ещё пять минут

Когда джин перестаёт горчить на языке, Арсений понимает, что, кажется, хватит. Той частью себя, что ещё помнит бурную молодость, чужие нерасправленные кровати в пять утра и объятья белого фаянсового друга, который, если везло, не приходилось с кем-то делить. Волосы у него тогда были раза в два длиннее, настолько, что дома он, не стесняясь соседей, ходил в по-девчачьи тонком пластиковом ободке; сосед — Саша, тоже с театрального — говорил, смеясь, что ободок по определению не слишком-то мужской аксессуар. Арсений бездумно щупает отросшие на затылке волосы, отмечает про себя, что скоро, видимо, опять придётся ободок завести, потому что волосы уже начинают в глаза лезть немножко. Клуб — Арсений по-прежнему отказывается признавать, что honey bunny больше стриптиз, чем клуб — расплывается слегка перед глазами, стробит неоном и то ли золотистыми, то ли серебристыми пайетками костюмов танцовщиц. Из плюсов: женщин — по крайней мере одетых — здесь нет, а значит никто не подойдёт с таким ненужным сейчас «это же вы». Мужчины почему-то вообще редко показывают, что узнали мелькающие на телеэкранах вот уже шесть лет как лица — то ли правда не смотрят, то ли эго не позволяет. Серёжа рассказывал, что казус тут с ним случился всего однажды, когда какому-то мужику лет под пятьдесят показалось шикарной идеей попросить об автографе; «ты же оттуда, из камеди, у меня дочь смотрит», пока Матвиенко сидел на диванчике с какой-то безымянной куколкой. Настрой под ноль сбил — жаловался на следующий день Серёжа, пока гримёрши — как всегда тактично глухо-немые — замазывали его синяки под глазами. Сейчас с настроением у Матвиенко, кажется, всё в порядке: стоит, болтает с Лёвой у самой сцены, переодически кивая знакомым девчонкам. В идеально выглаженной, застёгнутой почти под горло рубашке Лёва выглядит забавно на фоне извивающихся вокруг шеста танцовщиц, но ему, наверно, по-другому и нельзя — директор же. Арсению после пары-тройки — бокалы здесь уносят оперативно, он сбился со счёту — двойных джин-тоников от этого контраста всё равно смешно. Он сегодня инкогнито — настолько, что отказался поднять актив серёжиному инстаграму, потому что тусер здесь ровно один, а он так, уставший поплавок. Если верить телеграму — в Санкт-Петербурге, но это уже больше затянувшийся прикол; давно никто не верит, а Арсения по-прежнему веселят комментарии про личный телепорт. Серёжа лишних вопросов не задавал, когда впервые за три месяца Арсений ему предложил сходить куда-нибудь вдвоём развлечься вечером субботы. С их медийностью стрип-клуб, где априори снимать что-либо — моветон, едва ли не лучшее место, чтобы расслабиться вне пристального чужого внимания. Арсений в этот раз не стал возражать даже ради приличия, тем более что ему хотелось ровно двух вещей: энергичной музыки и алкоголя. Музыка — пусть и более попсовая, чем ему нравится — есть, алкоголь — тоже. Ценник, правда, кусается, но ради приватности можно и доплатить. Где-то в получасе езды — пятьдесят минут, если с пробками — его ждёт дома Антон. Или не ждёт: завалился, наверно, в кровать с доставкой, пока не слышит чужого ворчания по этому поводу. Может, плойку включил. У них всё-таки завтра первый выходной за месяц, можно и залипнуть. Счастливых совпадений при настолько плотном графике не существует, выходной этот они согласовывали с буквальным потом и метафорической кровью. Антон перенёс какие-то гостевые съёмки на следующую неделю, рекламу сегодня в офисе снимал четыре часа, еле отбившись от стасовых предложений «поразгонять» после. Не то чтобы Арсению было сильно проще, но в календарь Антона ему всё чаще по-настоящему страшно заглядывать. Он вздыхает, откидывает голову на спинку дивана. Проводит по ней пальцами — мягкая. Главное не думать о том, кто тут мог сидеть до него и сколько жидкостей эта обивка в себя впитала. Эскапизм в этот раз упорно отказывается работать. Арсений думает: я устал. И усталость — она глобальная, шире гораздо, чем этот день и даже вся неделя до него. Ему так хочется, чтобы завтрашний день был про отдых, про совместное — такое редкое — время и лёгкость. Чтобы завтрак не заказать — и тем более не пропустить, заливаясь кофе — а прям приготовить, даже если на двоих их кулинарных способностей хватит максимум на скрэмбл — или омлет, при условии что молоко в холодильнике будет. Чтобы посмотреть что-нибудь из недавно вышедших фильмов, чтобы секс был — на этом в принципе можно и поставить точку. В идеале, конечно, нерасторопный, чувственный, но по ощущениям Арсений сейчас согласился бы и на простую дрочку, если в ней будет принимать участие Антон. Он знает, что этот день — тот самый, идеальный, со всеми вышеперечисленными пунктами — возможен. Арсений мог бы приготовить завтрак в постель, мог бы выбрать фильм, потому что Антон в целом доверяет его вкусу, мог бы целовать с напором, вызывающе — так, что даже Шастун, у которого с намёками отношения максимум приятельские, понял бы, чего от него ждут. Но он не хочет. Арсений вертит эту мысль в голове последний час, за который на столе перед ним несколько раз сменились бокалы. Серёжа подходил периодически; вопросы у него все были немые, и Арсений ему за это искренне благодарен — проигнорировать их было гораздо легче, чем те, что словесной пулей летят в лоб. Ему это всё обсудить нужно прежде всего с самим собой, но внутренний голос — тот, что однажды толкнул его уйти из экономистов в актёры, что в импровизацию когда-то вцепился, как ребёнок в любимую игрушку, и до сих пор не отпускает — по-прежнему молчит. Кажется, что даже он устал. Ещё с того вечера, когда Арсений сидел в зале своей пустой питерской квартиры, распаковывая доставку — бегавший по съёмкам-встречам-делам с семи утра, по-прежнему в уличном, потому что сил вылезать из джинсов у него уже тупо не осталось. Сидел и понимал, что Антона — не в инстаграмме, не в кружочках его полуминутных, где он по большей части жаловался на невкусный кофе — не видел две недели. Иронично, что человек, с которым вдруг стабильность перестала казаться скучной, именно её и не способен ему дать. Или, может, стабильность в контексте их отношений тем и привлекает, что является недостижимой — но Арсений знает, что нет. Антон ему нравится любым: заёбанным после десятичасовых съёмок, ворчащим на не по-московскому медленных водителей, орущим мимо нот русскую попсу. Во всех его «слишком» — слишком громкий, слишком тактильный, слишком эмоциональный — Арсению комфортно, и если цена этого — разбросанные по спальне грязные носки, то при всей своей скупости он готов её заплатить. Только вот терминал оплаты ему никто не предлагает. Антон всё чаще на периферии, занятый своей летящей — уже который год — в гору карьерой. И это — правильно, Арсений так им гордится, что готов лично заниматься промо каждого его шоу. Но он — не Катя, с которой так повезло Димке; он не может сидеть дома, поддерживая домашний очаг, у него есть свои амбиции, цели, проекты, дочь, в конце концов. При том, что к Ире у него по-прежнему из чувств только застарелая обида и отголоски ревности, Арсений с вершины прожитого опыта может признать: её лайфстайл вечно занятому Антону подходит куда больше, чем его параллельные гонки в колесе. Оказывается вдруг, что внутренний голос не молчит; он уже вынес вердикт, окончательный и болезненно честный — это Арсений отказывается услышать то, о чём вопит всё внутри последние несколько недель. Ну ведь не так уж и сложно: завтрак в постель, кино самому выбрать, забрать инициативу в сексе на себя. Пластилиновый Антон вообще, так-то, идеально подходит его деятельной натуре. Хоть ёжика из него лепи, хоть гусеничку — всё выполнит, чего ни попроси, подстроится, мягкий и слишком уставший, чтобы на пустом месте возникать. Арсений кривится от собственных мыслей, мешает трубочкой оставшиеся на дне бокала льдинки, тыкает дольку лайма — та коричневая в самом уголке, не очень презентабельная для заведения такого уровня. У них на самом деле никогда не было такого — чтобы Арсений воспитывал Антона под себя. Даже при разнице в восемь лет двадцать шесть и тридцать четыре — не то же самое, что семнадцать и двадцать пять. У Антона к моменту, как всё началось, уже были серьёзные отношения в количестве двух штук, карьерный (общий) успех и достаточно денег, чтобы спокойно снимать квартиру в Москве. Он никак не зависел от Арсения — эмоционально, разве что, но это свойственно любым сильным чувствам. И сейчас, когда следующий день рождения — юбилей, а Антону уже давно перевалило за тридцать, Арсений не готов становиться для него вариацией — со степенью пошлости на выбор — слова «отец». Не готов быть двигательной силой всех отношений, потому что он такой по жизни — вечно занятой, энергичный, подвижный. Если ещё и в отношениях начать бесконечно отдавать, Арсений знает — закончится всё это плохо. А с Антоном плохо нельзя, Антон для него — синоним нежности, любимый, нужный. Потеряй он эту константу в жизни — Арсений искренне не представляет, как быть дальше. Он поднимается на ноги, стоит твёрдо, не шатаясь. Алкоголь не ощущается привычной дымкой в сознании — недостаточно для этого выпил, со своими-то восемьюдесятью килограммами. Скорее, он притупляет эмоции, и всё то, что от трезвого Арсения бежало сломя голову, сейчас лежит ровно в поле зрения. По-летнему лёгкая куртка не греет в октябрьской прохладе. Арсений, выйдя на улицу, отписывается Серёже; на разговор лицом к лицу нет сил, тем более что тот точно бы понял, что что-то не так: двенадцать лет дружбы — а тем более импровизации — не особо уступают телепатии. Антон отвечает спустя пару гудков. То, что у него напрочь сбит режим сна, конечно, плохо, но хотя бы Арсению никогда не приходится волноваться, что разбудит своим звонком. — Тебя забрать, Арс? — голос у Антона даже близко не сонный. — Матвиеныч нашёл себе планы на ночь? — В honey bunny? — с усмешкой уточняет Арсений. Это уже, наверно, рефлекс — расслабляться от одного только звука шастовского баритона. Антон смеется бархатисто в динамике, шуршит чем-то на заднем плане. — Тупой тогда вопрос, согласен. Так что, мне подъехать? — Нет, я на такси доберусь. Буду где-то через полчаса, тут так поздно пробок не должно быть. — Окей. Я тогда тебя дождусь, не буду ложиться. — Хорошо. Шаст, — Арсений медлит, мнётся, потому что желание замять разговор возникает ещё до его начала. — Я знаю, что уже поздно, что мы устали оба. Но надо поговорить. — Прямо сейчас? — судя по звукам, Антон что-то убирает в холодильник. — Нет, — он качает головой, как будто это можно понять по беспроводной связи. Впрочем, наверно, Шастун может — выучил уже детально все его манеризмы. — Когда приеду. Просто не хочу оставить себе возможности соскочить. — Арс, — тон у него мгновенно становится серьёзным, напряжённым. — Тридцать минут, — обещает Арсений и сбрасывает звонок. *** Эта квартира уже привычная, уютная. С кривящим слегка влево номером на двери, с ключом, который проворачивать нужно по часовой стрелке два раза — внутренний замок давно никто не использует. Арсений в неё может прошмыгнуть, как вор-домушник — такой же тихий и незаметный, потому что сам смазывал в прошлом месяце петли, чтоб не скрипели. Измазал все руки маслом и потом минут пять оттирал грязь из-под ногтей, пока Антон над ним ржал. Всё изучено досконально, и сейчас, окончательно протрезвев в такси, Арсений уверен, что дверь открывает бесшумно. Но Антон всё равно встречает его в прихожей: укутанный в безразмерную чёрную толстовку, с взъерошенными волосами, мокрыми слегка у лба, нервный. Трогает кольцо на безымянном — какое-то из своих, простое и металлическое. — Так нельзя, Арс, — первое, что он говорит, подбираясь весь, словно ему вот-вот на сцену выходить. — Нельзя такое вкидывать и потом бросать трубку. Арсений, так-то, согласен — джин всколыхнул в нём ненужную сейчас киношность. Поэтому молча, не разуваясь, шагает в квартиру, захлопывает за собой дверь и протягивает вперёд руки, в которых Антон умещается, как влитой. Гладит его мерно по тёплой спине, понимая, что да — неправ, заставил переживать впустую полчаса. Даже чуть больше, такси-таки встряло в пробку на Комсомольском. — Я знаю, прости. В ответ Антон сжимает ладони так, что, кажется, рёбра трещат и деформируется. Арсению на носочках стоять чуть неудобно, особенно в жёстких ботинках, но он не возникает — обнимает сверху, обвив плечи, носом утыкается в толстую ткань у шеи. Та пахнет медовым гелем для душа (Арсений в прошлом месяце купил), любимым антоновским пряным парфюмом и сильнее всего — им самим, потным слегка, но всё равно по-домашнему уютным. — Расскажешь, что такого не может подождать до утра? — вполголоса спрашивает Шаст. Щекой ласково трётся о висок, губами едва касаясь мягких прядей, и держит по-прежнему крепко. Кажется, что дурость это — выяснять отношения с человеком, который от одного твоего присутствия тает ягодным льдом на солнцепёке. Арсению сейчас хорошо — в тёплых объятьях, с сопением шастовским свистящим под ухом. Можно ведь этот разговор отложить, провести завтрашний выходной бок-о-бок, жить одним днём. Арсений в этот момент отчётливо понимает, почему Антону каждым вторым комментарием пишут о том, какое он солнышко. И правда ведь солнце — слепит собой, размывая картинку вокруг, греет до самых костей. Только вот послезавтра — сапсан, очередные съёмки и пустая питерская квартира. — Это не для прихожей разговор, — выдавливает наконец из себя Арсений. — Пойдём на диван. Говорит, а сам двинуться не может. Из кровати с ортопедическим матрасом и двойным пуховым одеялом вылезти на пробежку в шесть утра проще, чем из антоновых рук сейчас. Ему бы ещё минутку так постоять, ещё пять, десять, двадцать — пока ноги не затекут, пока он сам в верхней одежде не вспотеет при квартирных двадцати двух. От Шастуна помощи тут ждать бессмысленно, этот если вцепится — точно не отпустит, тактильный до невозможности. Поэтому Арсений, скользнув ладонью между лопаток напоследок, отпускает сам, ботинки расшнуровывает, куртку вешает на единственный свободный крючок. — Давай я сразу скажу, — начинает Арсений, проходя в гостиную — Антон тенью следует за ним, — что да, я выпил, но это не имеет никакого значения. То, о чём я поговорить хочу — оно не сегодня возникло и не вчера даже. Арсений садится — больше, конечно, падает — на диван. Почему-то хочется по-детски закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит, но это глупо, когда сам первый завёл разговор. Он поднимает взгляд: Антон оказывается ровно напротив — дальше привычного, потому что, видимо, понимает, что тут что-то важное, и старается собраться. — Я сейчас слова пытаюсь подобрать — и не могу, — Арсений почему-то о важном говорить своим поставленным актёрским голосом не умеет — каждый раз всё стихает до полутонов и шёпота, как будто если сказать чуть громче, то личное перестанет таковым быть. — Вот смотрю на тебя и не знаю, как. Но молчать тоже не получается. Антон тяжело вздыхает. — Тогда скажи как есть. — Оно по-уёбски звучит как есть. — Мне не привыкать, — Шастун фыркает, но как-то невесело. Арсений смотрит на незамазанные мешки под глазами, на морщинку тревожную меж бровей, на по-октябрьскому шероховатые губы — на улице холода, от которых не спасают даже комфортабельно прогретые салоны такси. Ничто из этого Антона не портит, но выдаёт — усталость, скопившуюся в уголках глаз, прямо поверх тонких мимических морщин-смешинок. — Я устал, — срывается с языка почти бездумно. — Не в смысле, что хочу спать пойти и телефон на сутки отключить. Я устал. — От меня? — неожиданно ровным тоном уточняет Антон. — Нет, Шаст. От тебя я, наверно, никогда не устану, — Арсений улыбается мягко, но руке, почти потянувшейся к чужой коленке, не позволяет даже дёрнуться. — Я устал видеться только на съёмках, устал общих выходных ждать месяцами. Мне всё казалось, что это временно, и нужно-то всего лишь потерпеть, но исключение у нас давно уже стало правилом. И я так больше не хочу. Нахмурившись, Антон рефлекторно тянется к карману худи, сжимает сквозь ткань телефон. — Следующая неделя у меня прям совсем плотная, Арс, там по несколько съёмок в день. Я тебя услышал, правда, мне самому не в кайф, что ты в Питере сейчас торчишь из-за короткометражки этой, и мы не видимся нихуя. Может, четырнадцатого получится подразгрести и к тебе приехать на денёк… — Антон, — он зовёт настойчиво, с непривычной твёрдостью. Тот смотрит вопросительно и моргает — собственное имя слышать от Арсения по-прежнему кажется странным. — Знаешь, что будет, если ты всё-таки приедешь? Ты завалишься ко мне, покуришь на балконе и потом осядешь где-нибудь на диванчике, залипнув в телефон. Может быть, предложишь сериал посмотреть, но примерно к середине всё равно отрубишься, потому что с твоей загруженностью всё, что вне камер — в режиме энергосбережения. Я это понимаю и осуждать не могу. Переживаю, как обычно, за тебя, но ты взрослый мальчик, сам принимаешь решения. Я в это лезть не стану. Просто я так больше жить не хочу. В квартире — полумрак: основное освещение выключено, только пара торшеров у стены горит, да в окна пробирается свет из соседнего дома. Это, впрочем, не спасает, потому что момент, когда до Антона доходит, Арсений может разбить по кадрам. Рот приоткрытый, дёрганное движение бровей к переносице, округлившиеся в понимании глаза. Пальцы шевелятся коротко, словно Шастун не может решить: ближе или дальше, как сейчас будет проще. — Ты серьёзно? — голос от нервов прыгает вверх к концу. — Я… Да. Серьёзно. — Арс, блять, — Антон выдыхает рвано, вскидывает на него взгляд — злой почти, раздражённый. — Такое нельзя обсуждать пьяным. Иди давай в душ, воды попей, я не знаю. Могу тебе доставки какой-нибудь заказать, чтобы на утро похмелье меньше мучало, или… — От того, что я протрезвею, мое мнение не изменится. Понимаю, прецеденты были, но мне не нужна драма ради драмы. Я не пытаюсь тебя сейчас вывести на эмоции, я не хочу ссориться. Просто я устал. И ты устал. Вот даже не начинай, — предупредительно морщится Арсений, заметив, что Шастун уже готов его перебить. — Я для тебя последние месяца два тут что-то вроде комнатного цветка. Вроде и привык уже, и поливать не особо надо, стоит себе в углу. А потом я уезжаю в Питер, и всё как будто и не изменилось. Когда мы с тобой в последний раз говорили? О чём-то, кроме работы и откуда заказать доставку. — Арс… — Антон подбирает левую ногу под себя, вперёд подаётся, отчего его плечи — широкие больше обычного из-за объёмной толстовки — слегка горбятся. — Когда? — повторяет тихо Арсений, костяшкой чешет переносицу. Смотреть на Антона сейчас без помех — сложно. Ждать, пока первичное возмущение сойдёт на нет — ещё сложнее, потому что Арсений ненавидит, когда его не слышат. Шастун таким редко грешит — внимательный до неприличия, вечно держащий его в центре своего фокуса. Но его тоже можно понять: они давно не обсуждали что-то настолько болезненно личное. — Да я не помню даже, где вчера снимался! — взрывается наконец Антон. Видно, что арсово спокойствие ему сейчас — как кость в горле, потому что непривычно — раньше все их выяснения отношений проходили на повышенных тонах и срывах. — И ты правда не видишь в этом проблемы? — У нас шоу закрыли, Арс, — Антон хмурится, затихает, когда видит, что от его эмоций Арсений только больше закрывается в себе. — Ты уж прости, что я хочу успеть как можно больше, пока это не обмусоливает каждый паблик в телеге. — Так я же не об этом сейчас, Шаст. Я тоже не на жопе ровно сижу, пока пиздец происходит. Мне тоже тяжело. Но… — если публичность чему и учит, так это вовремя прикусывать язык. Антон весь суровеет на глазах, чувствует, кажется, что вот она — точка невозврата. Перестаёт кольцо своё теребить вверх-вниз, напрягается — и не отпускает, как делает это обычно, чересчур эмпатичный по своей натуре. Вцепляется, как заползший за воротник клещ, в повисшую недосказанность. — Но что? — с нажимом. Там, в клубе, Арсению казалось, что он готов. И к тяжелому разговору, и к последствиям, которые разгребать потом придётся не одну неделю, и к шастовскому непривычно буравящему взгляду, что каждый раз заставляет себя ощущать чересчур эмоциональной девчонкой. Тот вообще смотрит так редко, потому что обесценивать чужие чувства — прямая дорога во взаимоотношенческий ад. Но сейчас — смотрит, и Арсений знает, что ему тоже непросто, но от этого дискомфорт не исчезает. Не готов он, как выяснилось, оказаться по другую сторону баррикад от Антона; быть против, а не вместе — потому что это даже звучит бредово, как что-то из дурацких комментариев «да они вообще не общаются» в тик-токе. — Но с тобой мне ещё тяжелее. Антон выдыхает рвано; щека, уставшая за день съемочных улыбок, дёргается нервно. — Я в последнее время как будто просто смотрю, как тебя в этих отношениях остаётся всё меньше и меньше. Мы почти не видимся без камер, я в Москву когда приезжаю, ты даже и не замечаешь особо, не говоришь со мной. И я понимаю, как, наверно, никто другой, насколько выматывают съёмки эти твои бесконечные, что дома иногда хочется просто помолчать. Но у меня сейчас график такой же жёсткий, мы общий выходной почти месяц искали, — Арсений замолкает, понимая, что сказал больше нужного. То, как смотрит на него Антон: растерянно, обречённо, зло, — извёсткой оседает где-то в лёгких. Это неправильно всё, так чуждо их общему «мы», которое строилось кропотливо годами, что Арсению хочется отмотать время назад, за мгновение до. Но другое «хочу» козырем перекрывает все предыдущие — «я хочу, чтобы это закончилось». Не Антон, который из его жизни исчезнет разве что спустя месяцы юридических разбирательств — контракты в medium quality составляются тщательно. Скорее, это бесконечное ощущение ожидания. Арсений живёт в Питере — и ждёт, когда работа закончится, когда, наконец, можно будет прыгнуть в Сапсан, чтобы спустя четыре часа оказаться в Москве, которая вот уже года три как Антону подходит в разы больше Воронежа. Потом, в квартире, он ждёт Антона, которого опять задерживают на одной из десятка площадок — или занимается своими делами, фотосессиями, пробами, после которых по-прежнему единственное желание — вернуться домой. И всё это можно пережить, смириться, потому что такова цена огромных чувств — тяга вечно быть рядом. Только вот Арсений встречает Антона — тот вечно в чёрном и объёмном, уставший и хрипящий слегка от постоянной болтовни, — и почему-то всё ещё ждёт. Ждёт, когда он очнётся от многочасовых съёмок, когда улыбнётся — криво и слабо, но искренне. Когда скажет хоть что-то тёплое в его адрес — и не то чтобы Арсению настолько важны комплименты; просто раньше они были. Нелепые, дурацкие, иногда и вовсе немые, но у Антона всё тело кричащее, можно и без слов обойтись, не страшно. — Я… Я это не специально же, Арс. Я люблю тебя, — не извинением, не оправданием — простой констатацией факта. — Я знаю. Я тоже тебя люблю, — Арсений медлит, потому что понимает: всё это Антону внутренности выворачивает без наркоза. Ладони опускает на пустое место между ними, подаваясь вперёд — показывая, что вот он, здесь, и ранить преднамеренно не хочет. — Но мне от этого сейчас только хуже. У меня уже есть человек, за которого я ответственен от и до. Я не могу им быть и для тебя, я так тупо не вывезу. — Это ты меня, блять, ребёнком назвал? — вспыхивает Антон, выпрямляется весь. И как же по-дурацки то, что Арсению почти нравится видеть его таким: заряженным, эмоциональным, громким. Шастун снова выглядит живым — и от этого спокойно, потому что правильно так, только так. Потому что раньше, даже будучи по характеру мирным на грани замкнутости, Антон всё ещё ощущался целостным человеком, а не виснущим телефоном с двумя процентами зарядки. — Нет, конечно. Ты не ребёнок, и уж тем более не мой, но и полноправным партнёром тебя назвать сейчас сложно. Да даже когда мы срались тогда, ещё сезоне в шестом, ты был более вовлечённым, — неуместная обида настигает Арсения внезапно и неожиданно даже для него самого. В изоляции об эмоциях рассуждать получалось — да, по-прежнему болезненно, но хотя бы рационально и без отрицательных всплесков. Вот только проблемы зрели давно, копились, как хлам на антоновом балконе, и Арсений вдруг понимает, что всё-таки злится на него. Недостаточно, чтобы это могло ослепить и перевести всё на привычные им повышенные тона, но вполне ощутимо. Потому что вина тут общая, но Арсений старался: досыпал нужные организму часы на неудобных креслах Сапсана, двигал встречи, чтобы дома — дома, в Москве, которая до сих пор иногда казалась ему подчёркнуто деловой и чужой — оказаться до одиннадцати вечера. А Антон в Питере был последний раз где-то полгода назад — и то по сути ради очередных съёмок. — Я не знаю, что тебе сказать, Арс. Мы всегда много работали, и раньше тебе было норм. — Раньше я знал, что после моторов мы приедем к тебе и сможем отдохнуть вместе, — Арсений выдыхает грузно, ощущая себя вдруг на все неполные сорок. — А теперь мы приезжаем, и я не могу расслабиться, потому что ты постоянно выглядишь убитым. Не в плане, что я хочу, чтобы ты и со мной напяливал этот свой сценический образ. Просто мне на это тяжело смотреть. — Нам два месяца до января осталось, — ровным тоном напоминает Антон, виски большими пальцами трёт — у него от стресса всегда голова гудит. — Я наши съёмки и гостевые отменить не смогу, но постараюсь в офисе поменьше зависать. Если хочешь, завтра весь день проболтаем, расскажешь, как корометражка эта ваша идёт. Что-то внутри ёкает — не от предложения, нет. Шастун, кажется, перешёл в свой режим решалы, получив достаточно вводных данных по проблеме: загрузился слегка, это видно по поджатым губам, прикидывает мысленно возможные варианты. Привык уже брать ответственность на себя, потому что так в какой-то момент стало проще справляться с арсеньевскими тараканами, не оставляя им слишком большого простора для мысли. Но Арсений устал — и перспектива сейчас в деталях обсуждать пути решения проблемы привлекает не больше просроченного вот уже месяц как йогурта в их общем холодильнике. Это странно: осознавать, что имея под рукой человека, который готов идти на компромиссы, ты всё ещё не хочешь за эти отношения бороться. Любовь — есть, понимание — тоже; и всё равно Арсению хочется просто сбежать, чтобы не пришлось проговаривать все эти чувства вслух. Знает, что так нельзя, и если уж взялся за топор, то будь добр довести дело до конца. Наверно, поэтому произносит чётко, с убийственным спокойствием: — Я не смогу так ещё два месяца. Антон, уже полезший было в телефон, поднимает на него взгляд — с таким же Кьяра смотрит, когда говоришь, что мороженое, на которое она, оказывается, рассчитывала после ужина, закончилось. Растерянный, непонимающий, с уже зарождающимся, но пока не оформленным до конца расстройством. — Арс, я знаю, что в последнее время был хуёвым бойфрендом. И я понимаю, что тебя это достало, но я исправлюсь. Серьёзно, Поз уже Площадку раскрутил неплохо, без меня там просмотры не особо просядут, ребята рекламы эти бесконечные сами могут утвердить. Просто… Дай мне время. Немножко совсем, со Стасом поговорить, разгрузить расписание. Ты любишь меня, я люблю тебя, нам всем с этой хуйнёй сейчас сложно. Просто не руби с плеча. Не к месту совсем, но Арсений прыскает, сбивая градус серьёзной беседы под ноль. — Не руби с плеча я сейчас сказал, да? — Шастун хмыкает, улыбается мягко чужой реакции. — Ага. Дед. — Инсайд. В этот момент — мимолётный, тупой абсолютно, особенно с их-то опытом в юморе — Арсений думает: а, может, ну его. Вот же Шаст — сидит перед ним, смеётся, говорит всё то, что бальзамом льётся на измученное тревогой сознание. Снова ведёт себя как человек, который каждый день в его жизни своим присутствием делает ярче. По-медвежьи широкая ладонь ложится на острую, выглядывающую из дырявых джинсов коленку — и это отрезвляет. — Я верю в то, что ты хочешь всё исправить, правда, Шаст. Но я так заебался тебя ждать. Ты сам сказал, что нужно время. Я его тебе предлагаю в неограниченном количестве. — Уйти на паузу, блять? — Антон морщится так, будто у самого нет футболки с ровно этой цитатой. — Расстаться. Слово — как дубиной по затылку. Оно звенит в повисшей тишине, оседает на поджавшихся антоновых губах. Пальцы, по-прежнему лежащие на колене, сжимаются почти до синяков — кажется, неосознанно, потому что Шастун выглядит скорее оглушенным, чем злым. — Из-за этого? Серьёзно? После всей хуйни — на этом ты решил, что не вывозишь? Арсений тяжело выдыхает. Формулировка, конечно, огонь: мол, ты столько всего терпел, чего сейчас-то взбрыкнул. Десять здоровых отношений из десяти. — Я тоже живой человек, Антох. С загруженностью, при которой, блять, даже на посрать иногда нет времени. Вот уеду я послезавтра в Питер, и что дальше? Опять по утрам видеть эти твои ночные чатики в телеге и пытаться понять, спал ли ты вообще? Сразу после съёмок прыгать в Сапсан, чтобы пару часов провести в твоей пустой квартире? — Ёб твою мать, Арс. Я же тебя об этом не просил. И ты как обычно не говорил нихуя о том, что тебе сложно, накрутил себя вот до вот этого всего, мать Тереза хуева. Арсений качает головой, ноги опускает на пол, сбрасывая чужую ладонь. Может быть, он тоже не прав, но как было говорить о проблемах с человеком, который каждый раз, возвращаясь домой, с дивана полчаса не мог подняться. О нём заботиться хотелось: плед из спальни таскать, потому что отопление в квартире долго включается, чай приносить в огромной пузатой кружке — чаще всего из пакетика, но иногда и на листовой сил хватало. Арсению приятно было этим заниматься, потому что чувства — тёплые и объёмные слишком, внутри им всегда было тесно. Только вот для него Антон по-прежнему на первом месте, делит его с ближайшими родственниками и Серёжей; а для Антона он — где-то на третьем при условии, что Шастун даже себя вряд ли в топ-10 включает. И это — нездорово, выматывает так, что за пару месяцев чувства начинают казаться балластом, мешающим по-нормальному сделать вдох. Невозможно переосмыслить всю систему ценностей за один разговор. Невозможно исправить всё только словами. — А кто вообще просит о заботе и внимании? Это вроде как базовая установка в отношениях, Шаст. — Как и нормальная коммуникация, — упрямо бурчит Антон, наблюдая за арсовыми попытками пригладить по-клубному растрёпанную причёску. Это — нервное у него, вечно путающиеся в чёлке пальцы. Легче, правда, от понимания, что не ему одному здесь дискомфортно, не становится. — Хорошо, — тем самым тоном, которым обычно Арсений спорит с Позом о правилах настолок. — Это ведь важно, да? Слышать партнёра. Я тебе говорю сейчас прямо в лицо: я устал. Я хочу расстаться. — Ещё бы «я требую развод» сказал, — Шастун фыркает, но под конец теряет всё своё веселье, потому что шутка в этот раз — не смешная и не шутка. Арсений смотрит на него — открыто, спокойно. Запоминает всё то, что и спустя двадцать лет вряд ли получится забыть. — Я как угодно сказать могу, Антох. Только вот от перемены мест слагаемых сумма не меняется. — И похуй на всё, что мы тут вместе строили, да? Заберёшь свои линзы, щётку из ванной — и всё на этом? Мы, блять, любим друг друга. Ты для меня не просто парень, а семья уже давно. Какого хуя ты сейчас делаешь вид, что это не имеет значения? — Конечно это имеет значение, Шаст. Но одной любви недостаточно. — Ну охуеть. А что тогда это твоё достаточно, Арс? — Антон взмахивает рукой — кольцо на безымянном бликует лунным светом; красиво. И проще, чем вслушиваться в проклёвывающиеся истеричные нотки в шастовском голосе. — Чего тебе так не хватает в наших отношениях, что ты готов всё похерить за один, блять, пьяный разговор в час ночи? Тишина между ними звенит напряжением, отдаётся несуществующим эхом о стены обычной московской двушки. Арсений сглатывает возникший вдруг ком в горле, чувствует буквально, как двигается кадык, как Антон замирает, словно по-прежнему надеется, что из этого диалога, напоминающего несущуюся на полной скорости вниз телегу, которая ещё и разваливается по пути, можно выбраться без серьёзных травм. — Тебя, Антон. Мне не хватает тебя. ** Первым узнаёт Серёжа. Зевает сонно в динамик, записывая ответное голосовое, ворчит, что десять утра в воскресенье — слишком рано, и вообще «нахуй иди, Арс, я на твою полку уже свалил носки». Это, правда, не мешает ему быть хорошим — вполне возможно, что лучшим за все тридцать девять лет жизни Попова — другом и к двенадцати пригнать свой порш ровно под антоновский подъезд. — У вас настолько всё плохо? — флегматично интересуется Матвиенко, закидывая рюкзак Арсения в багажник. Вместо ответа — усталый кивок человека, который провёл ночь на слишком коротком для метра девяносто диване. Арсений в зеркало утром даже смотреть не стал, знал заранее, что увидит: мешки глубокие под глазами, опухшие щёки, губы сухие и обкусанные. В таком виде разве что на рекламу рехаба сниматься, но Серёжа никак не комментирует. — Я в Питер завтра уеду, — на выдохе, уже пристёгиваясь на пассажирском сиденье. Ему протягивают бутылку воды — холодную; видимо, по пути заехал купил. — Да мне ж вообще насрать, Арс. Гостевая твоя, тапочки на месте. Окна квартиры Антона расположены слишком высоко, чтобы увидеть что-либо с улицы, но Арсений всё равно скользит взглядом по однотипным балконам многоэтажки. Глупо, вообще-то, в октябре ездить на кабриолете без крыши по промозглой серой Москве. В любой другой ситуации Арсений так бы и сказал, вот только сейчас нет настроения душнить. — Ты — золото, Серёг. Тот кивает с серьёзным видом и заводит машину. — У меня ещё после Михи пиво осталось в холодильнике, если ты похмельный. — Самый, блять, лучший. ** Антон тяжелым взглядом гипнотизирует полку над раковиной. Возможно, в какой-то момент она начнёт — по заветам Ницше — вглядываться в ответ, но пока этого не происходит. Обычная себе полка: зубная щётка в гранёном стакане, который уже года два служит подставкой, крем какой-то французский, притащенный Арсом прошлой зимой, когда даже у вечно розовощекого Шастуна начал шелушиться от холода нос, лавандовое жидкое мыло и бритва бок-о-бок с пеной. Пустая слегка полка, но для холостяцкой берлоги — самое то. Раньше Антон не понимал, насколько много Арсения было в квартире, которую тот упорно отказывался называть общей. Разбросанные по всему шкафу футболки, кроссовки беговые у двери, забитый чаем ящик на кухне — и это при том, что сам Арс его не особо любит, прикипевший всем сердцем к дорогой, почти что ресторанного качества антоновской кофемашинке. Всё, кроме чая, теперь болтается где-то в бездонном рюкзаке Арсения, хаотично прошедшегося утром по всей квартире, и с этим, можно, наверно, жить, но вот с отсутствием второй зубной щётки — не получается. Там, где раньше валялись маски в цветастых баночках, упаковки из-под линз и специальная паста (после отваленной стоматологу пятизначной суммы Арсений за зубами стал следить с почти маниакальной тщательностью) — сейчас одни подсохшие водяные разводы. Антон составляет мысленно списки всего, что пропало — длинные слишком для тех десятиминутных утренних сборов, как успел-то вообще. Перечисляет, просто чтобы не думать о том, что произошло, но вечно упирается в один и тот же вывод: в деталях кроется дьявол, а в этой квартире теперь есть только Антон. И чай. За чай, на самом деле, почти обидно, потому что стоит тот раза в три дороже мудрёной арсеньевской пасты. Значит, не в деньгах было дело. Шастун это и так понимает, просто заточенный на ассоциации мозг уже построил маршрут до разгонов Арсений-скупость-карандаш; его он реально забрал прямо с журнального столика в гостиной — обычный такой, грифельный. Материал весь этот — буквально в пустоту, потому что Арсения в квартире по официальным данным никогда и не было, но отвлекает неплохо. Лучше, чем пестрящие Поповым соцсети и сериалы, которые они когда-то выбирали на «посмотреть» вместе. Это же вообще ублюдство полнейшее — расстаться с человеком, чьим интересом было кино. Тарантино, вот, например — великолепный режиссёр, Антон Омерзительную Восьмёрку раза три смотрел (первый был ещё даже до Арса). Но в голове, как бесполезная общественная заметка из твиттера, теперь дополнение — любимый кинорежиссёр Арсения, и от неё не получается избавиться. Антон в итоге проводит воскресенье — то самое, которого ждал две недели — абсолютно уныло: где-то между бесконечной рефлексией и попытками себя хоть чем-то занять. Под вечер пишет Диме, спрашивает о расписании ближайших стримов и пытается между строчек ответа прочитать, говорил ли он с Поповым. Судя по отсутствию наставительно-отеческих ноток в тексте — нет. Не то чтобы они с Арсением, как подростки, по-прежнему делят друзей на твой-мой; ему так вовсе антоновские всегда были не нужны задаром: от Зинченко Арс обычно утекает на противоположный конец офиса, когда рабочие вопросы заканчиваются, к Джабраилову относится с непонятной насмешкой. Иногда кажется, что нравятся Попову исключительно минские ребята — и то так, на расстоянии какой-никакой субординации и декады разницы в возрасте. Стоя на мокром — из душа опять натекло — полу в ванной, сверля взглядом эту дурацкую полупустую полку, Антон вдруг осознаёт, что понятия не имеет, кто сейчас друзья Арсения. С Тони он вроде общается — два месяца назад так точно, он же ему и подогнал новенькие пумы. Или это было ещё в июне? На концерте в начале августа они точно уже были — белые, классные, Арсений всё косился на выбранных в куклы девочек, чтобы те грязными подошвами на них не наступили. Ну Серёжа, Поз — они уже даже за друзей особо не считаются, больше всё-таки семья. Дёмин ещё, кажется, был, привычная орава Антонов-фотографов и чувак тот лысый, который его стрижёт — Оси- что-то. Шастун вздыхает тяжело. Пальцы сами по себе лезут в мокрые волосы, ерошат — так, что капли падают на запотевшее зеркало. На Арсения хочется злиться, потому что он как обычно — партизан доморощенный: о проблеме не скажет, пока та не начнёт гноиться. Хочется, но не получается; вчера он выглядел настолько поникшим, что сразу ясно было — ему самому это решение далось нелегко. Поэтому Антон злится на себя и ничего не может поделать с досадой, окрасившей большую часть воспоминаний прошлого месяца. То, что у Арсения с межличностной коммуникацией беда, было понятно изначально. Да он сам об этом открыто заявлял не раз: не умею, не привык, не могу. Значит и винить его в замалчивании глупо — можно, конечно, но это как раздражаться на щенка, погрызшего занавеску. Тот сделал ровно то, что в его природе, и ты был о ней предупрежден. Получается, Антон не доглядел — закопался слишком в свой бешеный рабочий график и забыл, что графы, в отличии от собак, создания чуть более чувствительные. Что perpetuum mobile ещё не изобрели, и даже арсовский моторчик не может поддерживать себя вечно. Арс 23:48 «Я очки свои запасные забыл. Завезёшь завтра в офис?» Антон — голый, мокрый после душа — стоит, сжимая в руке телефон, и думает, что, возможно, это последнее, что Арсений напишет ему на второй, личный-приличный номер. Шаст (московский) 23:56 «Ок» ** То, что в раю проблемы, весь коллектив понимает как-то слишком быстро. Заяц, уже привыкший дёргать его по каждому пустяку, внезапно становится тихим, белым и пушистым, оправдывая свой сценический псевдоним. Возможно, в этом ему помогает Горох, тактично уволакивающий его под локоть каждый раз, когда Шастун из-под капюшона своей толстовки начинает смотреть совсем уж угрюмо, не скрывая, насколько ему всё равно в моменте на новые вопросы Контактов. Антону такое необычное спокойствие вокруг себя даже нравится. Перед камерой он по-прежнему светит улыбкой во все тридцать два зуба, очаровательно поддакивает гостям — везёт, что большинство из них уже давно ему знакомо, и не приходится налаживать коннект с нуля. Сейчас это было бы сложно, потому что мозг циклится на совершенно не тех вещах. Шастун обновляет ленту инсты, как заведённый, но в ней вот уже три дня не появляются зелёные кружки историй Арсения, и это заставляет прийти к неутешительным выводам. Раньше там мелькало что-то новое каждый день: мраморные барельефы Адмиралтейства, граффити абстрактно анатомических членов на облезлых стенах, бегающий за голубями Матвиенко. Арсу всегда нравилась расслабленность, с которой можно вести ограниченного доступа соцсеть, и для неё он редко заморачивался по поводу эстетики. Понравилось — опубликовал. Среди допущенных туда людей не было тех, кого бы удивил тридцатисекундный, не слишком техничный тектоник и следующее за ним панорамное фото заката над Москвой-рекой. — Ты живой вообще, Шаст? — раздаётся откуда-то сверху. Антон в последний раз проводит пальцем вниз, смотрит на четыре появившихся — от абсолютно не нужных в данной ситуации людей — сторис и блокирует телефон, признавая бессмысленность скролинга. Видимо, до близкого друга в глазах Арсения он сейчас не дотягивает. Стас нависает над ним, скрестив руки на груди. Ещё немного — и начнёт притопывать ногой, как недовольный четвертными оценками родитель. Мама Антона так никогда не делала, но он видел достаточно сценок из КВН, чтобы знать о стереотипах. — Куда я денусь, — выдыхает, откидываясь на спинку дивана. У них такой офис, что, кажется, можно весь этаж рассадить — и всё равно место останется. Нахмурившись, Стас-таки плюхается рядом, кепку лезет поправить, как будто её положение вообще менялось за последние пять лет. В жизни неизменны две вещи: смерть и налоги, — но Шеминов со своим нервным копошением вполне претендует на третью. — Не отдохнул за воскресенье? Я ж специально сказал всем, чтоб не трогали. — Забей. Никто мне не написывал, это так, личное. На работу не повлияет. Между строк Стас читать умеет, поэтому подбирается весь, горбится, наклоняясь так, что козырьком вот-вот заденет антонов капюшон. — Из-за Арсения, что ли? — полушёпотом, словно имя одного из четырёх основных актёров продакшна — запрещёнка какая-то. — Нам же громкий вопрос послезавтра снимать. — Ну и снимем. Не надо так напрягаться, Стас, мы тут не маленькие дети. — Мне напомнить про выпуск с Идой? — манера речи у Шеминова неизменна — торопливая, проглатывающая согласные. — Вот это профессионализм вы там показали, ребят. Высший класс просто. Хочется фыркнуть — и Антон не отказывает себе в удовольствии. Если уж говниться, то по полной программе. Всё равно Стас проглотит, привык уже к арсовскому отношению, которое стабильно колеблется где-то между рабочей вежливостью и сучизмом. Научился абстрагироваться. Это, на самом деле, почти впечатляет, потому что Шастун эмоции не особо умеет контролировать. Отпускать, ощущая встречные попытки сгладить — да, но вот контролировать в моменте, когда вокруг ехидничают и предъявляют — не получается. Хорошо, что Арсений точно не будет нарываться. Что бы там ни говорил Шеминов, они и правда научились на моторах оставлять личное за кадром — не целиком, но по большей части. — Нормально всё будет, Стас, — проговаривает Антон вслух, когда от чужого пристального взгляда лицо почти начинает дымиться. Тот смотрит недоверчиво ещё пару секунд, глазами хлопает, приподняв брови — похожий не на маленького сонного гномика, а скорее на тролля из Холодного сердца. Шеминов ему, конечно, друг, сейчас так вовсе особенно близкий из-за количества общей работы, но про Арса с ним говорить — смысла ноль. Если у Матвиенко «фу» — показушное и больше шутки ради, то стасово «фу», звучащее всегда сквозь зубы — вполне искреннее. Причём оно не распространяется на Фомина, которого Шеминов сам же утвердил на съёмки послезавтра. Гомофобия Шрёдингера, шутил Арсений, однако Стаса всё равно периодически ставил на место — и было видно, что не ради себя. — Прям обещаешь? Это последний пул до новогоднего, мне ваши гейские драмы там вообще не к месту. Брови взлетают под чёлку так резко, что Антон даже не успевает это проконтролировать. У них вообще коллектив, так-то, без рамок: что угодно можно обсуждать, как угодно шутить. Если черту перешёл, тебе либо в лоб скажут, как Дима, либо замысловато пошлют (это уже стиль Арсения). Горох, может, и разорится на объяснительную лекцию — но это в зависимости от темы. — Я всё, блять, понимаю, мы тут пашем двадцать четыре на семь, но за словами-то следи, — цедит Шастун, зыркая угрожающе из-под капюшона. — Да я ж в шутку, Тох, — Стас сразу осекается, мнётся, и ясно становится, что тот правда не имел в виду ничего такого. Проблема только в том, что за последние пару дней Антон уже устал быть понимающим. Истратил остатки терпения, когда с непроницаемым лицом отдавал на руки Матвиенко те самые «завези в офис» арсовские очки, пока его самого даже в Москве не было. — Мне охуеть как смешно. Щас обоссусь от уровня прикола. — Шаст, я… — Закрыли тему. Серьёзно, я не хочу об этом говорить. На съёмках всё будет хорошо, Айдар так вообще изи гость, мы за годы соседства уже сродниться с ним, блять, успели. Электронка, валяющаяся в кармане, упирается основанием ровно в бедро, когда Антон подтягивается вперёд, чтобы встать. — У нас совещание через час! — звучит ему уже в спину — дёрганое и нервное. Это по-детски, ненужно и совершенно, абсолютно глупо, но Шастун почти чувствует удовлетворение, когда, не оборачиваясь, вытягивает вверх средний палец. ** На совещании Антон всё же присутствует. На совещании, на примерке после него, на юбилейных Плохих Песнях, которые, к счастью, снимаются в том же здании. Жизнь как будто проходит по касательной, не задевая его, и даже Арсений, сгружающий свой огромный рюкзак куда-то под стол, не выбивает из накатанного ритма. Два дня пролетело, отстранённо думает Шастун, пожимая протянутую руку. Арс вежливо улыбается, здоровается, спрашивает, как идёт подготовка; он в этот раз приехал даже позже Серёжи, потому что сразу с вокзала. Кажется, что ничего и не поменялось: нежностей за гранью крепкой мужской дружбы они себе в офисе никогда не позволяли. Только Матвиенко, изменив своему обычному наплевательскому настрою, пристально следит за их встречей из-под кисточки гримёрши. У него эта кичка торчит — как эхолокатор, настроенный на арсеньевский комфорт. — О, блудный актёр вернулся, — Поз заходит в комнату — вслед за ним тянется стойкий сигаретный шлейф. — Здарова, писюн. Ты как, успел поспать сегодня? Его Арсений обнимает — и это тоже привычно. Были бы камеры, ещё бы целоваться в щёки полез, потому что с Димкой — примерным семьянином, отцом двух ангелочков — гейские приколы получаются смешными. С Антоном же — как начало плохого русского порно, где камера обязательно снимает криво, а диалоги все скатываются в деревенскую простоту. — Четыре часа, — Арсений кивает и сверкает улыбкой. — Иду на рекорд. — Серёга бы, конечно, от твоего расписания сдох. — Завались, Поз. Антон выдыхает сдавленно, расслабляется. Он и не понимал, насколько, оказывается, напряжён был, пока не очутился в родной атмосфере. Все собаки вернулись домой — и стало хорошо. Тем более что Матвиенко — тот ещё пёс. Сейчас бы только Арса умыкнуть в туалет, в ту отдельную кабинку, где дверь — как офисная, и орхидея фиолетовая водружена на раковину. Постоять пару минут вместе, вдыхая свежий, ненавязчивый арсовский парфюм, который тот не меняет последние несколько лет. В его жизни один Арсений — даже будучи ниже ростом — умудряется обнимать сверху: руки кладёт на плечи, на носочки приподнимается, вжимается всей грудной клеткой. Фантазия, подкреплённая десятками воспоминаний, кажется такой реальной, что Антон, неосознанно расплывшийся в мягкой улыбке, оборачивается, чтобы предложить — и видит, как Арс достаёт из своего рюкзака футляр с очками. Их он не забыл — увёз ещё тем утром, осунувшийся весь и непривычно тихий. Нижняя губа предательски дёргается, пытаясь удержать улыбку, но камер нет, вокруг родные люди — и играть в радость напоказ не получается. — Ты в порядке, Антох? — вкрадчиво спрашивает Арсений, нацепляя очки в толстой оправе на переносицу. Дима болтает о чём-то с Шевелевым, Серёжа продолжает настороженно наблюдать исподлобья, развалившись в низковатом гримёрном кресле, а Арсений — вот он, поправляет чёлку и смотрит на него из отражения. Теперь, возможно, прямые взгляды ему будут доставаться только на съёмочной площадке, и это, конечно же, неправда, и глупо, и нереалистично для людей, плотно работающих вместе, но мысль бегущей строкой пересекает всё остальное. — Покурить не успел ещё, — Шастун жмёт плечами и, нащупывая в кармане зажигалку, идёт к выходу. То, что голос не дрожит, он вполне искренне считает своим личным достижением. ** Антон по привычке каждые пару дней проверяет график Арсения. У них в команде доступ уже давно неограниченный, потому что по-другому согласовать расписание четверых актёров — попросту невозможно, да и нет смысла хранить секреты насчёт участия в других проектах и каких-то частных мероприятиях. Безоговорочное доверие, установленное когда-то в импровизационных тренировках, распространяется на все сферы жизни. В нём много блоков без пояснений — просто закрашенные синим часы, на которые Попов, очевидно, что-то запланировал, но уточнять что конкретно должным не счёл. Он так делает часто, потому что скрытность — не просто элемент его публичной персоны, а скорее скрепная черта характера, с которой в начале отношений было очень сложно смириться. Однажды Арсений без объяснений скинул ему ссылку на свой календарь в iCloud — там всё было расписано с локациями, пометками его менеджера и иногда даже личными замечаниями. Наверно, то, что Шастуну это показалось в разы романтичнее весенней прогулки по питерским крышам, говорит многое о них по отдельности и вместе. Ссылка на тот календарь не работает вот уже пару недель. Антон ещё пробовал по ней перейти несколько раз после, непонятно на что надеясь, но Арсений, когда хочет, исчезать умеет с мастерством виртуоза. То ли в Москве он сейчас, то ли в Санкт-Петербурге с друзьями, то ли вообще в Омск к семье махнул — с него станется. Только ситуация в соцсетях неизменна. Вся шастуновская лента предложенного — в тиктоке, в инстаграмме, да даже в ютубе — завалена Арсением, хотя он эти посты принципиально не лайкает. Раньше ещё «не интересно» жал, потому что хотелось смотреть на старые мемасы — Арса ему и дома хватало, — а теперь рука не поднимается. У экранного Арсения глаза сияют, стоит Антону появиться в кадре, и шутки прицельно выпендрёжные. Реальный же Арсений не заблокировал его везде просто потому, что на такое бы обратили внимание. Так уж вышло, что появившийся за годы рефлекс искать совпадающие окна в их расписаниях, чтобы позвонить, услышать родной голос хотя бы на пару минут, Арсений с собой не забрал — и это осознание тяжестью отдаётся где-то в груди. Без него, если честно, было бы куда проще, чем без арсовских — уберите — футболок. — Я не спрашивал, — начинает негромко Дима, поймавший его в офисной курилке с третьей по счёту сигаретой. — Думал, показалось может, но… Антон вспоминает, что у Арсения вчера вечер был полностью синим, в этот раз даже с пометкой — «корпорат». Видимо, общий. — Рожай уже, Поз, — голос хрипит, и ему правда бы поменьше курить. — Ты какой-то совсем убитый в последнее время. Арс нихуя не хочет о тебе говорить, хотя обычно его не заткнуть, Серёга надутый ходит. Чё происходит вообще? — Ничего. Мы расстались, — на выдохе. Антона подташнивает, и это ощущение — странное, полузабытое. От сигарет его не мутило класса с десятого. — Вот прям серьёзно, вот прям насовсем. Позов кивает, не изменившись в лице, протягивает руку. Так же он делал на обшарпанной кухне их первой московской квартиры — коммуналки по сути; Шастун понимает без слов и вытаскивает сигарету из пачки. В ней остаётся последняя — перевёрнутая, счастливая, но Антон, наверно, и её бы Димке отдал, не думая дважды. Вряд ли что-либо в его жизни сейчас может исправить обёрнутый в бумагу табак. — Хуёво? — Дима лаконичен, как и всегда в сложных ситуациях. Смотрит спокойно, затягиваясь, и, кажется, готов заткнуться по первой же просьбе. Возможно, именно поэтому Шастун отвечает: — Хуёво. Глаза начинает неприятно щипать, и это всё вообще не к месту, ему ещё мотор Цитат через полчаса снимать. Девочки-гримёрши опять жаловаться будут, что веки опухшие, никаким консилером не замажешь. Антон вдруг осознаёт, что ещё ни разу за две недели не произносил этого вслух. Раньше был Арс — всезнающий и всепонимающий, к которому можно было с любой проблемой прийти, и тот бы выслушал без осуждений. Для рабочих вопросов — Стас, для личностных кризисов — Димка, Макар иногда, пусть они и отдалились значительно в последнее время. Но Арсений всегда был настолько привычной опцией, человеком, который уже знал всю предысторию, Шастуна целиком, со всеми загонами и саморефлексией, что говорить с другими о важном стало планом Б, до которого очередь редко доходила. Обсуждать же Арсения — не коллегу, не близкого друга, а того, с кем Антон, так-то, жизнь планировал разделить — было не с кем. Одно дело пожаловаться в гримёрке до концерта, что Попов умудрился, как последний дилетант, сжечь курицу, задымив им всю кухню, и совсем другое — говорить о том, как ему за одну ночь душу вывернули наизнанку. — Бля, мне так хуёво, Поз, ты даже не представляешь, — дыхание сбивается, но Дима по-прежнему слушает молча. Взгляд у него — совсем как у врача, принимающего к сведению твои симптомы; наверно, этому их учат в меде, Позов, вон, за десять лет навык не потерял. — Он просто, блять, бросил меня. Сходил с Серёжей в хани бани, припёрся домой к двум ночи и с порога заявил, что не может так больше. Он даже не попытался что-то обсудить, найти решение, — голос даёт петуха, и Антон осекается, пытаясь усмирить эмоции. — Давно? — Две недели назад. В воскресенье моё выходное, помнишь? Я до тебя ещё тогда под вечер доебался по поводу стримов. Дима затягивается — видно, что механически, даёт себе время подумать. Повисшая тишина — она не такая, как часто теперь бывает вокруг него в офисе, где все ходят на цыпочках, не решаясь дёргать зарывшегося в телефон Шастуна. Ненапряжная, комфортная почти. — А причину-то он озвучил? — уточняет, наконец, Позов, стряхивает отгоревшее в пепельницу. — Я… Да. Сказал, что ему меня в наших отношениях не хватает. Такая пафосная ебанина, блять. Типа мы не говорим больше, что ему со мной, видите ли, хуже, чем без меня, — язвить не хочется, но по-другому Антон не уверен, что сможет всё это проговорить вслух. — Что любит меня тоже сказал, прикинь? Это он меня ещё любит, вот так. Но, оказывается, любви недостаточно. Как будто, блять, статус вкшный из две тысячи седьмого спиздил и взял за основу жизни. Оба курят, позволяя сигаретному дыму заполнить звенящую паузу после. В этом весь Дима — вдумчивость, тщательное взвешивание каждого слова, когда формулировки имеют значение. Наверно, Антону и не так важно, что Поз скажет дальше; тот, конечно, бог — в тиктоке ему не только Арсений попадается — но вряд ли купидон. Главное, что слушает. — Её и правда недостаточно, Антош. Шастун резко вскидывает на него взгляд, давится почти затяжкой. — Ты щас серьёзно? — Абсолютно. Если ты хотел чего-то в духе «ты — д’Артаньян, а все вокруг пидорасы», то это не ко мне. Я сколько с тобой всего снимаю вместе? Дохуя, если честно. И это ты ещё отдельно два шоу делаешь, команды ведёшь. Лично я в последнее время из офиса буквально вылетаю, чтобы поскорее домой вернуться. Не потому что Катя предъявляет мне что-то, нет. Просто потому что хочу, потому что мне в кайф, если я к ужину успеваю. А ты у нас соглашаешься на всё гостевое, если в расписании есть хотя бы три часа окна. Так отношения, особенно с кем-то вроде Арсения, не построить. На последнем слове Дима затихает: за дверью шумят, слышатся голоса проходящих мимо лестничной клетки людей. Им бы, по-хорошему, вообще эту тему в офисе не стоит обсуждать, здесь у стен не то что уши — видеокамеры и профессионально настроенные микрофоны; но Антону кажется, что если он сейчас всё прервёт, то потом они к этому разговору больше не вернутся. — У нас уже есть отношения, — Антон переводит взгляд на кованные облезлые перила, просто чтобы перестать ощущать себя препарируемым трупом на столе у патологоанатома. Димка иногда смотрит так, будто в голове уже всего тебя разобрал по полочкам — это пугает и успокаивает одновременно. — Ну или были. — А по-твоему как вообще отношения работают, Шаст? Надел кольцо на палец — и всё, хэппи энд? — Ну… — Мы с Катей за эти годы столько впахивали, чтобы сейчас иметь то, что имеем, ты даже представить себе не можешь. Говорили, ругались, учились друг друга понимать. Да и до сих пор так делаем, просто проблемы теперь другие: Савина с её фигурным катанием, секции эти бесконечные у Тео. Всякое бывает, мы не какая-то майонезная семья из рекламы. Но мы разговариваем. Обсуждаем, проговариваем, ищем компромиссы. Работаем над нашими отношениями, чтобы всем было комфортно. Я Кате первой о Площадке рассказал, потому что мне её мнение важно. Не с точки зрения продюсирования, для этого я к Титову могу пойти или к Стасу нашему даже, а вот просто по-человечески. И она, когда о джинсах-трубах своих говорит, понимает, что мне на одежду-то саму поебать. Но Катька этим горит, а мне в кайф её слушать, пусть хоть о кюлотах час болтает. По моему опыту на этом держится большинство знакомых пар. Ну, из тех, которые друга друга по имени зовут, а не «мой-твой». И Арсу это тоже сто процентов важно. Он же у нас энергетический вампир, на одном чужом внимании может пару дней спокойно прожить. Дима замолкает, поправляет массивные часы на руке. Антон не умеет так — о сложном просто. Позов, наверно, даже полимеры из своей диссертации смог бы ему объяснить, отсекая все научные формулировки, и выглядел бы при этом так же невозмутимо. — Да понял я уже, что еблан и херовый парень. Но Арс нихуя не лучше, вот честно. Я ему эти твои компромиссы тогда, вообще-то, предлагал. А он, как попугай ебучий, всё повторял, что устал и больше так не может. Решил там всё для себя, и меня поставил тупо перед фактом, мол, люблю, но иди-ка ты нахер, расстаёмся. Сигарета уже давно догорела, четвёртая — совсем перебор, поэтому Шастун просто стоит, кольцо на указательном дёргает вверх-вниз. По нахмуривавшемуся слегка Позу трудно понять, о чём тот вообще думает, подошвой растирая бычок. — Вы мне оба друзья. Сторону Арсения я не слышал, да и вряд ли он будет о таком болтать. Но мне хочется верить, что я вас двоих хорошо знаю. Поступил ли он херово? Вполне возможно. Только вот Арс в серьёзных вопросах дважды подумает, прежде чем сделать. И если его вся эта ситуация довела до такой крайности, это повод тебе задуматься, сколько всего подобного он проглотил за последнее время. Ничего нового Позов не говорит; Антон в своей бесконечной рефлексии дошёл до похожих выводов ещё в то воскресенье где-то между скроллингом тиктока и каткой на давно заброшенной плойке. Легче от этого, правда, не стало, как не становится и сейчас, потому что у него тут не просили работу над ошибками — тройка чернилами уже была проставлена в аттестате, обманула учительница мальчика. Иронично, что Арсений за физику в одиннадцатом получил твёрдую пятёрку. Они, бывало, ругались так, что Попов неделями плевался пассивной агрессией, забывал о существовании сапсанов и на съёмках делал вид, что оператор, настраивающий камеру, ему в разы интереснее насупившегося Шастуна. Во всём этом были эмоции и задетые чувства, с которыми сложно, но можно работать, а вот то, что произошло между ними сейчас — это взвешенное, спокойное решение. Такое не свалить на состояние аффекта, как бы ни хотелось. Арсений, судя по ненавязчивой приветливости в общении, давать заднюю вовсе и не собирается. Хорошо хоть друзьями не предложил остаться. Какая к чёрту у них дружба могла бы быть теперь, когда Антон с ним вместе ночами напролёт не спал — не трахаясь даже, а просто разговаривая взахлёб, обсуждая всё, что в голову придёт. Секс-то заменить можно, Матвиенко своим примером доказывает это с каждой новой куколкой. Заменить же Арса — попросту нереально. Димка хлопает его по плечу, и Антон — мальчик-зайчик на никотиновых батарейках — вспоминает, что у него, вообще-то, третий мотор Цитат в расписании и ещё что-то обще-офисное после. Может, ему тоже стоит, как Арсению, забить пару часов синим на какие-то абстрактные деловые дела. Мол, простите-извините, в четверг вечером я занят, горюю по бездарно просранным отношениям. Появится ли окно к следующему вторнику? Ну конечно да. Шастун уже потерял Импровизацию, Арсения и какой-либо намёк на здоровый сон. Терять свою занятость, которая панацеей спасала от зациклившейся вокруг самой себя рефлексии, было бы худшим кошмаром. ** — Ты ведь сказал бы мне, Серёж? — язык спотыкается об эр, заплетается слегка. Матвиенко, закативший глаза, на ежа не похож — сидит себе цедит безалкогольное мохито в баре их отеля. Обычный человек, который в течение полутора часов наблюдал за тем, как его друзья-коллеги методично накидываются в честь окончания тура. Его с иголками представить… Нетрудно, на самом деле, вон, одной разоравшейся девчонке сегодня досталась порция сарказма прямо со сцены. Просто в контексте их общения — странновато. Уют, завёрнутый в лёгкое отношение к жизни и непоколебимую невозмутимость — это Серёжа. Антон шмыгает носом и тянется потрепать того по зализанным в кичку волосам. С его метровыми руками стол — не преграда, и Шастун, забыв, что ладонь у него до сих пор не высохла после разлитого пива, ерошит серёгину причёску. — О чём тебе сказать, пьянь? — фыркает Матвиенко, выныривая из-под своевольничающей руки, и спокойно закидывает в рот орешки. Жуёт их, периодически причавкивая, смотрит устало — но не настолько, чтобы послать всё куда подальше и свалить спать. Ждёт, пока Антон, нахмурившись сосредоточенно, формулирует свою мысль. — Ну, если б с Арсом чё случилось. Он же сам нихуя не говорит. Серёжа вздыхает тяжело и отставляет в сторону бокал. — Я в это ваше лезть не собираюсь, Шаст. — Да я и не прошу, — возмущённо вскидывается Антон. Замечает, как насмешливо взлетают брови на невозмутимом лице напротив, и осекается. — Ну, может, немножко совсем. Я ж переживаю за него. — Да в порядке он. С детьми сейчас своими детдомовскими возится много, Гальцев ему что-то театральное недавно предлагал. Но тебе ведь не это интересно. Ты кого наебать пытаешься, мальчик? — Матвиенко басит, пародируя кого-то отдалённо узнаваемого. В попытке перевести всё в шутку — предупреждение. Вот только антонову ладонь холодит пятая по счёту кружка пива, Дима с Арсом уже благополучно расползлись по номерам, бормоча что-то об утреннем рейсе, а бар пятизвёздочного — они под конец тура решили шикануть — отеля абсолютно пуст, если не считать периодически снующей между столиков официантки. — Появился у него кто? — всё-таки спрашивает Шастун. Из ниоткуда возникает желание объяснить, что это не про ревность, вернее, не только про неё. Скорее ему важно знать, что Арсений его никем не заменил, не нашёл себе домашнюю девочку-припевочку или — что гораздо хуже — мужчину, чью работу тот способен с лёгкостью принимать как данность и всё равно быть счастливым. Арсений может юлить, замалчивать, лисицей улыбаться на все неудобные вопросы — но близким он врёт разве что в исключительных случаях. Значит, и о том, что любит всё ещё, не солгал. По крайней мере Антону хочется в это верить, потому что так он не выглядит последним дураком, который по-прежнему надеется на то, что жёсткая точка расставания — всего лишь перерыв. Что тот рано или поздно закончится, поэтому Шастун с минусовой личной жизнью — не зациклившийся на бросившем его человеке трудоголик, а верный и понимающий партнёр, дающий Арсению достаточно свободы передохнуть. Ничего из этого Антон не озвучивает вслух, потому что какой-то очкастый парень в тиктоке недавно рассказывал о том, что неловкость паузы в речи заставляет людей стараться активнее её заполнить лишними деталями. Совет, конечно, на уровне «посмотрите, в чью сторону направлены его стопы, когда вы общаетесь в группе» — псевдопсихология для девочек, цепляющихся за любую возможность понять человека без рисков личного контакта. Но Шастун сейчас пьяный и слегка отчаянный, поэтому выжидающе молчит. — Хочешь узнать — спроси напрямую. Я, блять, вам почтовым голубем не нанимался. — Серёж, ну. Я же по-человечески тебя прошу. Кивни там. Или головой махни. Матвиенко продолжает упорно изображать из себя статую с острова Пасхи: сидит, слегка поджав губы, и молча смотрит на него. Ещё бы глазками начал хлопать, чтобы создать полное впечатление невдуплёныша — но нет. Серёжа их понимает, возможно, даже лучше Позова просто потому, что не пытается анализировать. Ориентируется исключительно на свои сиюминутные ощущения, и это то, что просветленные люди называют эмоциональным интеллектом, а Антон просто — человечностью. — Тебе бы перестать об этом думать, Шаст. Серьёзно, полтора месяца уже прошло. Работаете вроде как нормально, умудрились друзьями расстаться. Мы, если честно, не надеялись даже, что у вас получится, но получилось же. Нахер вот тебе сейчас знать, есть ли у Арса кто-то? Ты с этой инфой что вообще собираешься делать? Подкатить к нему через недельку, когда у тебя время свободное появится? Или заказать ещё пива, если ответ тебя не устроит? Детский сад, блять. Антон открывает и захлопывает обратно рот, пытаясь найти что сказать. У него плана-то никакого и не было — лишь удобно подвернувшаяся под руку энциклопедия арсеньевской души. Та смотрит на него прямо, угрюмо, но в Серёже сейчас, как и почти всегда, искреннего раздражения нет. Одно сочувствие напополам с недовольством сердечными драмами, в которые его в этом коллективе стабильно втягивают. — Я — долбоёб, да? — уточняет Шастун, падая подбородком на вытянутые перед собой руки. Прямота Матвиенко — его сильная и слабая сторона одновременно. Ему ответить утвердительно — как раз плюнуть, но Серёжа ничего не говорит, кладёт только ладонь на его макушку, хлопает поддерживающе. Возможно, это просто месть за антоновский жест. Сейчас Шасту мотивы не слишком важны; важна только сильная, тёплая рука, которая приятной тяжестью ощущается на голове. — Приоритеты у тебя просто не те, Антошка. Даже будь у Арса кто-то новый, он к людям быстро перегорать не умеет. Со мной, вон, видишь, двенадцатый год дружит, хотя хуйни много было. Тебе бы просто в себе для начала разобраться. Серёжа замолкает на пару секунд, даёт ему время подумать, а потом с лёгкостью, удивительной для его коренастого телосложения, спрыгивает с высокого барного стула и прощается. Кажется, спокойной ночи тоже желает, но Антон уже плохо разбирает его слова. Ему понятны ровно две вещи: у Арсения никого серьёзного на личном фронте пока нет — и это в контексте их отношений абсолютно ничего не значит. ** О том, что он — полнейший идиот (в гораздо менее цензурных формулировках), Антону к полудню следующего дня успевает сообщить почти вся импрокрю, большая часть slow slow cow продакшна и даже заезжавшая на этаж по каким-то своим делам Ида Галич. В зеркало после такого смотреться совсем не хочется, но надо. Оно в гримёрочной ровно напротив стула, даже бесконечное число сообщений в телеге не спасает от нет-нет да соскальзывающего на отражение взгляда. Шастун помнит, что ему — тридцать один. Солидный, вообще-то, возраст, под стать его многочисленным регалиям в медиа-пространстве. Но напротив сейчас — нескладный воронежский левобережный гопник лет двадцати, которому только палёной куртки адидас не хватает для полного образа. Огромные уши торчат, глаза и губы кажутся раза в два больше привычного. Вместо игривых золотистых кудряшек — жёсткий ёжик, и даже Антон готов признать, что смотрится это нелепо. — Хана просмотрам, — ёмко резюмирует Стас, стоит Шастуну с его новым образом сесть в выставленный кадр Контактов. Слава Чепурченко — широкой души человек — только улыбается, трогает, получив разрешение, и говорит, что это всё — модно сейчас, стиль немецкого техно и контрастно-ярких нулевых. Актёр он талантливый, и вполне возможно, что говорит искренне, но ему не верит даже оператор, не успевший скрыть усмешку за объективом. Стрим ЧМ за третье место назначен на семнадцатое число. Дата эта в мыслях пульсирует красным — опасность, опасность, не лезь, убьёт; если бы Антон выбирал себе суперспособность прямо сейчас, то определённо бы попросил умение отращивать волосы. Становиться невидимым бы тут не помогло, всё-таки это его лицо привлекает просмотры, как бы оно теперь ни выглядело, на контроль временем у Шастуна бы не хватило ответственности, но вот волосы — это то, что нужно в данный момент, и так, сука, недосягаемо. Импульсивный порыв обозначить чётко конец эпохи выглядит больше как признак того, что антоново ментальное здоровье совсем сдало. Или что он — по канонам всех женских расставаний — решил с опозданием на два месяца кардинально сменить образ. Некстати вспоминается, что Арсений его кудряшки как раз обожал — трогал при любом удобном (и не очень) случае, по голове гладил с мягкой улыбкой, стоило Антону завалиться к нему на коленки, больше стал вслух говорить о его внешности. Попов и раньше мог невзначай бросить какой-то комплимент и пойти дальше по своим делам, пока Шастун по-рыбьи беспомощно открывал-закрывал рот. Ему это давалось всё так легко, что иногда и правда верилось, что Арсений просто не замечает производимого собой эффекта. Но с момента, как волосы отросли длиннее всех прошлых вариаций, этого стало так много, что Антон, пропуская мимо ушей шутки на тему барашек-овен, действительно начал думать, что он — красивый. Странная мысль, вгоняющая в ступор поначалу, но ко всему хорошему быстро привыкаешь — и Шастун, покупая ящик уходовых штук по рекомендации стилистки, позволил себе в неё поверить. Сам начал вместо два-в-одном шампуня заморачиваться с отдельными баночками, потому что у Арсения интонации наедине становились совсем уж кроткими, вкрадчивыми: тебе так идёт, ты шикарно выглядишь, красивый, красивый, красивый. Увидеть арсеньевское лицо вживую, когда-таки придётся на стриме снять кепку, звучит как крах только недавно появившейся лестной самооценки. Мало того, что он — завсегдатай твиттера — уже вероятнее всего оценил фото, с молниеносной скоростью просочившиеся в сеть; всё же из песни слов не выкинешь, да и из офиса ножницы — поздновато. С этим можно жить, а вот с тем, что Арс скажет в лицо, какую рожицу состроит, увидев неравномерную стрижку под нолик — всё это вполне может Антона добить, потому что из личной жизни у него по-прежнему только запароленный фотоальбом, в котором каждый кадр — Арсений разной степени одетости, собранности и трезвости. Можно будет когда-нибудь на пенсии продать их за неплохую сумму желтушникам — единственное оправдание того, что у Шастуна за два месяца не поднялся палец нажать на delete. — Бля, всё никак не привыкну, — гогочет Матвиенко, когда Антон, переодеваясь из толстовки в свитер, откладывает кепку на стол. — Такой ты пиздюк, конечно. Арсений, приехавший пораньше, уже упорхнул на стрим, нелепый в своём супер-костюме — и всё равно до сбившегося ритма сердца красивый. С пушистой чёлкой-грибочком и очками в тонкой оправе он выглядит совсем юным, алогично для своего наряда утончённым. Только вот смотреть на всё это глазами-сердечками Шастуну теперь нельзя, и накопившаяся за бешеную в плане нагрузки осень усталость выплёскивается, переливается через почти двухметровые стенки своего сосуда. Ему перед камерой прямого эфира сейчас сидеть пять часов с Арсением под боком. Голова от одной перспективы такого пухнет, и в кадр Антон входит в уже привычном для своей новой стрижки состоянии — угрюмый, молчаливый и упорно избегающий обманчиво мягкого арсовского взгляда. К счастью, людей на диване так много, что можно спокойно забиться в уголок и хомячить конфеты, не обращая внимания на непривычную нервозность Арсения. Спустя пару его псевдосмешных комментариев по поводу шастовского ёжика Антон забывает о том, что, вообще-то, любит вот этого человека, что он — в отличие от Попова — на Площадке уже как дома, и его поддержки, видимо, по-прежнему иррационально ждут. Шастуну бы простого — чтобы его оставили все в покое. В конце концов, скоро январь, отпуск, забронированные билеты в Дубай. Арсений шутит, что с такой причёской ничего у него не может быть хорошо, и Антон на секунду надеется, что тот подавится своей мармеладкой.