At home

Не сказать, что аль-Хайтам был особо против нахождения таких особ, как Кавех, в своем доме, но тем не менее, он никогда не любил, когда в его личное пространство так беспардонно вторгались, руша всю идиллию, так старательно построенную секретарём. Это буквально ломало четвёртую стену, было очень неправильным и даже противоестественным. Однако почему-то оно было, и никуда не исчезало, продолжало систематически происходить, как должное. Удивительно, почему. Может быть, потому что аль-Хайтам слишком скучно живёт, спокойно каждый день ездя на работу, а по возвращении посвящая всё время до сна чтению интересной литературы, и сами Архонты подбросили ему, будто бы котёнка, самого невозможного соседа. Кавех — слишком яркий, слишком шумный, слишком буйный, слишком вездесущий, слишком много «слишком» смешал он в себе. И именно его судьба выбрала ему в соседи. Ну не идиотизм ли? Может быть, потому что в прошлой жизни аль-Хайтам перед кем-то серьёзно провинился. Возможно, изменил. Возможно совершил убийство. Возможно вообще совершил что-то куда серьёзнее, и за это теперь расплачивается своими нервными клетками. А может быть, потому что прямо сейчас, дверь в его полумрачную комнату открылась, и по направлению к кровати послышались звуки шагов, как раз и разбудившие аль-Хайтама. Секретарь не приподнимается, не включает светильник у кровати, не издаёт ни звука. Наблюдает за тем, как растрёпанное нечто плетётся к кровати и укладывается рядом. Аль-Хайтам по-прежнему ничего не говорит, позволяет придвинуться к себе поближе, обхватить свою руку и сжать её покрепче. И нисколько не сопротивляется. Он чувствует, как мягкие, ухоженные, слегка влажные после душа волоски щекочут кожу, прижимаясь к щеке; как тишина, стоявшая до этого, прерывается тихим дыханием над ухом; как становится чуточку спокойнее в голове и на душе. Дома иногда они спят вместе. Буквально. Может быть потому что аль-Хайтам никогда особо не сопротивлялся из нежелания создавать лишний шум. А может быть потому что Кавех слишком долго засиживается за монитором компьютера, напрягая глаза и мозг до предела, из-за чего иногда у него случается сбой в ориентации в пространстве, и, после некого ритуала выпивания на кухне стакана холодной воды на ночь, вместо своей комнаты он идёт в чужую, где нет теплого мягкого коврика, спонтанно купленного на Amazon'е, кучи бумажек, стопок скетчбуков, стола, закиданного обрывками бумаги со скетчами, карандашами и ручками, там же был ноутбук и лампа. В комнате Хайтама все было минималистично и даже холодно, однако это никогда не останавливало Кавеха, который раз за разом продолжал идти. И вот, снова можно наблюдать картину маслом — почти засыпающий секретарь, устремивший сонный взгляд в потолок, и Кавех, мирно сопящий рядом, уткнувшийся в теплое плечо. Это было негласным правилом — если уставший архитектор придёт, то никто его не выгонит. Наоборот, позволит пригреться, крепко обнять, почти спихнуть с кровати, но не выгонит. И даже если аль-Хайтам проснётся от ужасной жары от близости чужого тела, крепко обхватившего всеми конечностями его собственное, будто бы желая захватить в плен; даже если у него отберут одеяло, он все равно придвинется ближе, но ничего не скажет. Возможно, из нежелания создавать ненужный шум, который ему очень не нравится, а возможно, просто потому что и так было очень даже неплохо. Можно, наверное, даже сказать, что было хорошо. Хорошо, даже очень. Потому что он просыпается в необычайном тепле, вместо привычному телу холода от одеяла. Потому что рядом пригрелся Кавех, пускающий слюни на подушку и на свою ночную рубашку. Потому что его мягкая, розоватая щека упирается в плечо Хайтама, сминая кожу на ней и оставляя красноватые вмятины на сонном лице. Потому что когда лежать уже не хочется, секретарь аккуратно поднимется, подоткнет одеяло мирно сопящему соседу и уйдёт на кухню. Он не включит свет, предпочитая оставаться в полутьме, едва ли разбавляемой первыми лучиками зимнего холодного, но яркого солнца. Аль-Хайтам заваривает кофе и обязательно добавляет туда сливки и сахар — так, как больше всего любит Кавех — и про себя думает: как он вообще позволил горе-соседу так прилипнуть, буквально въесться, да так, что ничем теперь не выведешь. Кавех любил сладости, заполонил ими дом, неосознанно подсадил на них аль-Хайтама, который всю жизнь был к ним равнодушен, а теперь на — даже стал добавлять сахар в кофе, который пил без ничего. Кавех сам был сладостью. Липкой, приторной, искушающей. Вдруг слышатся семенящие, но явно нетвёрдые шаги, и в кухне появляется растрёпанное нечто с вихрем на голове, сонно приоткрытыми киноварными глазами и чуть смятой, с отпечатками ткани подушки, кожей на щеке. Она чуть порозовела, но вот, уже начинала потихоньку разглаживаться, пока сам Кавех подходит со спины, утыкается носом в ткань футболки и вдыхает приятный аромат свежести от стирального порошка. На нём самом — какие-то штаны и слишком большое худи мятного цвета, которое было навсегда одолжено у соседа и уже перекочевало во владение архитектора. Аль-Хайтам ничего на это не говорит — помешивает свой кофе, одновременно наводя новый для Кавеха и доставая ему шоколадных конфет, от которых тот был просто без ума. Кавех ныряет под руку и теперь устраивается спереди, нагло укладывая блондинистую макушку на чужую грудь и тыкаясь холодным носом в шею. Аль-Хайтам чертыхается под нос, но Кавех знает, что не оттолкнет. — Ты опять спал со мной. — Пф, — только и издаёт Кавех, потягиваясь за конфетой и разворачивая ее. — Был бы против — выгнал бы. Аль-Хайтам ничего не отвечает, молчит, будто в рот воды набрал, и протягивает теплую кружку снова пригревшемуся к груди Кавеху. Конечно он не против. Сложно быть против того, что не просто не беспокоит, а наоборот, приносит лишь тепло и комфорт. И аль-Хайтаму просто не находится, что ответить — слишком хорошо чтобы что-то говорить или вообще думать. — Молчи-ишь, — ехидно тянет и ухмыляется Кавех, ловко изворачиваясь в чужих руках (когда только Хайтам успел своими культяпками его пригрести?!) и глядя соседу уже в лицо. Тот кажется непоколебимым, но Кавех-то знает, что кроется за каменной маской. И когда замечает, как дергаются уголки чужих губ, мягко смеётся, прикрыв киноварные глаза. — Значит не против. Кавех не спрашивает — утверждает. Потому что тоже знает. Потому что иногда специально идёт не туда, чтобы после тяжёлого дня ощутить себя хотя бы на капельку нужным и любимым. И он не знает, догадывается ли об этом Хайтам, но даже если и догадывается, то переживать не о чем — ведь тот ещё ни разу не сказал слова против. Кавех лучезарно улыбается, выдыхая и укладывая голову на бок на чужой, медленно вздымающейся и опускающейся груди. И чувствует, что ему очень хорошо. Аль-Хайтаму тоже хорошо. И пусть его размеренная, тихая и мирная жизнь прерывается бурей красок, эмоций и беспорядка. И пусть она иногда рушит все планы. И пусть из-за этого случится настоящий апокалипсис — аль-Хайтам никогда не будет против. — Слушать твои полусонные бредни — одно удовольствие, — аль-Хайтам слабо смеётся, щуря глаза и трепля золотистые волосы архитектора, который поспешил скрыть румянец на лице, уткнувшись в футболку. Теперь действительно было хорошо. И менять ничего не хотелось.