, который терпеть его не может, течет из-за него и чуть ли не плачет от его умелого языка. Аппетитные бедра дрожали. Бедра, которыми Чимин все это время откровенно любовался на тренировках, пока Чонгук, как настоящая зайка, прыгал в своих коротких розовых шортиках. А член сочился предэякулятом и напрягался, когда пальцы задевали чувствительную точку внутри.    Ох. А как сладко Чонгук стонал; как откровенно раскрывался; как подмахивал упругой попой, жадно несясь за наслаждением. Чимин обожал это. Он даже не думал, что вредины могут так его заводить.    Чонгук был особенным кроликом. Бесячим настолько, что его хотелось придушить. А еще лучше — сесть на его надменное кукольное личико и дать занять свой рот чем-то более полезным, нежели колкие плевки ядом.    И оказаться внутри него хотелось столь сильно, что дрожали кости. Но Чимин, даже будучи пьяным, стоически держался и не решался зайти дальше, полностью концентрируясь на удовольствии Чонгука.    Когда тот стал громче и растекся по каменной плитке однородной лужицей, Чимин понял, что он подступается к концу, и заменил язык пальцами. Чавкая смазкой, вслушиваясь в тихие хныки, он расчетливо трахал пульсирующую узость, ловя особый кайф от того, как тугие стенки сжимались на его фалангах, будто не хотя отпускать из своих объятий; словно изнемогая от желания ощутить распирающую длину его члена.    О, да. Чимин представлял, как это уютное местечко приняло бы его, и сам держался из последних сил, чтобы не кончить. Сегодня у него было показательное выступление, чтобы Чонгук захотел прийти еще за добавкой.    — Хн-б-быстрее, пожалуйста, — капризно захныкал тот, и Чимин, закусив губу, сдержал довольную улыбку и повиновался.    Он ускорился. Вонзал пальцы глубоко, надавливая каждый раз внутри на нужную точку; шлепаясь об упругую кожу, упирался костяшками в уступчиво расслабленный проход, тяжело дышал и мечтал прикоснуться к себе, но терпел.    Чонгук кончил, так и не притронувшись к члену. Кончил так оглушительно и мощно, что из глаз посыпались искры. Тяжелая волна наслаждения выбила рассудок и пронеслась сладкой дрожью по телу, а затем на мгновение отключило сознание. Густые капли белого семени брызнули из дрогнувшего члена, и раскаленный Чонгук застонал капризнее и громче. Яркая вспышка, пронзив пах, жидким огнем разнеслась по венам, но даже тогда прижавший к голове ушки Чимин, кусая губы, не остановился.    Не останавливался, пока с подрагивающего напряженного члена не сорвалась последняя вязкая капля спермы и не упала на плиту. Обессиленно упавший на нее Чонгук испачкался в собственных выделениях и издал трогательный хнык. Пальцы легко выскользнули из расслабленного прохода, и пока он приходил в себя, Чимин поднялся на ноги, обошел его и, сев у головы, погладил чистой рукой по взбитым кудрям.   Yeah, I said It — Rihanna Свинцовая тяжесть осела в конечностях и прижала к земле — Чонгук не мог пошевелить даже языком. Он тяжело дышал, ощущая, как его пылающие щеки остывают от ласковой прохлады ночи. Внезапно вернулись все окружающие звуки, которые на время их сумасшествия исчезли. Стрекотали сверчки, шелестела трава и журчала листва деревьев. Пальмы, высаженные у дома, мягко хлопали по окнам листьями в порыве теплого ветерка.    Приоткрыв глаза, Чонгук глянул на Чимина и, увидя его мягкую улыбку, сам попытался улыбнуться в ответ. Все напряжение, копившееся месяцами, упорхнуло, оставив за собой сладкое послевкусие неги.    Чонгуку казалось, что его качает на волнах. Настолько ему было хорошо и спокойно.    Забылась та перепалка, с которой все началось. И забылись вообще все ссоры между ним и Чимином. Тот все еще гладил его меж ослабшими ушками, пропуская через пальцы непослушные кудри. Момент казался настоящим раем на земле и настолько расслаблял, что Чонгук, немного восстановившись, робко шепнул:   — А ты?    И поднял свои невозможно черные, блестящие глаза, которые сверкали так, будто в них упали с неба звезды, на Чимина. Тот, разомленный моментом, подумал о том, что сентиментален и пьян до безобразия. А еще: ему следует уйти в ванную и срочно избавиться от напряжения, потому что милый, очаровательный и внезапно робкий Чонгук заводил до горящих в угли костей. Он озвучил свои мысли:   — А мне надо подрочить. Я отлучусь… — и оборвался на пол фразе, когда Чонгук положил на его бедро свою руку и слабо потянул к себе. У Чимина от пролетевшей в голове догадки шире распахнулись глаза, а сердце, подпрыгнув в груди, застучало в ушах.    В общем, Чонгук оказался весьма благодарным кроликом, что являлось для Чимина неожиданным открытием. Он был слаб после бурного потока эмоций и не менее бурного избавления от них, но это не помешало его рту позаботиться о Чимине.    Конечно, Чонгук пока морально не был готов отлизывать омеге, но пальцы и горло предоставил с особой охотой, заглатывая каменный, изнывающий член в свои жаркие объятия и трахая пальцами так же умело, как делал бы это с собой.    И для него самого стало неожиданностью, что стоны Чимина, что его нагое, хрупкое, литое тело, его сладкий персиковый аромат, его взгляд, пронзающий огненным лезвием душу насквозь, его румянец на щеках и кончике носа, его дрожь на пышных губах, которые он бесконечно облизывал — могут заводить до предела.    Чимин смотрел на него так, словно хотел признаться в самых своих чувственных желаниях, скрытых в сердце, и, придерживая Чонгука за волосы, чтобы не мешались, мягко направлял и подавался в его горло сам. Он стонал, запрокидывал голову, сжимался на фалангах, пронзающих нежный проход и истекал соком. Тот тихо чавкал, и к своему стыду Чонгук понял, что начал вновь возбуждаться.    Придержав ладонью длину, он спустился поцелуями к аккуратным яичкам и, когда Чимин удивленно задержал дыхание, лизнул там где были зажаты его пальцы, впервые попробовав омежью смазку. И она оказалась пресноватой с легким привкусом сладости, оседая на языке природным ароматом Чимина, так напоминающим персики.    Тот подошел к черте быстро, даже не успев опомниться: настолько его завел смелый поступок любопытного кролика. Поняв, что Чимина накрывает оргазм, Чонгук помог ему, накрыв губами розовую головку, и вобрал член в рот. Задвигал кулаком у основания, а пальцами — в пульсирующей узости. Ноги Чимина задрожали, а сам он вцепился в его ушки и едва успел оттянуть от себя, когда подошел к финишу.   Сперма капнула на распахнутые алые губы, на щеки, подбородок и нос. И хоть Чонгук удивился, но не оттолкнул, дав запятнать свое кукольное лицо теплым семенем.    Чимина его разбитый, потрепанный вид ввел в восторг: кончить на лицо человеку, который бесил ровно настолько, насколько заводил — дорогого стоило. Но то, как Чонгук с лукавой ухмылкой, позволив держать себя за длинные ушки, слизал белесые капли с алых губ — добил Чимина окончательно, что он, надломив брови, упал спиной на землю и захныкал.    So High — Doja Cat После они целовались. Все еще голые, разгоряченные и разнеженные. Алкогольное опьянение, которое, как казалось, исчезло, вернулось на свои места и затуманило рассудок. Они оставались раскрепощены, но тишину предпочли не нарушать разговорами, которые доводили до изматывающих ссор.    Позже им пришлось перебраться на двойной мягкий шезлонг и укутаться в плед. Тихо включив музыку на телефоне, Чимин мурчал с лежащим на его груди сонным Чонгуком. Он беспрепятственно гладил длинные кроличьи ушки, шерстка которых оказалась мягкой, как шелк, будто подшерсток у котенка.    А Чонгук, кажется, полностью расслабился в ласке и объятиях, вслушиваясь в раздающуюся из недр его груди вибрацию, и засыпал. Чимин видел, как его пушистые ресницы трепетали и лениво хлопали, пока он боролся со сном. Мило. Какой же Чонгук милый, очаровательный, нежный и мягкий. Так и хочется сжать его в руках до хруста костей и вдавить в себя.    А сам Чонгук, похоже, даже не подозревал, что он и в самом деле очаровательный и пушистый, а не вредный и злой, как думал сам. И мгновение ценилось больше от того, насколько холоден он был к Чимину все месяцы их знакомства.    К Чимину, который даже не подозревал об истинной причине борьбы с нападающей дремой. Чонгук понимал, что когда он проснется, все будет по-прежнему, если не исчезнет вовсе. Вряд ли завтра он сможет спокойно смотреть в глаза надменному кошаку, который точно продолжит ходить с неизменной дерзкой ухмылкой.    Вскоре, когда усталость одержала над их сонными телами верх, они отправились спать. В одну комнату. В спальню Чонгука. Буднично, будто Чимин не первый раз находился у него в гостях, они приготовились ко сну: ополоснулись, умылись, почистили зубы, надели похожие пижамы и улеглись в свежую мягкую постель, погасив свет. А после под одеялом еще долго и лениво целовались, пока не отключились вот так: нос к носу, изнеженные в послеоргазменной неге и ласковых поцелуях. И перед тем как уснуть, Чонгук на тихое:   — Я сделал тебе хорошо?   Ответил с ленивой улыбкой:   — Очень.