Будь со мной

                    Снова эта человечишка. Ворвалась в голову, нагло расположилась там и не желает уходить. Я уже и думать о ней забыл. Сколько таких девиц было после той встречи? И захотел бы — не сосчитал. Однако ж запомнилась чем-то. Нахальством? Вызовом в глазах? Бесстрашием, граничащим с глупостью?       Крутит изнутри, будто кости вращаются. Не получается это прекратить — пытался, и не раз. Тело слабое, неуклюжее, не поддаётся. И из нутра поднимается тошнота, кружит-тянет. Мерзко. Я ёкай, или человеческая тварь, откуда такие эмоции?       Она — простая смертная. Убить её — даже пальцами щёлкнуть сложнее. Если Акура-оу решил забрать себе…       К богам! Моя, и точка! Я должен был её получить. И получу. Пусть ломает до сих пор: убью — станет легче. Все её слова — пыль. Взгляды — искра молнии, что вспыхнула и пропадает моментально. Она — ничто. И ничего не значит. Избавлюсь от наваждения одним взмахом клинка, стряхну капли её крови на землю и… Не могу. Даже думать об этом не могу: сердце начинает биться быстрее. Без причины, просто гулко колотится, стоит представить её бездыханное тело.       А сон всё не идёт. Когда Акура-оу сказал, что похитит её для себя… Плевать. Плевать, ведь нет смысла во всём этом. Какая разница, кто её убьёт: я или он. Она уже труп. Но… Спасла меня. Ёкаи знают о благодарности. Или нет, или это только со мной всё не так?..       Свадебный кортеж пройдёт сегодня: она выходит замуж. Не всё ли мне равно? Человечишка. Пусть её растерзают, а голову привезут Акуре-оу. Или…       Она спасла меня. И что? Ками-сама, я знаю, что потерял право обращаться к вам, просто… Как мне понять?..              Я не раз прокляну себя потом, но сейчас зачем-то лечу, чтобы что? Спасти невнятную человечку? Нет. Чтобы убить самому — я должен это сделать.       Она визжит, как поросёнок, которого собираются резать. Но отдать эту красоту какому-то ёкаю… Стоп. Красоту?       — Юкиджи, — тяну, приподнимая ногтём подбородок. — Не можешь двигаться?       Рычит, дурочка, но шевелиться не может. Обнажаю её плечо и дрожу — нестерпимо хочется коснуться кожи. Податливая и горячая. Обездвиженная… Нет. Это не моё: брать девиц, которые не могут дать отпор. Но она… начинает плакать? Серьёзно? Словно это может меня растрогать. Словно это… трогает и заставляет нервы дрожать.       — Прекрати, — говорю, начиная злиться. На кого из нас злости больше, правда, не могу разобрать. Пусть только замолчит наконец, глупая.       — Прекрати, твои слёзы сводят меня с ума, — говорю больше для себя. Ведь, сказав вслух, могу это проще принять: что слёзы какой-то девчонки в лохмотья царапают сердце. Она ревёт, уткнувшись в моё плечо, кимоно безнадёжно испорчено. А волосы мягкие, нежные, как шёлковое облако. Перебираю их снова и снова, крепко прижимая безвольное тело к себе. Жаль, она не может обнять в ответ. Мне… мне бы этого хотелось.       — Эй, Юкиджи, — зову тихо. Уснула, надо же. Человечка без страха просто уснула в объятиях ёкая. Вздыхаю — глупая. Обнимаю сильнее только потому что боюсь — замёрзнет насмерть. И дышу её запахом: он ведь сам проникает в ноздри. Ложусь с ней, устраиваю её голову на своей руке: пол слишком жёсткий.       — Юкиджи, — шепчу, зная, что не услышит. Глажу плечо. Кожа пахнет сладостью — Ками бы побрали мой нюх! Веду по шее носом и не могу остановиться — нюхать её слишком приятно. Подчинить, унизить, растерзать… Без разницы, в какой последовательности. Я её спас, но зачем? Наивная. Чтобы сделать своей, и только. Брать, пока не останется сил, ведь страсть ёкая невозможно выдержать смертной. Сперва они кричат, потом стонут от наслаждения, а потом… просто молчат, не в силах говорить. И я жду этого, но отчего-то жаль, что она скоро затихнет.       Похитил её, зная, чем рискую. А зачем похитил — нет. Не знаю. В темноте слишком много вопросов, и дождь, что стучит по крыше, не облегчает задачу, не отвлекает, напротив: превращает эту жалкую хижину в подобие последнего пристанища на земле. Словно за дверью ничего и никого не существует, словно я и Юкиджи — последние живые существа на земле. Она сонно выдыхает и вдруг трётся о мою руку. Не показалось, совершенно чётко прошептала:       — Томоэ.       Глупенькая. Хрупкая. Моя. Обнимаю сильнее, зарываюсь носом в волосы, а рука с живота сама поднимается вверх, касается груди. Небольшая, такую хочется ласкать, не переставая. Осторожно отогнув край кимоно, запускаю пальцы под шёлк, обвожу небольшой сосок кончиком указательного пальца. Ками-сама, девчонка, что ты со мной творишь? Смешно: лапать спящую девицу. Поправляю кимоно и выдыхаю. Встать бы да на воздух, проветрить голову. Это её запах так действует, других объяснений нет. Избавлюсь от девчонки при первой же возможности, но сперва отвезу в поместье и сделаю своей. Наскучит — отрублю голову. Или отдам, наконец, Акуре-оу, если захочет после меня взять.       — Не дёргайся, — бормочу сонно. Проснулась, сразу возиться начала. Что ж, яд выходит из тела, вон, и руками уже дёргает. Отлично. Значит, самое время приступить к главному. Юкиджи сидит у стены, прижимает к себе явно безвольные пока ноги. Ну, ноги мне ни к чему, главное, что по пояс уже ожила. Играть с ней забавно, вон, глаза какие огромные. От страха дыхание спёрло? Бойся меня, человечишка, бойся, ведь это правильно.       Цепляю её за подбородок — кожа гладкая. И губы манят поцеловать уже. Ты умеешь целоваться, Юкиджи? Неважно, я научу. Хлоп. Её ладонь впечатывается в моё лицо и с удивительной для хрупкой девчушки силой отталкивает.       — Постой! Как мы здесь оказались? Меня же хотел похитить Акура-оу!       От её громких криков звенит в ушах. Морщусь, тяжело вздыхаю. И правда, негоже предаваться утехам вот так, на твёрдом полу в какой-то прохудившейся хибаре. Рывок, и Юкиджи перекинута через плечи. А бёдра у неё упругие, рука тянется пройтись вверх и сжать.       — Я не отдам тебя Акуре-оу, оставлю себе. Так что попытайся меня не разочаровать.       Хотя сложно представить, что в ней может разочаровать, разве что поначалу рыдать будет… Нет, сделаю так, чтобы если и рыдала, то только от наслаждения.       — Томоэ, погоди! Я правда была рада тебя встретить, но мне надо вернуться домой.       Рада? Что за чушь она несёт! Кто бы обрадовался встрече с ёкаем? Домой. Как будто отпущу. Раз поймал — теперь только один выход, тот, что я покажу.       — Мне нет дела до твоих планов. Ты — игрушка мне на потеху. Захочу — испепелю на месте.       Смотрю и с удивлением вижу, что в глазах нет страха. Там упрямство, о которое можно разбиться.       — Глупый лис! — От крика прямо на ухо звенит в голове. Отшвыриваю Юкижди от себя и недовольно тру его. Идиотка, так и оглохнуть недолго! Не знает, какой у лисов чувствительный слух?!       — Такой Томоэ-грубиян мне противен! — кричит, сидя на полу.       Хм. Это… странно слышать. Противен? Давно такого не слышал от привлекательной девушки. Эй. Привлекательной?       — Я противен? Не появись я, ты была бы уже мертва, а сейчас хочешь уйти, потому что я тебе противен?!       — Да!       Дерзкая. Кровь закипает под упрямым взглядом. На руке вспыхивает пламя. Что я с ней вообще вожусь? Пусть хоть от голода сдохнет рядом с куском хлеба!       Противен. Надо же.       — Хорошо. Сиди здесь и подыхай. Я не собираюсь тебя больше спасать.       Слабая девушка, ещё и обездвиженная — какие у неё шансы выжить? Ночь пройдёт, наутро станет шёлковой, и тогда я покажу её место. Рядом со мной, у моих ног. Чтобы ловила каждое слово и ждала, когда на неё взгляну. Таких ломать — сплошное удовольствие. Гордячка, надо же.       Противен. Почему эти слова так задели? Почему от них во рту горчит? Табак в кисэру плохой, что ли? Противен. Я заставлю тебя молить о милости и прославлять мою красоту, козявка! Что вообще о себе возомнила?       Ветка, на которой лежу, вдруг становится слишком неудобной. И дурочка эта из дома до сих пор не выползла. Так и будет там сидеть и ждать, когда я спасу? Ну нет, пусть прочувствует свою вину сполна. Противен. Раз противен — сиди одна.       Голоса внизу отвлекают: трое смертных, явно из контрабандистов. Понятно теперь, откуда дом посреди леса… Стоп. Юкиджи там одна. Не трудно догадаться, что пожелают с ней сделать трое мужчин. Это мне даже на руку, спешить не буду, пусть как следует её напугают.       Юкиджи кричит так звонко, что сердце замирает. Даже не успеваю понять, как оказался внутри дома. В убийствах без разбора мало смысла, но того, кто посмел протянуть свои грязные лапы к моей женщине, убить я просто обязан!       — Не надо! — Она поражает: падает на колени, вцепляется в мои ноги. Молит не убивать, говорит, что я не такой, как Акура-оу… Да что бы ты понимала, девчушка! Для меня убить проще, чем тебе сделать вдох. Зачем ты говоришь все эти вещи? Зачем считаешь меня хорошим?       — Тогда скажи, что я тебе не противен, — говорю, не думая — слова сами из горла льются. Бред. Что я несу вообще? Какое мне дело до её чувств? Подумаешь, какая-то девица. И руки, что обвились вокруг моих коленей, совсем не жгут сквозь ткань. И в глазах, которые смотрят слишком доверчиво, не блестят слёзы, которые моментально хочется смахнуть.       — Ты мне не противен, Томоэ.       Искренность. Вот чего не хватало все эти годы, десятилетия и века. Искренность, которая чувствуется кожей, пробирается под неё и превращает в безвольное существо. Я даже не заметил, как выронил меч. Как умчался подонок, который заслуживал смерти. Всё, что могу — смотреть на неё и задыхаться от нового чувства, которое распёрло изнутри. Оно сладкое и вместе с тем такое глубокое, что невозможно объять. Чтобы как-то избавиться от него, сбросить, снимаю хаори и надеваю на плечи Юкиджи.       — Замёрзла совсем, глупая.       Касаться её внезапно неловко, но ноги по-прежнему плохо слушаются, поэтому бережно беру на руки и выношу из хижины. Солнце село, лес вокруг дышит тишиной. Юкиджи доверчиво прижимается щекой к груди, молчит, но это к лучшему, ведь я сейчас не смог бы подобрать ни одного слова. Желание защищать, оберегать и заставлять постоянно улыбаться становится сильнее с каждым шагом. Это то, что люди зовут любовью?       — Тебе, наверное, надо умыться, — говорю, опуская её на берегу реки. Свадебный макияж размазался — я заметил только сейчас. Без него она красивее, гораздо красивее. Пока умывается и приводит себя в порядок, подцепляю рыбу когтем, поджариваю на лисьем огне. Готовка никогда не была сильной стороной, но хотя бы пожарить рыбу могу.       — Юкиджи, ешь, — протягиваю, но она вдруг хмурится. Опять упрямо поджимает губы. Что не так? Я с этой женщиной с ума сойду!       — Хоть я и сказала, что ты мне не противен, это не значит, что я останусь с тобой.       Отворачивается, а у меня сердце сжимается так сильно, что больно дышать.       — К другому мужчине, значит, хочешь вернуться? — хватаю её за подбородок и разворачиваю к себе. — За которого замуж собиралась? Все человеческие мужья ничем не отличаются от насекомых. Ты так хочешь стать женой одного из них?       Хвост недовольно дёргается, стоит представить, как она отдаётся другому. Человеку. Животному, наполненному похотью.       — Пусть ты считаешь его насекомым, мне важен и он, и его семья! — Она отворачивается, стискивает кулаки. Руки чешутся схватить за плечи и встряхнуть как следует! Но я достаю шпильку, которую нашёл в доме: красивый цветок сакуры, тонкая работа. Если сломаю, станет ли она любить того смертного сильнее? Или забудет, будет думать только обо мне?       — Это моё! — С неожиданной прытью она вырывает шпильку. — Она принадлежит мне, только мне!       Столько эмоций в голосе, от них внутри в очередной раз всё сжимается. Хрупкая, как же хочется прижать к себе и не отпускать!       — Ты только плачешь и злишься, — говорю, а горечь клубится в груди. Такого я хочу для неё? Для девушки, чей путь хочется усыпать лепестками, у чьих ног хочется провести жизнь, сколько бы ни было отмеряно? Пусть улыбается, всегда улыбается, а я постараюсь.       Подхватываю её на руки, не слушая возражений. Знаю, что может вызвать улыбку. Угадал. В окружении цветущих сакур Юкиджи будто светится изнутри. А я не могу оторвать от неё глаз. Она кружится в розовых лепестках, но вот ноги подгибаются, всё ещё слабые. Едва успеваю её подхватить.       — Улыбайся всегда, — говорю, отчётливо понимая, что её улыбкой готов любоваться вечность, как бы слащаво это ни звучало. — Я построю для тебя здесь дворец, чтобы ты могла любоваться сакурой всегда.       И верю каждому слову. Знаю — построю. Пусть сакура цветёт не всегда, но для Юкиджи я сделаю так, что она никогда не перестанет цвести.       — Будь моей, — говорю и со страхом жду ответа. Но Юкиджи не успевает нахмуриться, когда понимаю — не таким тоном надо делать предложение. Начинаю говорить, а слова сами льются прямо из сердца. Оно колотится быстро, страх отказа покрывает мурашками тело.       — Я безумно люблю тебя. Будь со мной.       На самом деле это сказал? Да, а теперь не дышу, ожидая ответа. Вот она — сила хрупкой женщины перед сильным мужчиной. Когда неверное слово уничтожит и развеет по ветру.       — Томоэ, — её нежный голос звучит музыкой. И пальцы, которые она переплетает с моими, дрожащими, больше никогда не хочется отпускать. — Я уже принадлежу тебе. Я тоже тебя люблю.       Так больно и хорошо слышать это! Обнимаю её, притягиваю к себе и целую в висок. Моя-моя-моя — бьётся в груди. Что мне весь мир, если Юкиджи не будет рядом? Вновь беру её на руки, смотрю в доверчиво распахнутые глаза и поднимаюсь на колесницу.       — Куда ты меня везёшь? — спрашивает она, касаясь щеки. Лучше бы ей этого не делать — отвлекает. От одного прикосновения я с трудом удерживаю концентрацию.       — К себе, — говорю, а во рту пересохло. Приходится сглотнуть, облизнуть пересохшие губы. Юкиджи испуганно моргает — наверное, со стороны этот жест выглядит хищно. — Не бойся меня, химе. Я скорее отрублю себе руку, чем обижу тебя.       Но это не помешает сделать тебя моей целиком и полностью этой ночью.