ещё пять минут

В Москву Шастун прилетает загоревшим, отдохнувшим и почти смирившимся с тем, что обратно на ТНТ он вполне может сейчас вернуться снимать новый сезон Холостяка. Отражение ему всё ещё не нравится, но так было всю жизнь, поэтому пару месяцев можно и потерпеть. Тем более что за отпуск Антон, принципиально отказывавшийся от любой физической нагрузки, успел размордеть, и из зеркала на него теперь смотрит не лупоглазый мальчишка, а мужик — с щетиной, широкими плечами и подходящей брутальному образу стрижкой под ноль. Это — непривычно, но отторжения не вызывает. Скоро ведь тридцать два, Антош. Пора бы и повзрослеть. Арсений, судя по постам в соцсетях, был — или есть — в Париже. Его почему-то исподтишка не снимают, хотя вряд ли русская коммуна во Франции сильно меньше той, что в Арабских Эмиратах. У Арса в принципе с этим полегче: он за пределами импрокома особо не светится в крупных проектах, его аудитория меньше, но в разы лояльнее той, что двумя миллионами нависает над Шастуном в инстаграмме. Сказали не снимать — значит нельзя. За три месяца — четверть года уже — Антон привыкает к отсутствию утренних сообщений, дурацких фотокарточек и кружков на минуту, в которых Арсений рассказывает о каких-то интересных ему вещах. Диалог, раньше висевший в закреплённом, теперь болтается где-то между попытками менеджера Басты затащить его на Вопрос Ребром и скинутыми Айдаром Гараевым песнями — непременно плохими — от подписчиков. Шастун, развалившись на диване в гостиной, сверлит взглядом открытый мессенджер. Достаточно же времени прошло, чтобы попытки наладить общение не выглядели как дешёвый подкат? Не то чтобы стоимость подката что-либо решала в их ситуации. Арсений — при всей своей скупости и любви к дорогим вещам — мог одинаково обрадоваться и роскошному букету в синих (под цвет глаз) тонах, и сорванной по пути из такси ромашке. Ему в принципе всегда было важно именно внимание — и поэтому сейчас Антон искренне не понимает, как он додумался перестать предоставлять его Арсению в неограниченном количестве. Может, тогда всё между ними было бы нормально. Не может даже, а точно, но с Шастуном в тот период злую шутку сыграла привычка — странно намеренно уделять время человеку, который обычно солнышком светится посреди всех остальных, стабильно приковывая твой взгляд. Антон смотрел, слушал, смеялся — и не заметил, как из-за его перманентного переутомления всё это исчезло из их жизни вне объективов камер. «Привет! Как дела? Я тут только с Дубаев прилетел, в Москве холодно пиздец» «Привет. Че на отпуске делаешь? Наконец-то можно передохнуть от наших съемок. Я тут Стасяна чуть в блок не кинул, чтоб не доебывал. Ты сам как?» «Привет. Как в Париж слетал?» Всё это безжалостно стирается, потому что не то, не так. Словно снова в десятом классе очутился, когда написать Свете, которая за лето вытянулась, щёчки по-детски округлые потеряла — и хочется, и колется, и страшно до потеющих неконтролируемо ладошек. Каждое слово — как шаг по минному полю, а Шастун — неумелый сапёр, которого в прошлый раз уже контузило. Он проверяет снова время: в Париже оно на два часа раньше, некритично. Шаст (московский) 15:36 «Привет, Арс. Я тут вернулся в Москву, отдохнул хорошенько. Ты как сам? Видел твои фотки из Парижа, выглядит кайфово» Сообщение мгновенно загорается двумя галочками. Может, он уже добрался до России — или сидит где-то во французском отеле. Последнее, конечно, маловероятно: у Арсения и дома-то энергия десяти щенков корги, а заграницей заводские настройки выкручиваются до максимума. Антон это в полной мере на себе испытал лишь однажды, в Грузии, когда его чуть ли не за руку вытаскивали гулять по узким витиеватым улочкам. Сначала раздражает, хочется чуть ли не пятками упирать в землю и тормозить арсовское шило в причинном месте, но потом втягиваешься — и даже начинаешь испытывать намёк на благодарность за то, что отдых не проходит бесцельно. Арс 15:41 «Привет, Шаст. Рад слышать, что у тебя отпуск удался. Юбка твоя, кстати, классно смотрится. Самое то для Дубая» «Я тоже хорошо. Спустился позавчера в Геную на поезде. Гуляю тут по набережной, в океанариум зашел. Ребята решили прикольнуться, а мне в итоге даже понравилось» Вдогонку прилетает фото огромной акулы, подплывшей совсем близко к стеклу аквариума. «Как думаешь, сколько в акуле кулаков?» То, что он уже минут пять улыбается экрану, как полный идиот, Антон понимает не сразу. Шаст (московский) 15:52 «Зависит от размера ладони» «Но на кулачный бой ее лучше не вызывать» «Юбка?» Арс 15:55 «Неужели реально отрубил телефон на отпуск? Я удивлён, Антох» На скинутом дальше кадре Шастун стоит, курит около какого-то дубайского ресторана в широких чёрных кюлотах. Ветер дует, материя у штанов тонкая, и со стороны реально похоже на макси-юбку. «Ты бы видел как люди охуели» «Но дальше внутряка это не пошло, можешь выдыхать» И через пару минут прилетает: «С твоими ногами юбки в пол носить было бы вообще преступление. Если решишь сменить имидж, я за карандаш» Антон внутри весь обмирает, думает — флирт или нет. Звучит как оно самое, но у Арса такой стиль общения: то ли подкатывает, то ли отвлекает внимание, то ли просто настроение игривое. Шаст (московский) 16:03 «Не за ручку?» Арс 16:04 «За ручку я тебя держать не буду, нет уж. Ты над моей рубашкой длинной тогда так ржал, что я тут планирую по полной оторваться» Пока Шастун пытается выбрать, вернуть ли разговор в серьёзное русло или выдать каламбур на тему оторваться, Арсений всё решает за него. Арс 16:07 «Ладно, мне пора. Ребята уже в дверь ломятся, у нас бронь через полчаса» «Я правда рад слышать, что тебе получше, Шаст» Шаст (московский) 16:09 «Я тоже. Приятного аппетита» Хочется написать о том, что Антон ему так благодарен — за то, что ответил по-нормальному, что ведёт себя, словно и не было месяцев молчания, шутит и подтрунивает, как раньше. Но это всё — лишнее, ненужная сейчас тяжесть. Через час ему скидывают фото улиток, зажаренных в какой-то зелени, с подписью «бу». Антону тепло, хорошо и впервые за долгое время комфортно. ** Переход на СТС оказывается простым в плане логистики — и невероятно сложным по количеству встреч-тренировок-техничек. Новую программу делает всё та же команда: Стас — по-прежнему босс в ПТСКе, Дрон командует креативной группой, операторы, обсуждающие расстановку камер — знакомые, привычные лица. Только вот упустить такой уникальный шанс переделать Импровизацию во что-то свежее, более подходящее им по статусу и размеру аудитории, нельзя, поэтому в офисе Антон теперь проводит больше времени, чем дома. Серёжа настаивает на том, чтобы оставить формат шокеров, Дима предлагает надеть один на него прямо сейчас и бить током за каждую подобную идею, Арсений, глядя на всё это, молча качает головой — идиллия их творческого процесса. Дополняет картину Стас, забившийся в угол с планшетом, и необычно воодушевлённый Дрон, зачем-то притащивший с собой гитару. Не хватает только гундящего себе под нос Зохана — и вот она, группа из 2013 года, пытающаяся слепить из формата барной сцены что-то телевизионное. Тогда было страшно загнуться, даже не начав, а сейчас — подвести огромное количество фанатов, которые закрытие на ТНТ переживали с сердобольностью старших родственников. Антону в дискуссию лезть не хочется. У него ярко-выраженных мнений по поводу дизайна сцены, лучше ли «за спиной» или «по одному» и ещё десятка мелочей — нет, а Матвиенко и так начинает закипать, ощущая, что даже Арсений в каких-то моментах соглашается больше с Позом. В ладони — картонный стакан из проверенной кофейни напротив офиса, за окном давно стемнело. Ноги гудят слегка от бесконечных копошений по этажу: там снимись, там переоденься, туда выйди покури, но ненадолго, через десять минут рекламу записывать. Антон откидывается головой на спинку дивана и представляет тёплый салон такси, который до дома его домчит минут за сорок. О разговоре с тнтшным продюсером Шастун не рассказал даже Стасу. Ему и до этого было не совсем комфортно от того, что его делают флагманом Импровизации: вот он ведёт Команды, он же ходит по всем гостевым шоу, у него берут интервью первым, если хотят привлечь внимание их аудитории. Теперь же от этой избранности и вовсе противно. Перспективный ведущий, подберём тебе новый формат, к Воле посадим вторым, если хочешь — не пустые обещания в попытке расколоть коллектив, Антон это понимал ещё когда отстранённо улыбался упитанному мужчине в свитере за двести ка. Тот не учёл только, что Шастуну в целом плевать, что делать: вести пилот детективного шоу, пробовать себя в качестве ведущего интеллектуальной викторины, на сцене прыгать, раскачивая зал перед выходом Команд. Главное-то — с кем, и лучше людей, чем эти сидящие вокруг него, спорящие на грани крика мужики, Антон пока не нашёл. Не то чтобы он даже пытался. Стянувший тапочек с арсеньевской ноги Серёжа мутузит им вяло уворачивающегося от ударов Поза. Это смотрится нелепо, тупо, по-ребячески совсем, но Арсений, подложив под себя голую ступню, улыбается устало и почти умилённо этой картине. Взглядом находит незаметно для остальных выпавшего из обсуждений Шастуна, играется бровями. Антону от этого взгляда, в котором и про солидарность, и про поддержку, и про заботу, хочется замереть в моменте — прямо там, на затёртом офисном диване. Променять его пусть даже на десятки шоу было бы невозможным кощунством. Диалог, восставший из пепла, теперь снова висит в закреплённых. Матвиенко совсем недавно перестал наконец коситься на них с внимательностью курицы-наседки при любом разговоре, Димка больше не встревает с предложениями о перекуре — по крайней мере не с той частотой, что заставляла усомниться в его медицинском образовании. Всё налаживается. Возвращается в тот статус кво, который для их четвёрки за последние десять лет стал комфортным и привычным — и это не из-за вдохновлённости созданием ново-старого шоу, не из-за появившейся уверенности в их телевизионном будущем. Её на самом деле сейчас нет вообще: может, СТС им тоже скажет пока, досмотрев первый сезон, и они пойдут дальше. На Пятницу или сразу на Спас — Серёжа там со своим крестиком в ухе бы чётко вписался, отвлекая им внимание от шуток про дилдо. Сыграли бы в православные куклы, где никого не двигают, да вдобавок шокерами бьют при касании кожи-к-коже. Арсений, которому только что прилетело — «ты совсем косой, что ли, Серёг?» — тапком по лбу, в мгновение теряет весь флёр романтического героя, который ему уже успел дорисовать перетруженный шастовский мозг, и с энтузиазмом, достойным десятилетки, мутузит Матвиенко в ответ. Тот уворачивается, хохочет, потому что бьёт Попов хлёстко, но видно, что вполсилы. Дело в нём. Сколько бы Арс ни разглагольствовал об Антоне-зажигалке, их таких здесь двое, бесконечно зацикленных друг на друге. Если Арсений не включён — по-настоящему, без этой его выверенной за годы маски веселья — то на сцене лёгкости не будет. И в коллективе — тоже. Антон в этом фантомном напряжении варился три месяца, он знает, о чём говорит. Вот такой Арс — мягкий, дурашливый, спокойный, но не отстранённый — вполне может своим теплом растопить пару кубометров льда. Самое то для морозного февраля. ** Как Матвиенко затаскивает его в honey bunny — загадка века, но вот Антон уже полулежит на мягком диванчике, цедит из граненого стакана какой-то крепкий коктейль и лениво наблюдает за тем, как женщина в стрингах гнётся вокруг шеста. Зрелище объективно привлекательное: отточенные, плавные движения, подтянутая фигура, фиолетовые пайетки на белье, переливающиеся красиво в приглушенном освещении. Привлекательное, но у Шастуна за последние пять лет внешний типаж осознанно сузился до высоких, спортивных брюнетов с шикарной задницей; неосознанно — и того дольше. В широких брюках наблюдается ноль активности. — Бля, Шаст, я тебя сюда вытащил не для того, чтобы ты с кислой мордой весь вечер на диване валялся, — Серёжа возникает перед ним как всегда внезапно. Арсений раньше шутил, что он благодаря росту проходит под Антоновыми радарами. Арсений вообще часто шутит абсолютно не смешно, но Антон почему-то всегда смеётся. — Мне станцевать? — демонстративно выгибает бровь Шастун — и это тоже в нём что-то от Арса. Матвиенко вздыхает тяжело, но никак не комментирует; не об этом его попросили. — Да хоть станцуй, если хочется. Ты же у нас вроде за обе команды играешь, тут сексуальных девчонок полно, а ты нос воротишь, как будто в стрипушнике впервые. Антон смотрит на него снизу вверх, и ему хочется орать. О том, что из двадцати двух игроков на поле ему был важен ровно один — тот, который ушел из команды, скинув капитанскую повязку; и теперь Антону пресно и скучно. Даже дрочить нет желания, потому что главная звезда его сексуальных фантазий теперь в каждой из них смотрит на него печальными глазами из того памятного воскресенья. — Я его хочу, Серёг. Если честно, уже и не помню, каково это — не смотреть на него, не ждать его реакции, не думать о нём, — виски-кола развязывает язык лучше опытного психотерапевта. Сережа хмурится, глаза отводит, трёт переносицу большим пальцем. — Хуёво это, Шаст. Тебе его отпустить надо. — Он любит меня. И я его люблю. Но это же ёбанный Арсений Попов, у него всё не как у людей. Он, видите ли, больше не видел меня в наших отношениях. Ну что за поебень, а? Проходящая мимо девушка в стрингах слегка сбивает серьёзный градус беседы, но Матвиенко — против обыкновения — даже не отвлекается на неё. Стоит, насупившись, словно пытается в уме двухъярусный интеграл решить, руки на груди скрестил. — Ну так исправь это. Покажи ему, что можешь. Или купи приват и перестань ебать себе мозги. ** Антон часто на протяжении жизни слышал мысль «не ставь целей ради другого человека, это нездорово и нечестно по отношению к нему». Концепт понятен — что-то из разряда «полюби для начала себя», веяние новой популярной психологии и эры возросшей индивидуальности. Только вот для него это не работает. Вернее, работает, но точечно. Всех карьерных целей в своей сольной деятельности Шастун достигал прежде всего ради себя, чтобы показать, что да — он может и вот так: больше, лучше, круче. Потешить собственное тщеславие, раздутое, как и у почти всех публичных людей, шире нормы. Но за пределами камер у него легче получалось делать что-то для других, нежели чем для себя, потому что ему самому многого не надо. Если бы не Арс, почти навернувшийся в душе из-за погасшей внезапно лампочки, Антон бы ещё долго мылся при свете айфоновского фонарика. Разгрести забитое на два месяца вперёд расписание оказывается ой как непросто. Шеминов ворчит — так, без злобы — ещё долго, узнав, что после девяти вечера Шастун теперь не абонент, в рабочих чатах появится только в случае крайней необходимости и вообще «да у тебя же самого дети, Стас, тебе не хочется иногда отключиться от работы?». Ещё труднее — заново вливаться в жизнь за пределами съёмок. Горох, получив от него сообщение, в котором об их общих проектах — ни слова, так удивляется, что ещё пару раз спрашивает, точно ли это Антон и не ошибся ли он номером. Берёт его в итоге с собой на баскетбол, потому что Шаст — единственный, кто среди них на корте смотрится органично. Счёт забывается где-то в двадцатых числах, но Антон, бегая по обшарпанному линолеуму, улыбается всю игру и даже не замечает своих дрожащих от усталости ног, пока не объявляют перерыв. Выясняется, что футбол можно смотреть не только для лайв аудитории на пятнадцать тысяч человек, но и просто так, в баре, с кружкой холодного пива в руке и непублично-острыми шутками Джабраилова, от которых сначала ржёшь в голос, а потом становится чуток стыдно. Друзья у Игоря не из медиа-сферы, и Шастун искренне кайфует от того, что в их историях о жизни не слышно структуры построения, выдроченной в КВН. Миди клавиатура возвращается из своего изгнания (оно же нижняя полка шкафа в спальне), хочется снова с Зайцем разгонять часами идеи, выравнивать басы, сводить треки. Антон набрасывает пару битов, звонит Максу и на следующий день заваливается к нему в квартиру с покрасневшими от мороза щеками и энтузиазмом в глазах. До ума они доводят ровно один трек, но это уже больше, чем сумарно за последние полгода. У Загайского есть своя аппаратура, пара бутылок пива и текущий по венам рейв — зайчик-энерджайзер, подхватывающий каждый разгон на лету. Домой в тот вечер Шастун возвращается к полуночи, по-хорошему вымотанный и готовый вместо залипаний в телеге сразу уткнуться носом в подушку. — Хорошо выглядишь, Шаст, — слышится неделей позже из угла гримёрки Моспродюсера. Честное такое, негромкое — даже без наигранного флирта, с каким Попов обычно отпускает комплименты. В первой же истории Антон выходит к Арсению на сцену в пару. ** Примерно к сороковой минуте съёмок — не считая получаса подготовок-переодеваний-инструктажа до мотора — Шастун начинает всерьёз задумываться о том, что громкому вопросу живые зрители не то чтобы и нужны. Живой Дзюба — уж так точно. В сборной он больше не играет, московский Локомотив — всего лишь вагончик в цепи среднестатистических клубов российской премьер лиги. Свой вклад в дроч lives matter Артём уже внёс — буквально собственными руками продвинул секс-просвет в России, и на этом (этой) пике, так-то, можно бы и уйти. Зачем ему, тюленем развалившись на неудобном офисном стуле, наблюдать за съёмочным процессом развлекательного интернет-шоу, в котором от спорта максимум — антоновские мотивационные речи раз в пять выпусков, Шастуну не очень понятно. Дружба дружбой, но в то, что Слуцкому — языкастому и самоуверенному на грани фола — требуется поддержка Дзюбы, поверил бы разве что преданный фанат сериалов по Домашнему. С Позом у Артёма даже при факте прошлого знакомства отношения прохладные, Стасу — казалось бы, продюсер, человек полезный, если хочешь засветиться в медиа-пространстве — тот только кивнул по приходу, сделав вид, что не заметил протянутой руки. Не человек, а ходячая иллюстрация плохих манер, которая теперь разбросала свои километровые ноги по студии и с наглостью Губерниева вклинивается в игру. Шастун, ещё когда заправлял провод микрофона под джерси, был чётко настроен показать себя сегодня с лучшей стороны: всё-таки за столом — прославленный тренер. Вот только план этот на полной скорости катится всё дальше в сибирские ебеня по ходу мотора. Все силы уходят на то, чтобы игнорировать голосистые выкрики из-за камеры и периодически скашивающийся туда взгляд Арсения. Ещё бы этому чёрту не понравилось повышенное внимание к своей персоне. После комментария о светлом пятне хочется попросить удалить игрока со съёмочной площадки; Арсений и правда начинает светиться слишком ярко от такого откровенного интереса и поддержки. Не одёргивает, как обычно, когда кто-то посторонний лезет в процесс, а улыбается исподлобья с робостью студентки-первокурсницы и головой согласно покачивает. Артём — спортсмен со стажем — инстинктивно выбирает правильную тактику: комплименты грубоватые, по делу, пристальный — Антон специально обернулся, чтобы проверить — взгляд, направленный на Попова. Словно за час знакомства тот каким-то чудом успел понять, что Арса, прикрывающегося своей загадочностью, как щитом, в людях больше всего подкупает именно честность. — Снято! Всем спасибо, было супер, — объявляет Стас, стоит Шастуну закончить с прощаниями в камеру. Приличные люди дают артистам пару минут, чтобы выдохнуть, но Дзюба и так звезда видео-материалов не самого приличного характера — ему плевать. Он подрывается со своего места почти мгновенно, ловит Арсения, стягивающего коробочку микрофона, у самой стены. Одно можно сказать точно: лёгкие он не зря тренировал; звучный голос раздаётся на всю студию. Шастун сжимает губы в одну тонкую линию и никак не вмешивается, потому что — а какое у него право. Правильно, никакого. Артём, если оценивать здраво, вполне имеет все шансы на успех. Он Арсения младше на пять лет, выше — ростом аккурат с Антона, даже привыкать бы не пришлось. Подтянутый, но не перекачанный, из-за профессии вечно на спорте и с футбольными миллионами — в евро — на счету. Смеётся над каждым словом Попова, словно тот после двухчасового мотора ещё способен выдать нечто большее, чем усталый гундёж, и слушает с внимательностью стенографиста. Ниже пояса тоже кота в мешке не будет; Шастун его слитый ролик посмотрел тогда целиком. В общем-то, идеальное попадание в типаж Арсения, и это раздражает. — Да расслабься ты, там жена, дети, — не выдерживает наконец воцарившегося напряжения Димка. Боковым зрением видно, как тот хмурит свои полупрозрачные брови — Позу никогда не нравились петушиные бои в команде. Антон не знает, что на такое ответить, поэтому только дёргает плечом. Молчит. Думает о том, что у Арса они тоже были, и ничего это в глобальном смысле не изменило. То, что свинцовой тяжестью раскрывается в грудине, даже нельзя назвать ревностью. Она в их отношениях уже давно утратила серьёзность: Арсений иногда игрался, потому что весело, Антон недовольно пыхтел, потому что этого от него ждали. Целовался агрессивнее, оказавшись дома, и засосы-укусы на ключицах — так, чтобы под майкой незаметно — ставил. Прелесть импровизации в том, что роли держатся ровно одну сцену, и выпасть из неё в привычную реальность, где всё по-прежнему сахарно-хорошо — дело секунды. Арсений после такого жмурился довольным котом, которому и эго погладили, и перчинки (в яблочный пирог) подсыпали, а Антон — Антону не сложно, всё-таки ебанца своя и родная. Представить, что однажды из партнёра Шастун перейдёт в ряд сторонних наблюдателей, было практически невозможно, но вот он, сидит, слушает, как Дзюба несмешно шутит о контактном зоопарке в своём новеньком айфоне-лопате, пока Арсений со спокойной улыбкой вбивает туда свой номер. Это неправильно всё, фальшиво, как изображения людей, слепленные нейросетью — мозг орёт о неправильности без каких-либо осознанных причин. Арсений «это – моё» на футболке написал — изящно так, в своём стиле. Антон прямолинейнее, он бы эту фразу сейчас Попову на лбу перманентным маркером вывел. Только-только ведь жизнь начала налаживаться: хобби вернулись, друзья снова пишут, зная, что вероятность «сорян, я занят» снизилась со ста до семидесяти пяти, в холодильнике появилась еда. И Арсений это чувствует, точно чувствует, потому что кому попало — а уж тем более бывшим-минувшим — фото толстенного воробья в луже не скидывают. Но Дзюба возвышается своими ста девяносто семью сантиметрами над расслабленно опустившим плечи Арсом — и кажется, что через неделю тому будут совсем не актуальны антоновы попытки что-то наладить. — Я бы тоже, на самом деле, смотался, как раз планировал на днях, — зычный голос Артёма вспышкой мешает все мысли. — Могу составить тебе компанию в сапсане. Денис палкой штатива случайно прилетает ему по спине, но Дзюба — огромный человек — даже не обращает внимания. Видно, что ждёт, пока Арсений, насмешливо приподняв бровь, что-то решает в своей инопланетной голове. Не соглашайся, просит всем телом Антон, чуть ли не вибрирует на месте. Я же стараюсь, Арс, как могу стараюсь, правда. На мгновение Шастун готов поверить в миндальную связь, потому что Арсений взгляд переводит ровно на него, смотрит почти осязаемо. Какие выводы он там для себя делает — непонятно, но Антону хочется орать, когда бледные тонкие губы складываются в неслышное «хорошо». ** Гугл поиск по запросу «домашние улитки» выдаёт десятки фотографий огромных, размером с ладонь существ. Антон — потный весь, в концертной футболке поверх лонгслива — оседает на широком диванчике гримёрки и невидящим взглядом залипает в экран, размышляя — оно или нет. С одной стороны, это очень по-арсовски — выпендриться даже в выборе питомцев. У всех кошечки, собачки, попугаи те же, а питерско-омской интеллигенции подавай медлительного слизняка в ракушке. С другой — они ж и правда не заметят, когда тот сойдёт с ума окончательно. Будет рассказывать, как вместе с Фаустом пил отборный азербайджанский кофе под медляки Продиджи — и сиди гадай, прикол ли это, сдвиг по фазе, или чья-то мама действительно настолько любила Гёте. Арсений на тысячный зал зрителей делился новостью о своих новых сожителях с таким восторгом, что впору было заподозрить кризис среднего возраста. Стричься ему нельзя — только-только нашёл идеальную длину, кабриолет в Санкт-Петербурге непрактичен, а молоденькая девочка с бюстом третьего размера вполне может заявить, что выросла на его творчестве — риск слишком велик. Поэтому из доступных клише — импульсивный поступок, вносящий заметные коррективы в уже сложившийся стиль жизни. Улитки. — Ты реально ёбнулся, Арс, — бурчит устало Серёга, которого в этот момент чуть ли не тычут носом в фотографии пластикового контейнера. — Эта хуйня у меня дома сейчас? — У нас, дорогой, — из-за энтузиазма, приправленного концертным адреналином, Попов забывает добавить в голос елейности, и получается больше воодушевлённо, чем насмешливо. Впрочем, Серёжа привычный, поэтому только кивает и машет на него рукой, уходя на поиски своего рэдбула без сахара. У нас так у нас. Пока не предлагает их гражданский брак закрепить делом, можно и не возникать. Арсений падает рядом на диван, тянется вниз расшнуровать кроссовки — стаскивать их за пятку, как все нормальные люди, в его понимании «небережливо по отношению к вещам» — Как назовёшь-то? — вопрос звучит почти робко, и Антон сам не может понять возникшей в нём осторожности к чужим личным границам. Может, потому что раньше он бы узнал первым: поднял бы с пола упавшую челюсть, поворчал, поныл, что кормить их не собирается — а потом сам же и предложил придумать имена. У них слово «моё» как-то быстро исчезло из обихода, всё стало общим, кроме, разве что, антоновского покер сета, который Арсений облапал, рассмотрел в деталях и, удовлетворив любопытство, начал игнорировать как данность. Расслабленная обстановка гримёрки, видимо, всё-таки действует и на Попова, потому что выпрямляется тот совсем плавно, неторопливо. — Не знаю. Гэрри мне как-то не нравится, слишком банально. — Может, Гарри тогда? Арсений разворачивается к нему всем телом: ногу правую под себя подкладывает, плечами подаётся чуть вперёд, задумчиво склонив голову набок. — Как Гарри Поттер что ли? Я не настолько фанючка, Шаст. — Не, в смысле, что по звучанию похоже, но без отсылки в лоб. — Они девочки обе, — деловито поясняет Арсений, о ножку дивана аккуратно стягивает вторую кроссовку. — Куда там Гарри. — Вообще-то это и женским именем может быть, — спорит Шастун чисто из принципа — ну и потому что внести свою лепту в клички арсеньевских улиток внезапно кажется чем-то важным. — Короткое от Гарриет, вестерн такой есть. — Хорошо. Гарри так Гарри, она по палкам как раз лазает, как ковбой. Какие ковбои у Арсения там лазают по палкам — непонятно. Антон выбирает не уточнять. Ему и так хорошо: сидеть с Арсением, говорить, смотреть, как на его виске блестит подсохшая капля пота — тот сегодня по сцене скакал с заряженностью Зайца на техно-пати. О Дзюбе после февральских съёмок никто больше не вспоминает; Арсений так и вовсе делает каменное лицо, когда Шастун ненавязчиво упоминает его имя в разговоре, чтобы посмотреть на реакцию. Можно, вроде бы, и самому эту ситуацию отпустить, но фантомная боль, появившаяся тогда, никуда не девается — сидит где-то на подкорке, вылезает в самые неподходящие моменты, когда Антону вот совсем нельзя задыхаться и грудь сжимать в попытках успокоиться. На месте, где раньше был Арс, теперь пусто, неважно сколько между ними расстояния: километры дорожных путей или полметра, как сейчас. — А вторая пусть Серой будет, — Антон моргает, фокусирует снова взгляд на улыбающемся ему уголками губ Арсении. — Всё равно медленная, как Серёжка, и спит по полдня. Шастун кивает неосознанно и просит показать ему фотки, которых в арсовском айфоне уже наверняка под сто штук. Чужое пристальное внимание сейчас ощущается рентгеном, которые просвечивает аж до мыслей. Хочется отвлечься — и отвлечь. Улитки оказываются коричневыми с рыжим отливом, огромными и на удивление очень даже симпатичными. Антон тыкает в ту, что побольше — «это точно Гарри», — и Арсений безропотно соглашается. Он скучал по этому, наверно, сильнее всего — по ощущению крохотного, уютного мирка на двоих, с которым не сравнится никакое идеальное взаимопонимание на сцене. По Арсу, готовому часами дискутировать на интересующие его темы, по тому, как от пришедшей идеи у него глаза загораются ярче фар машины на встречке. — Тебя подвезти? — невпопад спрашивает Шастун, когда улитки покадрово уже доползают от одного конца контейнера до другого. Арсений едва уловимо застывает, глаза поднимает, помедлив секунду. Наблюдает за тем, как Антон напротив усиленно делает вид, что ничего важного сейчас не происходит. Оба знают, что в комфортабельном серёжином Порше пассажирское сиденье уже настроено под метр девяносто роста, что ехать Попову сегодня — на тот же адрес, и ответить утвердительно Антону нет ни единой разумной причины. — У нас же концерт только что был, Шаст. Правда хочешь сделать круг по пути домой? Над ответом Шастун не думает вообще, потому что начинать сейчас — слишком поздно: — Хочу. Ты всё ещё не рассказал, какой умный человек додумался сплавить тебе улиток. Арсений смотрит так, что всё внутри тает — и это стоит того, чтобы в офис завтра дойти на пяти часах сна. — Ну тогда слушай. ** У гостей Контактов начинается весеннее обострение — иначе моторы с Горбачёвой и Карцевым описать не получается. Обычно заинтересованность в Антоне проявляют девочки-конфетки: женственные, кокетливые, обязательно с наманикюренными ноготками и полуголыми фото в инстаграмме, потому что фигура позволяет. Их флирт больше похож на запрос — вот, мне интересно, прояви, пожалуйста, инициативу, не зря же я тут смеюсь над каждым твоим словом. Такое просто не заметить, ну или по крайней мере сделать вид, и Шастун с лёгкостью светит своей по-собачьи широкой улыбкой в ответ, чтобы и внимание уделить, и не давать ненароком каких-то ложных надежд. Горбачёва же прёт напролом: у неё это получается органично, словно они в театре разыгрывают прописанную режиссёром сцену «неловкий парнишка и тигрица-обольстительница». Настолько, что Антон подвисает слегка, когда после съёмок его ещё раз поздравляют с днём рождения и приглашают сходить в бар на Патриках. Он что-то блеет о загруженном графике, Заяц утаскивает его получать подарок — покерный стол, на который скинулись всем коллективом, и неловкая ситуация смазывается, потому что Ира — девушка понятливая. Раскинувшись всеми конечностями за огромным столом, Антон больше не думает о том, что мог случайно обидеть отказом гостя своего шоу. Он погружается в игру. Всё-таки напротив — Горох, тут любая ошибка может стоить полстека, щадить именинника никто не планирует. Из уважения, говорит Серёжа, выкладывая на стол оверпару. И всё же Шастун надеется, что Наденька Сысоева — где бы она сейчас ни была — нещадно икает. Стоило ей заявить в Контактах, что Антон популярен среди её подруг, как люди забыли о Кузнецовой и их «то ли есть, то ли нет» отношениях. Раньше интерес был ощутимым, но так, вскользь и ненавязчиво. Гоша же на камеру называл его ласточкой и развил переписку настолько активную, что после неё не позвать его дальше по шоу импрокома было бы попросту невежливо. Антон понимает, что это не совсем здорово — так циклиться на человеке, разорвавшем с тобой отношения, чтобы даже не рассматривать альтернативы. Только вот Арсений сегодня поздравил его в девять утра: коротко, но видно, что искренне, — и сказал ждать курьера к шести. То, что курьера встретит консьерж, было понятно без слов, но Шастун, когда ему доезжает каре, не испытывает и половины предвкушения, с каким ждёт такси до дома. Подарки Арсений всегда подбирает на десять из десяти, потому что слушать умеет внимательно, а Антон — неприхотливее кактуса. Ему колечко интересное выбери — и он готов носиться с ним ближайший месяц, как с писанной торбой, подбирая именно под него все остальные украшения. То же самое с кроссовками лимитированными, с худи из новых коллекций ЦУМа и даже с игрушками на плойку. «Я поспрашивал у друзей, вроде кайф должно быть», — пояснял Арсений пару лет назад, вручая ему только вышедшую версию любимой антоновской игры под Новый год. Шастун весь последний месяц живёт с мыслью, что вот ещё чуть-чуть — и он подойдёт к Арсу с предложением поговорить. Предъявит ему видео-доказательства налаженной жизни, скажет, что готов каждый второй свой выходной распланировать на двоих, писать будет регулярно и лично потом ещё уточнит детали всех событий в жизни Попова, упорядоченных по степени важности. Проблема только в том, что это — страшно. Антон больше не ощущает себя выгоревшим, всё нерабочее вроде как обрело баланс, но он понятия не имеет, как существовать дальше, если Арсений скажет, что все его усилия — слишком поздно и уже ненужно. Кто знает, может, за эти полгода он нашёл счастливые отношения, может, вообще потерял интерес к своему бывшему, которого до сих пор даже не восстановил в близких друзьях инсты. После покера в офисе начинается вечеринка-тусовка-пьянка, а Антон — Антон, накидавшись виски, бредёт на пустую лестничную клетку, давно обозначенную всеми как курилку. Гудки быстро сменяются чужим «привет, Антох». — Арсен, — бормочет он в телефон, дрожащими руками вставляя в уши прошки эйрподсов. На другом конце метафорического провода усмехаются, фыркают еле слышно. — Шастун, — голос звучит лукаво. Как лук почти, от него слёзы наворачиваются на глаза, но Антон знает, что это всё не к месту сейчас, дурацкие эмоции. — Как тебе тридцать два? Он захлёбывается воздухом, нашаривает в кармане привычную дуделку, потому что дышать никотином — это всё ещё дышать, а он, кажется, только что разучился это делать просто так. — Ну ты чего там, Шаст? — Горох меня вынес с вальтом и девяткой, — по-детски наябедничать проще, чем озвучить сейчас что-то важное. Дым в лёгких держится долгие три секунды прежде чем выползти наружу тонкой струйкой. Ровно столько же — и раз, и два, и три — Попову нужно для ответа. — Ты поэтому звонишь? — Арсений смеётся бархатно, эхо раздаётся в динамике — видимо, тот дома. — Знаешь, как говорят? Не везёт в картах — повезёт в любви. Антон оседает на холодный камень лестницы, игнорируя покошенный стул в углу. — Мне уже повезло. — Даже так? — Шастун готов ставить десять ка на то, что хотя бы одна арсеньевская бровь сейчас находится в приподнятом состоянии. — Ага. Я очень сильно влюблён. Вот прям как у Лазарева. Вижу снег в океане и свет в глазах. — Ты выбрал какие-то грустные песни. — Это всё она, на на на на, — нещадно фальшивит Антон, подвывая на гласных, и Арсений снова смеётся — на этот раз своим высоким, дурацким, пищащим смехом, который Шастун искренне обожает. — Горбачёва вдохновила? — Она меня на Патрики звала, — Шастун выдыхает грузно, затягивается снова мятой. — Пойдёшь? — Не-а. — Почему? — Арс. Хуйнёй не страдай. Говорю же, что влюблён. Молчание повисает такое громкое, что слышны помехи в связи. — С днём рождения, Антон, — полное имя по-прежнему режет ухо, но в нём читается всё неозвученное. — Ага. Пожелаешь что-нибудь? — Чтоб хуй стоял и деньги… — Не это, — перебивает его Шастун, потому что он пьяный, и немножко грустный, и вообще именинник. — Хорошо. Тогда желаю тебе быть счастливым. — Халтура какая-то, Арсен. Дальше что, здоровье? В наушниках цокают — вот прям не один раз, неодобрительно так, словно учительнице начальных классов принесли комок пластилина с единственной воткнутой зубочисткой и назвали ёжиком. — Ты, Антох, видимо пока не понимаешь, что счастье — это основа. Чёрт знает, что сделает тебя счастливым. Могу, в принципе, и миллиард просмотров пожелать, и путёвку на Бали. — Не надо, — Шастун откидывается затылком на стену, дым выдувает колечком. — У меня вот прям щас есть всё, что нужно. На ресепшне родной многоэтажки, упакованный в три слоя, его встречает постер Восьмой мили с оригинальной подписью Эминема, и Антон думает, что чёрт, на самом деле, может и не знать. Другое дело — Арсений. ** У Серёжи дома уютно. Как десять лет назад, когда они жили на общей съёмной квартире, так и сейчас — изменилась, разве что, квадратная площадь жилья и количество арт-объектов. Арсению иногда кажется, что именно поэтому сыграться с низеньким, ворчливым армянином было так просто. Тому было достаточно достать миску дешёвого печенья из шкафа, заварить чай, обязательно поинтересовавшись о количестве молока с сахаром — и Попов был готов до посинения слушать о механике построения шуток, потому что комфорт сымитировать нельзя. Сегодня на столе коньяк вместо чая, но даже к нему Матвиенко умудрился раскопать в холодильнике лимон, нарезать его дольками и вдобавок положить мясную нарезку, чтобы Арсения не унесло с крепкого на голодный желудок. Не любить Серёжу попросту невозможно. — Я не понимаю этих твоих воспитательных работ, Арс, вот честно, — Серёга звучит строго, обеспокоено, взглядом сверлит из-под мохнатых бровей. Кто-то из друзей завёз ему на днях ящик абрикосово-пихтового лимонада, и теперь тот пьёт его чуть ли не литрами — вот и сейчас сжимает стеклянную бутылочку в руке, отхлёбывая по глотку между возмущениями. — Нахуя было бросать человека, которого по-прежнему любишь, и ждать теперь с мордой кирпичом, пока он найдет себе кого-то нового? — Да я не… — И ладно бы ты ещё трахался сам с кем-нибудь, поступок мудацкий, но хотя бы объяснимый. Так нет же. Спрятался в своём Питере, делами загрузился так, что я реально не уверен, что ты спать вообще успеваешь. У тебя какой тут план вообще, а? Арсений горбит плечи устало, рассматривает бликующий янтарным коньяк в гранёном стакане. Есть у Матвиенко привычка — наблюдениями своими бить точно по болевым местам. Он это не со зла, как врач, который ломает неправильно сросшуюся кость, чтобы она зажила по-нормальному. Даже анестезией всегда обеспечивает — бар у него слишком обширный для непьющего. — Да хуй его знает, Серёг, — на выдохе. — Сам знаю, что ебланский план, но другого у меня тогда не было, я ж реально не спал ночами со съемками этими рассветными. Надо было что-то менять — ну я и поменял. А сейчас на попятную идти поздно, что я Шасту скажу? Мол прости, давай снова встречаться? Он меня с таким пошлёт и будет прав. То, как высоко взлетают брови Серёжи, достойно масляного полотна. Или, что вероятнее в их реалиях, мема. — Ты его видел вообще, Арс? Какое ещё пошлёт? У него в стрипушнике даже не встал, потому что всё ему не то. Поговори с ним просто, не маленькие же дети, в конце концов. — А, может, ему и лучше будет, если отболит и пройдет, — продолжает, погрузившись в свои размышления, Арсений. — Девочку себе найдёт какую-нибудь домашнюю, семью заведёт. Матвиенко насупливается так, что становится понятно — ещё минута, и прописные истины ему будут вдалбливать вполне не метафорическими пинками. — Такое не перестаёт болеть, Арс. Собери уже яйца в кулак, заебало слушать ваше нытьё. В словах Серёжи не зерно даже — целый пшеничный комбинат правды. Шастовское «я очень сильно влюблён» на повторе крутится в голове все эти два дня, перекрывая собой остальные мысли. Влюблён, сильно. Очень — как добивка, и Арсений, вообще-то, не настолько идиот, чтобы не услышать очевидное «в тебя». Но ему по-человечески стыдно, что в октябре он не захотел бороться за эти отношения, бросил Антона в, возможно, самый турбулентный период их карьеры с 2016 — а теперь, когда тот свою жизнь наладил, вновь лезет в неё с изящностью бульдозера. Конечно же Шастун его не пошлёт, это ясно как день. Только вот чувство вины, приливами подтачивающее рациональность, не позволяет Арсению даже открыть рот, чтобы спросить. Это глупо и недальновидно, вполне возможно, что эгоистично в разы больше самого расставания. Яйца, кулак, повторяет про себя Арсений и опустошает одним махом стакан. Горло обжигает неразбавленный коньяк — качественный, с нотками чего-то. Серёжа смотрит на него, поджав губы, долго смотрит — и вдруг начинает рассказывать об остановивших его на прошлой неделе дпсниках. Спокойно, со свойственной ему непринуждённостью, руками уже вовсю размахивая к третьей минуте истории. Арсений его очень любит. И за это, и просто так. ** Попасть к Антону на аудиенцию без предварительной записи оказывается задачей из третьей части со звёздочкой. Арсений лезет в его календарь, чтобы найти окно между съёмками, но двадцать шестого числа Шастун на время своего законного перерыва исчезает из офиса, двадцать седьмого срочно переснимает рекламу Контактов, получив правки от заказчика, а двадцать восьмого Арсений сам занят весь день. Стас уже устаёт удивляться, завидев его шлёпающим своими тапочками по этажу. Через две недели им улетать в Казань, с которой стартует мини-тур по городам вне Московской и Ленинградской области. Там, конечно, возможности поговорить будут буквально на каждом шагу, но ждать так долго не хочется. Это Арсению понятно, в каком статусе они встретят лето. Для Антона же, затихшего в переписке после тех пьяных откровений, нынешняя ситуация скорее всего выглядит как стресс на стрессе и стрессом погоняет. Он сам по себе такой: вдумчивый, мнительный, переживающий по каждой мелочи. Решительный, когда других вариантов не остаётся — и в этом умении при необходимости взять всю ответственность на себя кроется причина, почему их отношения вообще существуют. Арсений бы к нему — тонкому, юному — никогда первым не подошёл. Не потому, что не хотел — хотелось-то давно, до дрожащих пальцев и мыслей разной степени непристойности. Просто в голове сидела установка: ты — старший, ответственный, взрослый, — и предложить Антону что-то такое, зная о своём авторитете в его глазах, казалось настоящим предательством оказанного ему доверия. Шастун всё решил для себя сам. Арсений, очутившись в ситуации, где инициатива теперь на нём, не может даже представить, как у него тогда хватило смелости. Сравнивать положения нет смысла, Попов прекрасно понимает, что его нынешняя сложность — где-то на уровне изи с ворохом чит-кодов, но поджилки всё равно нервно трясутся. Утром двадцать девятого, захватив с собой пару распечатанных объёмных сценариев, которые скинула на почту агент, Арсений плотно обосновывается в офисе. У Шаста по расписанию сегодня только мотор Контактов с Парфенюк. Она гость несложный, закончат часа за два — а потом уже можно будет поиграть в кошки-мышки с Антоном, не подозревающим даже, что его тут пытаются поймать. Читать быстро наскучивает, поэтому Арсений пристаёт к Крапу — тот от каламбуров расплывается в идеально круглой улыбке, забавный такой. Ходит потом за кофе с баскетбольно заряженным Щитковым, подбивает Гороха сыграть партию в карты, по итогам которой выясняется, что дурак тут — он сам, но настроения проигрыш ничуть не портит. Стас, кажется, теряет последние волосы, когда вихрастая арсовская голова в очередной раз просовывается в ПТСку и интересуется, долго ли ещё. Часом позже Антон находит его сам — потирающий устало лоб, помятый слегка после съёмки. — Ты поговорить хотел, да? — спрашивает он вполголоса, отрывая Арсения от бездумного скролинга ленты. Несмотря на то, что двухметровый Шастун над креслом, в котором Арс развалился, нависает вполне себе внушительно, вся его поза сквозит неуверенностью. Один взгляд чего стоит — точнейшая иллюстрация идиомы «перед смертью не надышишься». — Хотел. Только не здесь. Будет очень тупо, если мы тут серьёзные вещи обсуждаем, а Дрон из соседнего кабинета батарейку горланит. Антон усмехается согласно, руки в задние карманы джинсов прячет, покачиваясь периодически на пятках. Против какой-либо логики он при обозначении серьёзности разговора расслабляется — и это, наверно, хороший знак. — Я, в принципе, могу и сейчас съебаться из офиса. — Я, в принципе, на это и рассчитывал. — Козёл, — беззлобно фыркает Шаст и озирается по их офисному лаунджу — кажется, рюкзак свой размером метр на метр ищет. Тот находится в углу, и Антон цепляет его, уже втиснувшись в пуховик. — Ко мне ведь едем? — он уточняет, нерешительный вдруг. Тридцать два года мужику, но стоит глаза округлить — и всё, мамина радость, святая невинность. — Ну не в Мариотт же. Ты на машине? — Ага, — кивает Шастун, нашаривая в кармане дутой куртки ключи. — Как знал, что нахуй сегодня такси. — Я Людвигу так и передам, — с абсолютно серьёзным лицом обещает Арсений. Антон смеётся негромко, но искренне, рассказывает о том, как на прошлой неделе ему попался Георг с кичкой прям как у Матвиенко — «я ожидал парик увидеть, ну знаешь, такой огромный, с пудрой сверху, как в твоём этом восемнадцатом веке, а там акцент всех гор и нос грушей». Как у него после мотора ещё есть силы болтать — непонятно, но Арсений, пристёгивая ремень безопасности, не пытается даже анализировать шастовское поведение. Он, кажется, абсолютно перестал волноваться. ** Дверь открывается на привычные раз-два оборота ключа. Арсений топчется неловко на пороге, потому что в квартире этой не был с самого октября, и ощущения — странные, на самом деле. Как на коньки снова вставать после долгого перерыва. Времени обмусолить данную мысль ему не дают: хватают оперативно за плечи — бережно так, аккуратно, заводят внутрь и стягивают лёгким движением шапку. По Антону видно, что он ещё хочет что-то сказать, но сдерживается. Может, давить боится, пока всё между ними в подвешенном состоянии, может, просто надеется, что хвалёная миндальная связь донесёт это его «не еблань, Арс» и без слов. Оно, так-то, неважно, потому что Арсений понимает. Дёргает вверх уголком губ, куртку снимает. Рукав у той весь в грязи — обтёрся о крыло машины случайно. Волосы после шапки по-дурацки пушатся, с ботинок подтекает талый снег. Внешний вид — где-то на твёрдую шестёрку, но Шастун, на корточках развязывающий шнурки своих кроссовок-ласт, взгляд на него вскидывает каждые пару секунд, и ясно становится, что он не замечает всех этих мелочей. Арсений тут пытается пригладить растрёпанные пряди, футболку задравшуюся одёрнуть — в общем-то сделать свой максимум в сложившейся ситуации. А Антон просто улыбается — той своей улыбкой, которая обычно достаётся только котам всех пород, шепелявящим детям и, видимо, Арсению. — Ну пойдём на диван, — судя по насмешке в шастовском тоне, это точно какая-то отсылка, но Арс её не узнаёт. — Пойдём, — кивает он. — Только сначала руки помыть. У нас не офис, а проходной двор, бациллы… — Да понял я, не гунди. Раковина у Антона маленькая относительно двух взрослых мужиков, поэтому стоять приходится бок-о-бок, намывая ладони с невиданной доселе тщательностью. Арсений косится периодически направо, осторожничает заглянуть глаза в глаза через зеркало — и быстро понимает, что зря. Шастун выглядит так, словно вот-вот начнёт напевать себе под нос что-то из старой попсы. Спокойный, расслабленный, по-прежнему улыбающийся — только теперь как будто больше в себя. Если и переживает, то этого совсем не видно, и даже повисшее молчание, которое ощущается затишьем перед бурей, не напрягает. — Не хочешь чаю? — начинает было Арсений, оборачиваясь к нему в проёме ванной. — Арс, — Антон смотрит с непередаваемой смесью иронии и укора. — Всё, чего я хочу сейчас, это наконец-то поговорить. — Хорошо. Его подталкивают легонько вперёд, тычут кончиками пальцев в спину. Кажется, что из касаний этих можно собрать послание на коде Морзе. Полсекунды, секунда, ещё одна. Не «арс» и не «сос» — а больше Арсений никаких слов и не знает. По дивану они рассаживаются, как боксёры на ринге перед матчем — чуть ли не коленка к коленке, но без контакта. — Не перебивай меня только, — просит негромко Арсений. Свою ходящую ходуном ногу с усилием вжимает в пол, чтобы не отвлекала своим мельтешением. Шастун кивает коротко, давая понять, что услышал. — Прежде всего я хочу извиниться. За то, что не стал искать компромиссы, за то, что бросил тебя, когда нам обоим было тяжело. Я тогда по-другому бы не смог, и, возможно, нам нужен был этот перерыв, но это всё равно было пиздец эгоистично с моей стороны. Прости, — голос затихает совсем под конец. — Мне просто было очень сложно в тот момент, ты ещё весь выгоревший рядом был, а я переживал из-за этого только сильнее. Я это всё сейчас говорю не чтобы оправдаться. Я знаю, что тебе эта история стресса нормально так подбавила в крайне непростой период, и об этом я искренне сожалею. Поэтому прости меня, если сможешь. Антон, по-прежнему молча, протягивает вперёд открытую ладонь — та бликует слегка от солнечного света, затопившего всю гостиную. Нервничает, это и ежу понятно, но смотрит ему в глаза с твёрдой уверенностью. На рукопожатие жест не тянет, целовать сейчас было бы совсем неуместно, так что Арсений просто сжимает её обеими руками, полуосознанно поглаживая большими пальцами острую выступающую костяшку. — Представляешь, ты мне в любви признался неделю назад, а я всё равно переживаю. Мне в глубине души кажется, что ты должен меня сейчас за порог выставить, потому что это было бы честно. — Арс… — Нет, ты дослушай. Я уверен, что ты у себя там внутри всё рационализировал, решил, что сам виноват. А я ведь жестоко с тобой поступил тогда, ну, если по сути разбираться. Видел, что тебе плохо, и вместо того, чтобы поговорить, помочь, дотянул до критической точки и просто бросил, когда стало слишком невывозимо. Тяжело вздохнув, Антон накрывает своей широкой ладонью спутанный клубок рук. Волосы у него за весну отросли; пряди, давно растрепавшиеся из съёмочной укладки, почти достают до бровей. Вроде и мальчишка совсем, розовощёкий и улыбчивый, но у Арсения язык бы не повернулся назвать его так не в шутку. Всё в Антоне, что не для публики — серьёзное, вдумчивое. — Ты — тоже человек, Арс. Самый лучший из всех, кого я встречал, но всё же человек. Ты можешь уставать, ты можешь поступать алогично. Было ли мне больно? Конечно. Но ты просто принял решение, на которое у меня никогда бы не хватило яиц. Правильное решение, так-то. Без него я бы даже не подумал о том, чтобы замедлиться, потому что, ну, всё получалось: контракты, шоу. А замедлиться надо было, я это сейчас точно понимаю. Я от работы недавно снова начал кайфовать, прикинь? Просто из-за того, что вне кадра у меня прекрасная жизнь — с друзьями, с хобби. Может, ты и по-мудацки себя слегка повёл, но в итоге-то всё хорошо стало. Даже лучше, чем раньше. — Прям лучше? — уточняет осторожно Арсений, и Антон фыркает на знакомой «за что мне всё это» тональности. — Во всём, кроме одного. — И оно тебе точно надо? Шастун смотрит на него с лицом лица. — Ну какой же ты еблан, Арс, — «с» выходит свистящей, потому что Антон, выпутав аккуратно свои руки, вжимает его с силой в себя. Так сидеть неудобно, бок крутит — и Арсений, забив на какую-либо серьёзность разговора, перекидывает ногу через чужие коленки, садится сверху. Лбом утыкается ему куда-то за ухо; пахнет знакомым парфюмом и самим Антоном. Это успокаивает. — Говори давай, — требует Шастун, но по спине и шее гладит совсем ласково. Как будто у него в ладонях — китайский фарфор, а не рослый мужик восьмидесяти килограммов. — Вот прям возьми и скажи тебе, — Арсений беззлобно ворчит, нос морщит — больше для себя, конечно, Антону-то этого всего не видно. — Мне тут, вообще-то, непросто. — Это мне непросто, — коленка под ним легонько дёргается. — А у тебя всё очевидно. — Так, ну, если очевидно, то, может, и не надо вслух? — Арсений. — Да понял я, понял. У меня недавно появилась любимая цитата… — Ты ещё и подвязать решил? — судя по голосу, возмущается Шастун вполне себе искренне. — Завались, тебе понравится. Так вот, любимая цитата. Её сказал один известный человек, которым я восхищаюсь. Она короткая совсем, простая, но я о ней до сих пор не могу перестать думать. Как услышал — в голове засела на репите. Ответом на все громкие вопросы. — Козёл, — глухо смеётся Антон. Тёплое дыхание обдаёт выглядывающие из-под воротника футболки ключицы, и Арсений чуть ли не мурчит от уюта. — Ну раз уж мне приходится импровизировать… — Я больше не буду перебивать, обещаю. Но мне это правда важно. Скажи по-нормальному. — Хорошо. Я очень сильно влюблён. Даже не откидываясь назад, Арсений знает, что Шастун сейчас улыбается. Его прочитать, на самом деле, не сложно, когда речь доходит до главного. — Я тоже. — Я знаю, — ласково усмехается Арсений. — Это была твоя цитата. Помнишь, ты мне звонил девятнадцатого? Антон то ли обречённо стонет, то ли смеётся — то ли всё вместе. Значит, помнит. Он по телефону тогда звучал более чем вменяемо, но кто знает, может, решил потом докинуться виски-амнезией. — А если от себя говорить, то я и влюблён, и люблю. Тебя. И раз уж мы тут работаем над коммуникацией, то я спрошу в лоб. Давай попробуем снова? Вместо ответа Шастун отстраняется, находит взглядом его блестящие, голубые-голубые в дневном свете глаза. Рассматривает молча пару секунд — и в этой паузе нет тревожности, одно нетерпеливое предвкушение. Язык скользит коротко по губам; Арсений отслеживает это движение с внимательностью охотника в засаде. — Для начала поклянись, что такого больше не повторится. Что если тебе снова станет тяжело, ты придёшь ко мне при первых же звоночках. — Потому что на третьем конец антракта? — Потому что я не выдержу повторения октября. Арс, мне так хуево не было, наверно, ни разу в жизни. Давай без шуток сейчас, пожалуйста. — Я… Я клянусь, что в следующий раз, если он будет, я сразу же приду поговорить, — звучит так пафосно, что Арсению хочется передразнить самого себя, но нельзя. Антону это важно. Тот кивает медленно, словно молотком бьёт, подтверждая судебное решение. Глаза прикрывает — светлые короткие ресницы едва заметно дрожат. А потом в мгновение — мальчик-мультик, мальчик-картинка — светлеет. На губах расцветает робкая, счастливая улыбка, и Шастун тянется вперёд, смещая ладони на шею, большими пальцами гладит острый контур челюсти. — Тогда мой ответ — да. Конечно же да. В какой вообще, блять, Вселенной он мог бы быть другим? — на прерывистом выдохе спрашивает Антон. Арсению в родных, трясущихся слегка руках комфортно, поэтому он сидит, молчит, ждёт той самой финальной точки. Поцелуй выходит смазанным: Шастун дёргается навстречу, Арсений, прочитав его движение — тоже, и они сталкиваются носами. — Нос с лица убери, — фырчит Антон. — Тебе не идёт. Он усмехается мягко тому, как Арсений хихикает над их ошибкой семиклассников, а потом ловит губами чужую улыбку, втягивая в бережный, размеренный поцелуй — такой, каким он и должен был быть изначально. — Вернёшь теперь карандаш в дом? Арсений непонимающе моргает, тянется снова целоваться, потому что одного — слишком мало, но Антон с по-прежнему подтрунивающим выражением лица уворачивается. — Хоть двадцать тебе куплю. А теперь замри, морская фигура. Нам послезавтра в Казань улетать, а я в целибате провёл полгода. Нужно успеть наверстать. Диван мягко пружинит, когда Шастун, позволивший себя опрокинуть, падает на него спиной. Это — моё, думает Арсений, царём горы восседая на расслабленном, смеющемся Антоне. Со всем трудоголизмом, рассудительностью, умением слушать — моё. И за это всегда стоит бороться.