Будь со мной

                    На что надеялся? После того как Нанами увидела меня настоящего, думал, захочет остаться рядом? Что ей кровавый демон, жестокий и беспощадный? Сколько вообще она успела увидеть, нежная девчушка из мирного времени?..       Сжимаю голову руками — от мыслей лопается. Нанами не зря ведь год попросила — наверняка решила, что за это время обдумает всё и… бросит. Это произошло даже быстрее, чем я рассчитывал. Может, самому не стоило торопиться, но как отказаться от внезапно обретённой любви?       Всё это время смотрел и не верил, что происходящее — правда. Нанами всегда жила в сердце, только она одна, и что это, если не нить судьбы, связавшая нас сквозь века? Отказаться от неё теперь невозможно, но гордость не желает стихать.       Отказала. В постель хочу уложить. Конечно хочу, глупая! Как забыть ту единственную ночь, что мы разделили в прошлом? Память вернулась, и всё как будто случилось вчера. Я никогда не отличался терпением во всём, что касалось женщин. Нанами — особый случай, уникальный. И даже здесь терпеть тяжело. Когда хочется любить, ласкать, доставлять наслаждение, а приходится делать вид, что руки не тянутся к ней, а нос не пытается уловить тонкий аромат кожи. Для меня это не просто соитие — единение душ и тел, одно целое, пусть она — человек, а я — ёкай.       Только в постель. Пф! Дурочка, наивная глупышка. Как объяснить, показать, доказать, что люблю сильнее жизни?       Я тяжело вздыхаю и смотрю на храм далеко внизу. Туманная колесница висит в воздухе, невидная для других. Можно было бы отправиться в призрачный мир и там развлечься, но я не лгал, когда говорил, что никто не нужен, кроме Нанами. Чужой смех раздражает, чужие ласки вызывают отвращение. Табак горчит на губах.       Страх липнет к сердцу, ничего с ним не сделать. Она снова заставляет страдать, но в этот раз не повторю своих ошибок. Не отпущу, не позволю уйти, не дам исчезнуть из своей жизни. Почему Нанами такая хрупкая? Вдруг заболеет опять, вдруг смертельно?       Броситься к ней, обнять, просить прощения, даже если не за что… Нет. Она забрала моё сердце, но гордость осталась. Вытягиваюсь на полу и кладу локоть на глаза. Жалкий ёкай. Самому с себя не противно? Дай ей отдышаться и прийти в себя.       Умеет она, конечно, взбесить одним словом. Одним жестом. Но разве не это покорило с первого взгляда? Разве не тот вызов в глазах, упрямство и то, как за палец укусила? Прежде таких дерзких не встречал, вот и позволил себе чувства, от которых до сих пор нет спасения.       Если бы Микагэ предложил вновь всё забыть… Нет. Резко сажусь и снова смотрю вниз. Нет, я больше не смогу отказаться от Нанами и своих чувств к ней. Она моя, и точка. А разговоры об отмене свадьбы… Пусть побесится, всё равно верну.       — Так и знал, что найду тебя здесь.       Недовольно оборачиваюсь: Микагэ сидит в глубине колесницы и безмятежно заваривает чай. Вздыхаю, сажусь рядом, наливаю себе и ему.       — Долго будешь прятаться?       — Я не прячусь. — Отворачиваюсь к тёмному небу, усыпанному звёздами.       — Воспитываешь, — понятливо улыбается он. Ухо дёргается. — Нанами очень переживает.       — Ей полезно. Не всё мне страдать.       — Ты жесток с ней, Томоэ, — тихо говорит Микагэ. Жесток? С той, кто все мысли занимает, все чувства?       — Оставь мне хотя бы гордость. Остальное уже забрала Нанами. — Поджимаю губы и прячу руки в рукавах кимоно — желание пить чай пропало.       — Она спасла тебя. Сделала таким, какой ты сейчас. Позволь ей слабость быть вспыльчивой наивной девушкой.       Молчу. Что тут скажешь? Я ей всё готов позволить, и сдаться, и у ног свернуться клубком.       — Если бы Нанами не вернулась в прошлое, что бы случилось с настоящей Юкиджи? — гнёт своё Микагэ. — Она уже любила тебя, когда вы встретились. А Юкиджи? Ответила бы взаимностью?       Нет. Она ненавидела ёкаев и не скрывала своей ненависти.       — Ты бы взял её силой, а потом убил, — безжалостно продолжает Микагэ. Вздрагиваю, представив. Нет, я не смог бы поднять на неё меч! Или… Когда появилась на пороге, с чужим ребёнком во чреве, мне уже было всё равно, только бы видеть, только слушать, только пытаться продлить жизнь. Но в самом начале именно нежность Нанами, именно её искренность завладели сердцем.       — Я знаю, что Нанами любит меня. К чему ты клонишь? — спрашиваю раздражённо. Пусть уже скажет, хватит выставлять меня единственным виноватым в ссоре.       — Она ведь отдалась тебе добровольно?       Фыркаю и отворачиваюсь. Не собираюсь это обсуждать, даже с Микагэ. Не его дело, что и как у нас было с Нанами… Стоп.       — Она что, рассказала тебе?       — Дай ей немного времени. Ей страшно. Это новая жизнь, настоящая и взрослая.       Как будто я не понимаю. Микагэ уходит, а ночью я спускаюсь в храм и тихо захожу в её спальню. Сажусь рядом, смотрю на Нанами, невесомо глажу по голове. Не печалься из-за меня, любимая. Я ведь сам просил, чтобы ты постоянно улыбалась, а опять заставляю плакать: на щеках не просохли мокрые дорожки. Целую в висок и тихо выхожу. На энгаве замечаю Микагэ.       — Это можно считать твоим возвращением? — спрашивает он, улыбаясь. Сухо киваю — добился своего, хитрый бог.       Наутро уже на кухне: хочется приготовить что-то особенное. Мидзуки заходит, зевая, замирает, распахивает глаза.       — Томоэ! Ты вернулся!       Бросается обнимать, отталкиваю брезгливо.       — Отстань, гад ползучий! Не мешай, сейчас из-за тебя всё пригорит!       — Готовишь вкусняшки для Нанами-чан? Ох, она так переживала, пока тебя не было! Я так рад, что вы помирились!       Глубоко вздыхаю и качаю головой: вот по этой болтовне точно не скучал. Осторожно переворачиваю тонкий омлет, едва успеваю свернуть его и снять со сковородки, когда волосы на загривке становятся дыбом, а хвост подрагивает. Не надо оборачиваться — чувствую её присутствие кожей.       — Томоэ? — спрашивает робко, словно не верит. Любимая моя, зачем мы друг друга мучаем?.. Поворачиваюсь к ней, жадно смотрю: от кончиков пальцев на ногах до распахнутых глаз. Вышла босая, в каких-то шортах и майке. Сдурела совсем? Полный дом мужчин, она вообще думает, что надевает?! Одним движением развязываю рукава кимоно, снимаю хаори и накидываю на её плечи.       — Прикройся. Ещё бы голая вышла! А ты что уставился?! — рявкаю, глядя на довольно улыбающегося змея.       — Нанами-чан такая красивая по утрам! Вот бы видеть её такой вечно!       — Что ты сказал? — нависаю над ним, представляя, как сломаю шею. — А ну повтори!       — Томоэ! Прекрати! Ты ругаться пришёл?!       Один звук её голоса заставляет уши прижаться к голове. Я чувствую себя виноватым, даже если не виноват. Короткий взгляд, и Мидзуки просачивается между нами и исчезает в коридоре. Мы смотрим друг на друга, молчим, но я чувствую натянутые нити, которые тянут навстречу.       — Прости, — говорю, а голос внезапно охрип. Нанами часто дышит, сжимает тонкими пальцами ворот хаори и вдруг бросается ко мне. Руки смыкаются на её спине, прижимаю и жадно вдыхаю её аромат. Закрываю глаза, и не остаётся ничего, только она, трепетная, хрупкая, в моих руках. Утыкаюсь виском в её макушку и дрожу, захлёбываясь в чувствах. Почему их всегда так много, когда Нанами рядом?       — И ты, — говорит она приглушённо. — Ты тоже меня прости.       — Не за что. — Обнимаю крепче, так, что ещё немного, и затрещат косточки.       — Томоэ вернулся! Ура, Томоэ снова с нами!       На кухню влетают Котэцу и Оникири. Приходится нехотя отпустить Нанами и вспомнить, что сейчас раннее утро, а в храме полно богов, хранителей и духов, которым ни к чему видеть то, что предназначается только для двоих.       Она ест, а я не могу перестать смотреть, просто глаз не оторвать от утренней небрежности, которая прежде всегда раздражала. Хочется провести по волосам, расчесать их и уложить красиво. Одеть в шелка — ей так идёт традиционная одежда!       — Томоэ! Надо же, вернулся!       Курама как всегда эффектно замирает на входе. Кривлюсь:       — Ты тут что забыл?       — Хотел пригласить Нанами на ханами.       — Опоздал. Она идёт со мной.       — Томоэ, ты даже меня не приглашал! — возмущается она, но я вижу — довольна. И в глазах улыбка.       — Сейчас приглашаю. Ты против?       — Вечно у тебя так: сначала делаешь, а потом спрашиваешь, не против ли я, — ворчит Нанами. Микагэ давится чаем. Когда до меня доходит, почему, прикрываю глаза ладонью и качаю головой. Нечего выставлять меня дикарём, я давно научился контролировать свои желания. Сквозь пальцы смотрю на Нанами, на её губы. Нет, некоторые желания поддаются контролю с огромным трудом.       Ночью снова сижу перед ней, спящей. Понимаю, в этом мало нормального, и если проснётся — накричит. Но мне важно знать, что она тут. Живая и настоящая.       Сакура зацветает через несколько дней. Выхожу на рассвете из храма и вижу розовую дымку вдалеке. Сердце начинает биться быстрее — увидеть Нанами в лепестках, её улыбку, когда-то окончательно отогревшую сердце…       — Ты давно встал? — Она выходит, кутаясь в куртку. Опять босиком, ну, что за человек!       — Иди одевайся.       — Не хочу. Хочу постоять с тобой и полюбоваться рассветом.       Да, что б тебя, упрямая! Перекидываю её через плечо и несу в храм.       — Томоэ! — взвизгивает она. Мидзуки выходит из своей комнаты, зевает и тянет равнодушно:       — О, вы опять затеяли свои брачные игры.       — Игры?! — Нанами снова орёт мне на ухо. Ну правда, я ведь точно когда-нибудь оглохну! Ставлю её на пол в спальне, беру за плечи:       — Оденься. Не хочу, чтобы ты заболела.       Она моргает и внезапно кивает.       — Хорошо. Мы пойдём сегодня любоваться цветением?       — Только если ты будешь прилично выглядеть. Не собираюсь смотреть на прекрасные цветы рядом с оборванкой.       Жду взрыва, но вместо этого Нанами хитро улыбается.       — Посмотрим, кто ещё из нас будет выглядеть оборванцем.       Когда её вижу, сердце сбивается с ритма. Красивая, дыхание перехватывает. Тянусь к ней, но пальцы замирают, не коснувшись щеки. Помогаю забраться в колесницу, но больше не позволяю коснуться: слишком велик соблазн нарушить красоту идеально повязанного оби и сложной причёски, в которой переливается знакомая шпилька.       Это не та же поляна, что в прошлом, но очень на неё похожа. Сакуры тут старые, не одну сотню лет стоят, и цветут пышно, осыпая землю розовым снегом.       — Я никогда не устану любоваться этим чудом, — восхищённо шепчет Нанами, пока я расстилаю покрывало на траве. Оно достаточно плотное, чтобы оградить от прохладной земли, и мягкое, чтобы было удобно сидеть. В корзине несколько бенто и даже бутылка вишнёвого вина, хотя думаю, нам оно ни к чему. У меня и так голова идёт кругом. Когда Нанами садится, делаю то, чего так давно хотел: обвиваю её колени рукам и сворачиваюсь вокруг них в клубок. Никогда не покидай меня больше, Нанами. Всегда будь моей. Только моей, слышишь?       Касания её пальцев к волосам едва ощутимы, но это не мешает ручейкам тепла устремиться по позвоночнику вниз. Трусь носом о её живот. Знаю — надо подняться. Сесть подальше, не трогать, только смотреть издали. Ещё немного, и сделаю так. Ещё совсем чуть-чуть.       — Томоэ, — говорит она, почёсывая за ухом. От этой ласки хочется урчать.       — М? — тяну, жмурясь от удовольствия.       — Я… я не хочу больше ждать. Хочу снова стать твоей.       Не отрывая голову от её коленей, смотрю снизу вверх, не веря своим ушам. Наверное, всё-таки оглох, и слышу что-то не то и не так.       — Не смотри на меня так. — Она мило краснеет. — Не смотри, мне стыдно, что говорю такие вещи тебе… Но кому, если не тебе, их говорить?       — Ты?.. — выпрямляюсь на руках, всматриваюсь в глаза. Не шутит. Правда не шутит! Восторг душит, начинаю задыхаться. — Повернись, — говорю, а голос не слушается. Гнётся. Нанами послушно садится спиной, а у меня банально дрожат пальцы, когда начинаю осторожно разматывать оби. Петля за петлёй, аккуратно складываю его и касаюсь ногтями шеи. Кожа Нанами покрывается мурашками, и губы опускаются на неё.       Наконец! Касаться и гладить, неторопливо снимать кимоно с плеч, оставляя поцелуи на каждом оголившемся кусочке кожи. Сердце оглушает стуком, но я всё равно слышу тихий выдох, когда накрываю ладонями грудь.       — Не боишься? — спрашиваю, обводя соски большими пальцами.       — Нет, — выдыхает она, откидывая голову на моё плечо. — Я верю тебе, Томоэ. Всегда.       Она уже полностью обнажена — кимоно я сложил рядом с оби. Сидит между моих ног на коленях, прикрыв глаза. Непрерывно глажу её, хочу объять всю и сразу. Поворачиваю за подбородок, наконец целую. Нежно, но стоит почувствовать язык на своих губах, и голова идёт кругом. Съесть, проглотить, зализать и покусывать — поцелуи превращаются то ли в битву, то ли в танец. Нанами изворачивается в кольце моих рук, обнимает за шею, бесстрашно целует сильнее.       На мне слишком много одежды. В отличие от Нанами, свою срываю и швыряю куда-то в сторону. Дышать-дышать-дышать ею, ловить губы, тереться кожей. Мы по-прежнему на коленях, ноги Нанами широко расставлены. Надо быть сдержанным, но какой там! Касаюсь её внизу, не могу сдержать довольный стон: влажная. Потом будут долгие ласки. Потом доведу до исступления, не заполняя собой. А сейчас приподнимаю и, удерживая за поясницу, второй рукой направляю себя внутрь.       Глаза Нанами близко-близко, губы сжались в тонкую полоску. Она мычит, утыкается лбом в плечо и медленно опускается.       — Любимая, — тяну протяжно, не в силах сдержаться. Узкая, держит плотно, отчего угли внизу живота вспыхивают и разгораются. Дай мне сил, Ками-сама, хоть немного продержаться, продлить это чувство, когда внутри всё сжалось и наслаждение разливается по венам. Нанами приподнимается и опускается, крепко впиваясь в предплечье. Тяжело и горячо дышит, вслепую находит мои губы.       Жарко, пот выступает на коже, тела скользят друг на друге. Хочу иначе: часто, грубо. Пронзать её и срывать стоны. Потом. Это всё у нас будет потом, пока пусть привыкнет ко мне. Привыкнет, что теперь мы вместе.       Мы медленно раскачиваемся, крепко обнявшись. Нанами сладко выдыхает, и, когда начинает постанывать, окончательно теряю рассудок. Укладываю её на спину, коротко целую и начинаю двигаться быстрее. Она раскраснелась. Кусает губы, плотно сжимает веки, руками то гладит мои плечи, то откидывает их за голову и комкает покрывало. И внутри становится горячее, влажнее — скользить в ней совсем легко. От звуков, которые издают наши тела, ведёт.       — Томоэ! — восклицает жалобно. Сейчас, любимая, потерпи немного, и я унесу нас обоих в небеса… Яркая вспышка, взрыв в паху, и волны расходятся по телу, заставляя бесконтрольно дрожать. Так хорошо, что невозможно вдохнуть, так и застываю с широко распахнутым ртом. Руки, словно сломанные, складываются. Ложусь на Нанами, едва удерживая свой вес, вдыхаю её неповторимый аромат, сейчас перемешанный с запахом страсти.       Она громко дышит, маленькие ладошки гладят спину, и эта ласка сейчас дороже любых поцелуев. Ноги обвивают мои бёдра, ступни щекочут хвост, горячая кожа плотно прилегает к моей — идеально. Можно провести так всю жизнь и всё равно будет мало.       — Я люблю тебя, — шепчет она, а я лишь довольно мычу в ответ.       — Эй, наглый лис! — Вдруг дёргает за ухо, и я наконец поднимаю голову. Смотрю недовольно: ну что опять не так? — Получил то, что хотел, и теперь не разговариваешь со мной?!       — Тебе не понравилось? — Знаю, что понравилось, но смотреть, как она краснеет, даже лёжа подо мной голая, могу бесконечно. Жаль, что эта стыдливость вскоре уйдёт. Хотя посмотреть на другую Нанами тоже хочется. — Дай немного перевести дух, и мы продолжим.       — Продолжим?! — Нанами спихивает меня с себя и садится. Ками-сама, какая она сейчас красивая!       — Не хочешь? — Ложусь на бок, подпираю голову ладонью.       — Да ну тебя. — Она отворачивается. Сажусь за её спиной, обнимаю и шепчу на ухо:       — А ночью я приду к тебе в спальню. Только надо будет вести себя очень тихо, чтобы никто нас не услышал…       — Никакого разврата в храме не будет, — отрезает Нанами и грозно на меня смотрит, повернув голову. Я не спорю. Пусть наивно на это надеется, сама растает, когда приду. И никуда больше от меня не денется. Никогда.