Полночь

      Ворочаясь туда-сюда, Теодора никак не могла уснуть первой ночью в этом доме.       Она была довольна тем, что ей выделили хоть и небольшую, но собственную комнату. Когда она зашла сюда на закате, было очень тепло и ярко от света солнца. Это сразу же очень ее расслабило. После разрушенного храма ей еще нигде не удавалось так успокоиться. Никто не пытался зайти или выманить ее, поэтому она начала постепенно чувствовать приятную сонливость, однако, как только солнце село и стало темно, это чувство покинуло ее тело.       Это место совсем не напоминало Эбресфил. Здесь не было холодно, здесь не было высоких потолков, узоров, шершавых камней. Здесь даже был какой-то свой особоый уют. Тем не менее, что-то не давало покоя. Что-то не позволяло закрыть глаза и уснуть. Теодора смотрела в окно, где не было видно луны, тонкие занавески закрывали вид даже на густой лес, где если и мог кто-то скрываться, то точно не стал бы.       Прошла пара часов, и тело устало лежать и ворочаться. Теодора почувствовала от этого раздражение. Поэтому сразу же вскочила с постели и вышла на кухню.       Синатрия, должно быть, уже спала, а за такими мощными стенами ничего не могло быть слышно, поэтому Теодора не боялась разбудить ведьму, когда прошла по кухне и открыла дверь на улицу.       Она не знала, почему ее выбор пал именно на попытку выйти посреди ночи на прогулку в лес, когда сейчас она простой человек и ее спокойно могут атаковать если не маги, которые могут находиться поблизости, то дикие звери… Но когда ее босая нога переступила порог, снаружи Теодору встретил только насмешливый вопрос.       — Не спится?       Теодора остановилась, увидев, как на крыльце с чашкой какого-то напитка сидела Синатрия.       — Да, — все еще застигнутая врасплох, неразборчиво пробормотала она.       Ведьма хмыкнула и постукала указательным пальцем рядом с собой, приглашая присоединиться. Теодора послушно подошла и села, не забыв закрыть дверь.       — Я тоже первое время никак не могла заснуть. Все казалось слишком чужим и одновременно таким новым и своим, что не хотелось упускать ни момента пребывания здесь. Просто не понимала еще, что я действительно навсегда в этом месте. Молодая была, о чем говорить.       — Да вы, вроде, и сейчас не старая…       — Приятно слышать это от девушки, которая младше меня на двадцать три года.       Теодора нахмурилась, услышав столь точное число. Она сжала в руках подол своего платья и, слегка отвернувшись, тихо спросила:       — Вы знаете, кто я, не правда ли?       Она постаралась придать голосу как можно более равнодушное выражение, и, в целом, у нее получилось.       Теодора ожидала, что сейчас ведьма начнет либо убеждать ее в обратном, либо как-либо издеваться и шантажировать, но Синатрия внезапно громко расхохоталась, из-за чего даже спрятала лицо в руках и пролила половину содержимого чашки на крыльцо. Только отдышавшись, она подняла на Теодору взгляд глаз, которые из-за слез немного сверкали в ночном свете. Она убрала пряди волос за уши и снова широко улыбнулась.       — Невероятно, — Теодора вопросительно подняла бровь, но ведьма махнула рукой. — Не важно. Конечно, я все о тебе знаю. Я давно увидела, что ты придешь в этот город, но нужно было как-то привести тебя сюда, вот я и попросила мальчиков.       — Зачем?       — А куда бы ты подалась, милая? Ничего не зная об этом мире, вряд ли тебе жилось бы легко. Тем более, как я заметила, другие маги и монстры сразу чувствуют в тебе свою.       — А вам какая выгода от моего пребывания здесь?       — Личная!       Теодора поморщилась. Синатрия ничего не говорила, при этом улыбалась так странно, что это даже чувствовалось неприятно. А потом она снова начала подхихикивать.       — Да что?! — Не выдержала Теодора. Ведьма знала, кто она, поэтому строить из себя скромную девочку можно было даже не пытаться.       — Ничего. Просто я снова и снова удивляюсь тому, что некоторые люди совсем не меняются за всю свою жизнь. Можешь считать это своего рода приступом неприятной ностальгии.       — Не меняются.? — Теодора внимательно посмотрела на Синатрию, которая продолжала улыбаться и смотреть на нее в ответ. Она неуверенно зашептала на выдохе. — Вы меня знали когда-то?       Синатрия смотрела на нее некоторое время, не меняя выражения своего лица, но в конце концов, когда тишина слишком затянулась, она вздохнула и снова поправила волосы, которые продолжали падать ей на лицо.       — Что ж. Похоже, ты совсем-совсем меня не помнишь.       — Ну, видимо, да, — огрызнулась Теодора, которой все это уже надоело.       — А я всеми силами пыталась тебе намекнуть, чтобы ты сама вспомнила.       — Намекнуть? Никак не связанными отрывками?       — Я всегда так общалась с тобой, дорогая. Не знаю, били ли тебя по голове после того, как мы виделись последний раз, но в детстве мы всегда отлично понимали друг-друга, — Теодора открыла было рот, чтобы что-то сказать или возразить, но Синатрия заметила это и подняла руку, чтобы ее остановить. — Нет уж, раз хочешь услышать — слушай. Когда я первый раз увидела тебя, тебе было далеко на пару месяцев. Хотя тогда на свет появилась уже и Вероника, ей… было, кажется, года три уже. Они с Ренатой были такими активными, что, помню, никто не поспевал. Я, в общем-то, тоже. Я никогда не была такой.       Теодора, слушая рассказ этой женщины, нервно прикусила губу и ни на секунду не сводила взгляд с ее лица, все пытаясь что-то в нем увидеть, что-то разглядеть. По пальцам пробегали волны дрожи, и она не знала, куда их деть. Ужасная и в то же время очень тревожная догадка оказалась где-то прямо в воздухе между ними, но этого просто не могло быть! Это было бы слишком… это было бы слишком. Невозможно. Все слова этой женщины, ее интонация, ее загадки и громкий смех…       Синатрия тем временем продолжала.       — Ты всегда сидела где-то в уголке и либо читала, либо играла только со своими игрушками. Твою маму беспокоило то, какие у вас с сестрами сложатся отношения, если ты так яро не хотела проводить с ними время. Хотя потом, насколько я знаю, вы все же сблизились. Никто не знает, почему сначала ты вела себя так отчужденно. И все же ты была прелестным ребенком. Проводить с тобой время было так здорово, что мне, представляешь, от твоей матери даже упреки сыпались, что я совсем обижаю девочек. Ну, Нику и Ренату. И знаешь…       Словно погрузившись под воду, Теодора все еще следила за Синатрией, но больше не слушала. Черты лица, мимика, привычные движения рук, осанка. Синатрия. Синатрия… Имя это среди магов было довольно распространено, поэтому ничего особенного в нем не было. И… Это…       Она резко втянула в себя воздух и сжала пальцы на коленях, смотря на ведьму совершенно иными глазами.       Все это было каким-то волшебным сном, и такого просто не могло случиться с ней. Это слишком нереально. Но Синатрия смотрит на нее и улыбается. И это… Как же это знакомо!       Она все еще не может вспомнить. Все еще это кажется только пятнами в словно очищенной памяти, но эти глаза и жесты…       Ведьма перестает говорить, видя, что девушка стала выглядеть совершенно разбитой.       — Ты… — Только это смогла выдавить из себя Теодора, когда немного справилась с первоначальным потрясением.       И все же она просто не могла произнести это вслух.       Потому что это просто не может быть она.       Единственная, кто знала ее так же хорошо, как мама. Единственная, к кому, как ей рассказывали, она не боялась подходить в детстве, когда даже с сестрами обычно не играла и не общалась.       Теодора сжала поднятые в воздухе дрожащие руки и, возможно, на ее лице отразилось все то отчаяние, которое она испытывала в этот момент, потому что Синатрия, взглянув на ее лицо, стала выглядеть очень расстроенной. С этой женщиной у них была разница в возрасте длиной в двадцать три года, потому что именно столько ей было, когда Теодора появилась на свет, а через четыре года она навсегда исчезла, добровольно отрезав свои крылья.       Ребенок шести лет никак не мог полностью запомнить лицо и мягкость волос, голос или глаза, тем более, что ушедшых по своей воле магов вычеркивали из жизни и больше никогда их даже не упоминали.       Ее мама единственная, кто не переставал горевать по потере сестры наравне со смертью мужа, и она делилась этим горем с ней.       Теодора тоже помнила, что когда-то у нее были две тети, одна из которых погибла, а другая ушла. Но лица их вспомнить так и не смогла.       А после того, что случилось в тот день, она больше не могла вспомнить черт лица даже сестер и матери, помня только кровь и их изувеченные тела. Не говоря уже о других родных…       Взгляд Синатрии внезапно стал цеплять чем-то самым родным и теплым. Такого просто не могло быть. Не могло все совпасть именно так. Но Синатрия сидит прямо перед ней и сама придается воспоминаниям о далеком и ушедшем.       Теодора не знала, что ей следует сказать. Она все еще не верила.       Глаза покалывало, а дыхание окончательно покидало ее тело. Ей казалось, что она отделилась от своего тела, и от этого мира в целом.       — Ты… — Снова попробовала она, но сказать нечто большее все еще не было сил. — Да? Правда?       — Я не сменила имя, не изменила внешность. Очень жаль, что когда-то давно мы с тобой провели так мало времени вместе, чтобы ты запомнила меня, и сейчас бы сразу узнала.       Теодора быстро закивала и попыталась вдохнуть, что получилось довольно рвано и слишком громко. Перед ней была… Это была ее тетушка. Ее последняя семья. Единственная семья. Она столько лет смирялась с тем, что теперь рядом с ней никого не осталось, что она совершенно одна, но сейчас вся эта долго возводимая башня одиночества рухнула в один миг.       — Я… Я, после того… Я даже маму не помнила… Ренату с Никой… Тебя, поэтому… Это… — Бессвязно бормотала она, стараясь объяснить, почему она никак не могла узнать ее.       — Ну тихо-тихо, чего плакать-то? — Синатрия успокаивающе погладила ее по голове и притянула ее к себе. — Не нужно оправдываться передо мной.       — Выходит, я пошла по твоим стопам, — внезапно перевела тему разговора Теодора. Мысли о семье, о доме потянули за собой мысли о ненавистном Эбресфиле, а следом и понимание, что она ушла оттуда точно так же, как и тетя.       — Выходит, ты пошла по моим стопам, — повторила ведьма.       — Мама, наверное, расстроилась бы…       — Хм-м… Думаю, да. Расстроилась бы. Она желала вам счастья, но для нее ответственность за весь народ магов стояла почти что наравне с семьей.       — К тебе когда-нибудь приходили их духи?       — Никогда.       Теодора посмотрела на тетю. На лице женщины не отразилась ни одна эмоция, которая могла бы свидетельствовать о том, что ее это печалит. Можно было бы подумать, что она хорошо прячет эмоции, даже в присутствии племянницы, но кто знает: Синатрия покинула дом слишком много лет назад, возможно, ее уже не так волнует эта тема. Теодоре, которая до сих пор оплакивала их смерть, было сложно понять это, но она не могла винить Синатрию.       Рассматривая в тишине ведьму, Теодора пыталась вспомнить конкретные черты лица матери. Но даже то, что сохранилось в воспоминаниях, создавало совершенно противоположную картину. Сестры были мало похожи. Так же, как Теодора и ее сестры. Все потому, что заключать брачный союз и разводиться было нормой, и некоторые маги за свою жизнь могли поменять больше десяти партнеров. Не от каждого союза рождался ребенок, тем более, что по старым традициям в семейном древе могли встречаться связи между братьями и сестрами. В какой-то момент это даже допускалось, но после смены власти вновь стало порицаться. Такие пары, а также их дети, не имели прав на престол и предпочтительным развитием событий оставалась жизнь в уединении от любых дел замка. Детям от такого союза запрещалось вступать в брак и продолжать род. Кроме того, история Эбресфила знала и другие нетипичные связи. Насколько Теодора знала, эти союзы и самих магов навсегда вычеркивали из семейного древа, после смерти никто не знал и не помнил ни их имени, ни к какой ветви они принадлежали.       Синатрия, Лаура и Ролана родились также от разных отцов, но Лаура и Ролана были двойней от законного брака бабушки Теодоры, а Синатрия родилась после того, как та стала вдовой, но с отцом девочки брак так и не заключила. Теодора не так много знала о тете, все было лишь со слов матери. После побега женщину не исключили из древа, хоть о ней и не должны были говорить. Любящая сестра сделала все, что могла, чтобы не дать этому случиться. О Синатрии же сохранилась только основная информация о рождении и ничего более.       Помня лишь отрывки внешности матери, Теодора действительно понимала, как они с Синатрией не похожи. Мать имела темные волосы и синие глаза — Теодора унаследовала ее внешность, и она была очень высокой. В чертах Роланы и Синатрии не было ни единого совпадения. Тем не менее, когда-то они были очень близки.       Вспоминая свои отношения с сестрами, Теодора очень жалела о том, что долго не могла проводить с ними время, а потом всему настал конец. Тело старшей сестры — Ренаты — было отдано богине, а младшая Вероника погибла вместе с матерью.       Решив не будить болезненные воспоминания еще больше, Теодора вернулась к размышлениям о вопросе, который задала. Когда она была моложе, к ней часто приходил дух ее младшей сестры. Они общались, и сестра даже давала ей некоторые советы и оказывала поддержку, когда жизнь в замке становилась совсем невыносимой. Но Вероника уже давно не появлялась, и от этого горечь от ее потери усиливалась. Даже когда сестра была рядом, буквально в паре шагов, у Теодоры не было никакой возможности просто коснуться ее. А теперь даже увидеть. Прежде чем исчезнуть навсегда дух может несколько раз вернуться, чтобы увидеть кого-то из близких, но это всего два или три раза. И они с Теодорой использовали все попытки. Она очень ценила, что сестра не хотела оставлять ее одну и пыталась сделать все, что могла.       — Ко мне иногда приходила Ника… Тетя, — позвала Теодора. Когда Синатрия вновь посмотрела на нее, она продолжила, — ты когда-нибудь скучала по нам?       — Говоря на чистоту… Недолго.       — А по дому?       — Еще меньше.       — Ты поэтому даже не спрашиваешь, что теперь будет с Эбресфилом без меня? — Осторожно поинтересовалась она, все-таки замок когда-то был и домом Синатрии тоже.       Но выражение лица ведьмы никак не поменялось. Теодора выдохнула с облегчением.       — Я ушла оттуда очень давно. Что бы там ни происходило — это больше не касается меня. Тем более, что от моей семьи там никого не осталось.       — Ясно…       — А ты-то сама?       — А что я?       — Тебя-то волнует?       Теодора смотрела в хитрые глаза своей тетушки и понимала, что, на самом деле, да.       Она мечтала сбежать оттуда с тех самых пор, как ее начали готовить к становлению новой королевой, она действительно всей душой ненавидела это место и даже думала, что лучше бы она никогда не рождалась. Но все годы обучения и давления со стороны Мунны и воспитателей так глубоко посадили в ней это чувство ответственности и вины, что она просто не могла не переживать за все, что устроила, и на что могла обречь свой народ, который в то же время всем сердцем ненавидела. Она не хотела слышать ничего о прошлой жизни, но где-то глубоко внутри ей шептали ненавистные голоса, упрекая ее в том, что она сделала и призывая одуматься. Она упрямо игнорировала эти позывы все эти дни, пока была здесь, в новом мире, в новой жизни… И все же они всегда где-то за углом.       — Я не хочу это чувствовать… — С болью в голосе и в сердце призналась она. Глаза защипало, а спину начало жечь, именно в тех местах, где начинаются крылья.       На лице Синатрии отразилась вся та боль, которую Теодора чувствовала, и тетя снова притянула ее к себе, обнимая и поглаживая по спине, шепотом позволяя плакать.       Где-то на самом краешке сознания промелькнула мысль, что в замке бы ее уже жестоко выпороли за слезы.