If This Was A Movie

Какой гений придумал снимать реалити шоу со свиданиями в холодное время года — Чжунсон, блять, без понятия. Ладно он, его закалили постоянные перекуры в непригодную для выживания погоду. Но бедный Сонхо, отчаянно мёрзнущий в лёгком заровском бомбере Хенджуна и комкающий в руках грелку, заставляет его злиться. Не на Сонхо, конечно, а на себя. Надо было закутать его в длинный до пят пуховик, надеть шапку и перчатки, но нет — у них парный аутфит, и Чжунсон до трясучки рад хоть в чём-то побыть его парой. Сонхо сам нарядился для него, а его щёки так красиво покраснели от холода, что Чжунсону хочется разогреть их поцелуями вместо грелки и прикрыть от жалящего ветра. Они пытаются согреться внутри кемпервена, что сродни фантастике, учитывая, что Сонхо умудрился сломать входную дверь и они минут пять гремели ей, как литаврами, пытаясь заставить замок работать — всё без толку. Справедливости ради, Чжунсон тоже чуть не сломал подвесной шкафчик, так что они идут с равным счётом. — Хён, давай полегче! Я пока не собираюсь умирать. — Да оно само! Ты глянь, дерево даже не загорается. Это не газовая горелка, а орудие для создания ада. Проще было приготовить всё на плите либо купить готовое и разогреть, но что ни сделаешь ради ебучей атмосферы. В конце концов романтику, как по волшебству, спас пакетик с порошком, который превратил огонь в зелёное пламя из мультика про Малефисенту. Было и правда эффектно, Чжунсон даже видео поснимал, и Сонхо, кажется, тоже был в восторге, так что они оба ‘погрузились в транс от красоты’, всё как по инструкции. Пиздец, что холод делает с людьми. Несмотря на испытание снегом, огнём и дымом — всё было идеально. Рядом с Сонхо мозг Чжунсона отказывался работать напрочь и только и делал, что разбрасывал радужные конфетти из гормонов, так что казалось — всё и правда невероятно хорошо. Настолько, что даже было немного тревожно. Поэтому он старался не думать лишний раз о всяких глупостях, типа, долго это продлится или нет, и просто ловил кайф, плутая в окситоциновой дымке. Может быть, всё так вышло потому, что Сонхо был идеален именно для Чжунсона? Сонхо, хоть и сильно устал, пока пытался совладать с мясом, трижды за всё свидание предложил когда-нибудь вернуться в этот кемпинг. Трижды — Чжунсон посчитал и запомнил. Ходить за продуктами и готовить еду вместе — почему такая бытовая вещь кажется невероятным романтическим приключением? Это всё просто смешно. Чжунсон чувствует себя таким глупым и счастливым, каким не был даже в детстве. И ему кажется, что Сонхо точно такой же сейчас, когда неуклюже пытается подсолить мясо из закрытой упаковки. Чжунсону очень сложно остановиться от придумывания примерно сотни ласковых прозвищ для Сонхо, ведь — вы видели эти глаза и ресницы по миле каждая? Это против закона, ваша честь. Плита в какой-то момент устраивает оборонительную забастовку, так что Сонхо приходится дожаривать мясо над огнём. ‘Настоящий мужчина’, — брякает не подумав Чжунсон, на что Сонхо справедливо спорит, что ненастоящих мужчин не бывает. Чжунсон тут же понимает, что спорол хуйню, но Сонхо дипломатично не развивает тему, за что Чжунсон ему благодарен. — Не так я представлял себе кемпинг, конечно. Получился мем ожидание-реальность. Ворчание Сонхо под треск костра доносится до Чжунсона будто песня, и он раздумывает, какое желание ему загадать, раз уж он скатился с горки быстрее. Наверное, что-то небольшое, но значимое для них двоих. То, что хорошо запомнится. Но что же? Пока Сонхо дожаривает стрекочущие ароматные кусочки, Чжунсон, не сдержавшись, начинает есть, но первым делом сворачивает рулетик из мяса, кимчи и салата и заботливо кормит Сонхо. Тот раскрывает рот как кукушонок, а потом жуёт как хомячок. Ужасно милое зрелище, решает Чжунсон. — Вкусно? Сонхо пытается что-то сказать с набитым ртом, Чжунсон вытирает его губы смятой салфеткой. Они оба едят по несколько рулетиков, глуша голод, а затем обмякают в шёпоте догорающего огня. Вопрос вырывается у Чжунсона сам собой, как преступник из камеры заключения. — Я всё спросить хотел. У тебя же были чувства к Сону? Почему ты передумал? Сонхо молчит несколько долгих секунд, и выдержать эту тишину пиздец как сложно. Чжунсон справляется и с этим. Когда нужно, терпение — его конёк. — Мне нравится, что ты такой настойчивый. Точнее, постоянный, в хорошем смысле. Хотя мог бы переть напролом, думая только о том, чтобы обойти Сону. Чтобы получить меня, как какой-то приз. Но ты в первую очередь думал обо мне и я видел, что был для тебя на первом месте, — Сонхо делает паузу, переводит дыхание. Похоже, он тоже переживает. — У тебя правда не было ни к кому чувств, кроме меня? Вот же глупый. — Не было, — Чжунсон шмыгает носом. — Мне комфортно рядом с тобой. Хорошо. — Просто хорошо? Или типа бабочки в животе и сердце колотится как бешеное? — Бля, ну и вопросы у тебя. Конечно, колотится. Ещё как. — Мне вот нравится, когда так. — Серьёзно? — Ага. Они молчат вместе, и Чжунсон думает: блять, ну что за диалог, как в какой-то дешёвой телевизионной дораме. Сладко, как сахарная розовая вата. И оторваться невозможно. — То есть между адекватными отношениями и отношениями с тахикардией ты выберешь вторые? — спрашивает Чжунсон. — А разве такие отношения не лучше? — Но разве ты не переживал бы постоянно? Сонхо поднимает голову и смотрит на него, не моргая. Как будто удивлённый, что Чжунсон снова думает о его чувствах. — Тогда… я согласен, что это не всегда хорошо. — Если я уж слишком переживаю, то мне не по себе, — говорит Чжунсон и кладёт в рот очередной рулетик. — Если мы ещё раз придем сюда, наверняка скуплю полмагазина. — О-о, обожаю это. Люблю закупиться сразу на месяц вперёд. Половину готовлю заранее и замораживаю. А потом могу разморозить и всё готово. — Ты прямо к голодному году готовишься, — говорит Чжунсон. — А мне нравится. Очень-очень нравится, на самом деле. — Так же нравится, как пить сейчас колу зеро? — И не говори, я как будто в кино. Сонхо застенчиво улыбается, и Чжунсон с ним согласен. Самый настоящий фильм. Ромком с ванильным саундтреком из песен нулевых, и они в главных ролях. Оба синхронно шмыгают носами. — Я так рад был узнать, что это твой первый поход. Значит, в будущем, когда будешь думать про кемпинг, будешь вспоминать меня? — Кто знает? — Ну хотя бы будешь помнить меня? — Думаю, что буду. — Ну, мне этого достаточно, — Чжунсон жуёт рулетик, просто чтобы себя занять. Кажется, он не сможет забыть этот вкус, даже если сильно захочет. — Мне обалденно хорошо. Я бы хотел переночевать здесь перед нашим отъездом, — говорит Сонхо, и у Чжунсона теплеет в животе — то ли от сытного ужина, то ли от любви. — Мясо конечно вкусное, но атмосфера мне нравится ещё больше. — Согласен. — Наверное, это из-за тебя я чувствую себя таким счастливым, — говорит Чжунсон приглушённо. — Я тоже, — шепчет Сонхо, пряча глаза за челкой. — Не замёрз? — Всё хорошо. Немного замёрз, но не сильно. — И я. Оба пересаживаются ближе к костру. Горячие волны воздуха обнимают руки, ноги с холодными пальцами в мокрых носках. Щёки горят, как от июльского солнца. — Так тепло. — Тот, кто разжёг костёр, просто мастер на все руки, — говорит Сонхо и Чжунсон даже не пытается сдержать самодовольную улыбку. — Согласен. — Теперь сможешь разводить костры профессионально. — Ну уж нет! — хотя для Сонхо — всегда да. Кажется, такой фильм тоже был. Кола зеро шуршит о стенки стакана, разливается приторной прохладой во рту. Чжунсону стрёмно задавать вопросы, слишком сильно его эго настрадалось за эту неделю. Но это его шанс, и он не может его просрать, просто потому что был трусливым ссыклом. Иначе знакомое прокисшее чувство сожаления станет его финальным партнером на этом шоу. Он не смотрит на Сонхо, когда спрашивает. — Что думаешь о последней неделе? Хотя, не совсем неделя, ещё один день остался. Пиздец. Всего лишь день — и всё закончится. — Знаешь, хорошо. Я все равно не жалею, что пришёл сюда. Где-то на третий день мне было тяжело. Я всё думал и думал, зачем вообще мне это надо? Но теперь… я ничуть не жалею. Сердце Чжунсона, по ощущениям, падает прямо в его желудок. — Почему ты так думал? Что зря пришёл. — Я очень устал. Я был весь в каких-то руинах, как бы, эмоционально. Со мной такое в первый раз. А ты? — Я? Ну, думаю, всё было хорошо. Тут Сонхо поворачивается к нему. Его подсвеченное бликами костра лицо — как прекрасная гипсовая скульптура. Идеальная в несовершенстве. Лучше, чем в музее. Сонхо щурится и поджимает губы. — Перестань врать. Разве тебе не тяжелее всех пришлось? — Мне было тяжело, но я всё равно был счастлив, — Чжунсон задумчиво крутит в руке полупустой стакан. — Разве всё, что со мной здесь случилось, не редкая удача? Перед тем как прийти, я всё время волновался — а что если мне так никто и не понравится? Голос Сонхо искренне удивлённый. — Я тоже так думал. — Но ведь понравился, верно? Разве мне не повезло? Так что я рад, даже если мне было непросто. Зато хоть не скучно. Так что я вполне даже счастлив. Я хотел шанс — я его получил. И за это уже благодарен. Сонхо улыбается огню, сложив руки на коленях и положив на них подбородок. На его щеках пляшет свет от костра, от ресниц падают веточками тени. Когда Чжунсон предлагает открыть маршмеллоу, он сразу оживляется. — Всегда хотел попробовать! Видел только по телеку, — шуршит потревоженная упаковка, они нанизывают крупные зефирины на шпажки. — Мне кажется, он весь растает… Ох, я так давно хотел попробовать! Чжунсон думает, что если после шоу они продолжат общаться, он готов кормить Сонхо жареным маршмеллоу хоть каждый день. Ещё он готов стать личным курьером с доставкой диетической колы. Не важно, будут они парой или нет — Сонхо этого заслуживает просто так. — Просто крути его, как шашлык, — подсказывает Чжунсон. — Серьезно? — Ага. — Когда мы ели, было так красиво. — Это так странно, но когда я иду с тобой на свидание, погода всегда кайфовая. Словно кто-то этим управляет. — Признайся, это ты ведьма погоды. — Вообще-то, когда я зависаю с друзьями, всегда льёт дождь. — О, серьезно? Это стрёмно. — Но когда я с тобой, погода всегда хорошая. Так что это не я ведьма, а ты. — Извини, я очень занят сейчас У меня так слюнки текут, что сейчас потушу этот костёр. — Поверить не могу. Я проиграл паре маршмеллоу. — Но выглядит же вкусно! — Это даже не человек. Я проиграл еде. Невероятно. — Я умираю как хочу это съесть! Чжунсон по-дурацки хихикает. — Ты же тоже сейчас счастлив до одурения? Сонхо, с довольно сердитым видом, вынимает маршмеллоу изо рта и медленно поворачивается к нему. — Я только что выплюнул этот великолепный, божественный зефир, чтобы тебе ответить! Да, я очень счастлив со вчерашнего дня. А ты? — бубнит он перед тем, как в спешке вонзиться зубами в горячую, растекающуюся мякоть. — Ну… Конечно, я счастлив. У меня нет причин быть несчастным. — Это восхитительно. — Подозреваю, ты это про маршмеллоу. — Ам. — Сбил весь настрой. Давно я с таким усердием зефир не жарил. Может это даже в первый раз. — Особо его не слушая, Сонхо любовно разглядывает корочку на маршмеллоу и дует, округляя щёки. — Я его конечно раньше ел, но столько времени не жарил никогда. У Сонхо весь рот и подбородок в липком зефире, и Чжунсон честно пытается помочь. — Ты испачкался. — Много? — Вовсе нет. Сонхо свирепо кусает растёкшийся шашлык из зефира и тщательно пережёвывает, будто это последняя еда в его жизни. — Похоже на сыр. — Очень вкуфно. Я опять испачкался, да? — Чжунсон тянется и убирает повисшую нить зефира со рта Сонхо, а потом, не думая, отправляет её себе в рот, без грамма брезгливости. Сонхо надувает губы, становясь похожим на мультяшного утёнка. Чжунсон никак не может вспомнить, когда ещё он смеялся так много? — Фто такое? — Ничего. Когда Сонхо вполголоса предлагает пойти отдохнуть в кампервен, Чжунсону кажется, что его сердце тоже растекается, как огромная поджаренная зефирина. Бедное его сердце. Внутри немногим теплее, но зато не дует ветер, и они единогласно залезают под двуспальное одеяло прямо в одежде, сняв кроссовки. Чжунсон перекатывает мысли, что они с Сонхо в одной постели, одни в этом кампервене, и они могут… могут делать что угодно, что только захотят, если бы, конечно, их параллельно не снимали в реалити-шоу. Могут держаться за руки. Могут… есть ли у Чжунсона право мечтать о поцелуе? Сонхо шевелится и что-то вынимает из кармана. — Хочешь, намажу тебе губы? Обветрились, наверное. Чжунсон придвигается ближе и подставляет губы, но Сонхо не обращает на него внимания и скрупулёзно мажется бесцветной помадой. — Разве не принято сначала красить губы тому, кто нравится? — возмущается Чжунсон, и это правило он только что придумал сам, но Сонхо лишь хмыкает и торопливо мажет ему губы тоже. — У меня такая старомодная прическа, — Сонхо вдруг запускает пальцы в волосы, нервно дергает кудрявый локон чёлки. — Это у тебя-то старомодная? — Чёлка закрывает мне глаза. — А мне всё нравится. Чжунсон приподнимается и садится, облокотившись на стену, а Сонхо вздыхает и опускается на подушку. Очевидно, Сонхо тоже волнуется и смущается, а если так, то, может, Чжунсон ему правда нравится? Становится как-то вдруг будоражаще весело, волнительно радостно, как после бокала сладкого фруктового шампанского, от которого в голове будто лопаются пузырьки. Но момент разрушен в ту же секунду, когда сбоку раздаётся стук, похожий на грозовой гром, и Чжунсон и сам вздрагивает от неожиданности. Секунда — и до него доходит, что причина грохота — эпичное столкновение подоконника и макушки Сонхо, за которую тот даже не успел схватиться, потому что не понял, что ему больно. Чжунсон не выдерживает и разражается смехом, и в то же время ему ужасно жаль бедную головушку Сонхо, он нависает сверху и осторожно прикасается к ней руками. — Всё в порядке? Мой же ж хороший! — Ох, блять, как больно! — Сонхо оживает и тоже хватается за голову. — Подожди, ты правда в норме? — Чжунсон снова тянется проверять пострадавшую голову. — Бедолага, тебе наверное очень больно! Звук был ужасный! Ты не поранился? — Я в порядке! — сконфуженно огрызается Сонхо и скрывается под одеялом. — Меня чуть приступ не хватил, — Чжунсон хватается за грудь. Сонхо вытаскивает руку из-под одеяла и протягивает её Чжунсону. — Дай мне руку. Мне срочно нужна подзарядка. Чжунсон послушно берёт его за руку. Прохладная ладошка безупречно, как на заказ, помещается в его крупной ладони. — Опять двадцать пять. Возьми другой рукой. Так неудобно. Голос из-под одеяла уставший и немного сонный. Чжунсон делает, как сказано, но потом всё равно накрывает руку Сонхо обеими руками. — Не хочу возвращаться в Дом, — Сонхо наконец выныривает из-под одеяла. — Может выключим свет? — Это ещё зачем? — Спать хочу, — и это враньё. Просто ему кажется, что Сонхо хочет спать, и он бы с удовольствием дал ему подремать немного. Он лежал бы рядом, держал его за руку и слушал тихое сопение. Звучит, может, и крипово, но блять, он так скучает по тому времени, как они жили в одной комнате. — Ты серьёзно? — Всего полчасика. — Ты устал? — Нет. — Тогда не выключай. Услышав Сонхо, Чжунсон замирает. Может, Сонхо и правда хочет спать, но побыть с ним хочет сильнее? Его согревает изнутри волна подступающей эйфории. Они греются в тесном кемпервене и от их одежды разит дымом и жареным мясом. Чжунсон, будто перебирая чётки, гладит покрасневшие от холода костяшки Сонхо, когда тот уточняет, как бы между прочим: — Пока не придумал, что хочешь? — О, я много чего хочу. — Дурак. Я про твоё желание. И я всё ещё считаю, что ты смухлевал на горке. Я не виноват, что вешу меньше тебя. — Ах, дай подумать… Да, пожалуй есть кое-что. И я победил честно, вообще-то, — Чжунсон придвигается ближе и говорит Сонхо на ухо. — Расскажи мне что-нибудь про себя. То, что я ещё не знаю. Сонхо подвисает, похоже, раздумывая, что ответить или как отказаться, но потом вздыхает и встаёт. Чжунсон успевает испугаться и представить, что Сонхо сейчас наденет кроссовки и уйдет из кемпервена, но тот подходит к камере на штативе и выключает её. Всевидящий красный огонёк тут же гаснет. Чжунсон думает: какого хуя. — Ты серьёзно? Да нам же за это… — Думаешь, нас выгонят? Один день остался, — отмахивается от него Сонхо и пытается залезть обратно под одеяло с угрозами, что сейчас отдавит Чжунсону руку. — Зачем ты выключил камеру? — Хочу обнимашек. Чтобы по-нормальному, а не держаться за руки весь вечер и всё. Сонхо напоминает Чжунсону пушистого кота. Он устраивается у него под боком, закидывает ногу и прижимается, пряча замёрзший нос в шерстяной ткани бомбера. — Я действительно чертовски счастлив сегодня, — говорит Чжунсон сам себе, но получается вслух. — Мне всё ещё кажется, что я сплю. Он обнимает Сонхо и утыкается в его макушку, вдыхая запах волос — дым и сладкая отдушка дорогого шампуня, которым моют голову разве что в сеульских инстаграмных салонах. Сонхо немного сопит на выдохе, и Чжунсон чувствует, как тот о чём-то напряженно думает. — Хочешь, чтобы я что-то рассказал. Так? — говорит Сонхо. Чжунсон угукает и принимается перебирать его тёмные вихры, немного слипшиеся от воска для укладки. Он замечает, что и сам почему-то разволновался — пульс ускорился будь здоров. — В самом начале, когда мы только познакомились, я сказал на интервью, что отношения с тобой — сто процентов дружбы. И ноль процентов чего-то другого. Чжунсон думает, что это было ожидаемо, но он все равно удивлён. Даже немного ранен. У него изначально было ноль процентов надежды? — Я могу объяснить, почему я так думал. У меня был план, с которым я определился ещё до того, как пришёл на реалити, — Сонхо сжимает кулаки. — Этот план был — показать себя в лучшем свете, встретить кого-то, кто мне понравится, и оставаться с ним до конца. Если бы я начал метаться между разными людьми, это был бы провал. Уж лучше выбрать кого-то одного и держаться за него, даже если тебя отвергнут в конце — вот как я думал. В случае отказа, может быть, после шоу меня кто-то выберет из жалости. А если буду выбирать сам — меня скорее возненавидят. У меня не было права на ошибку. Чжунсон думает, что Сонхо очень расчётливый. Наверное, это круто — уметь так планировать своё будущее, ведь у него самого и в помине не было никакого плана, кроме как постараться не опозориться в телеэфире за чем-то тупым вроде драки или публичного унижения. Вместо планов у него вечно какой-то бардак в голове. Может быть, Сонхо показал бы ему, как справляться с этим хаосом. — Ещё, честно, в последнее время с работой было не то чтобы гладко. А выйти из шоу победителем, с парой — гарантия общественного внимания, хотя бы на время. Главное, не расстаться сразу после финала. А то аудитория тут же поймёт, что всё было лишь игрой на камеру. Чжунсон его понимает. Правда, понимает. Он бы соврал, если бы сказал, что пришёл на ‘His Man’ лишь из романтических побуждений — да, он думал о пиаре, разумеется, как и любой другой участник. Но зачем… — Зачем ты сейчас мне это рассказываешь? — говорит Чжунсон. Сонхо выпускает из рук его куртку, выбирается из объятий и садится, повернувшись к нему лицом. Его губы сжаты, брови рассерженно сведены к переносице. Чжунсон поднимается на локтях, заглядывая Сонхо в глаза. Тому как будто больно. — Правда, не понимаешь? — Не понимаю. Сонхо цыкает с раздражением. — Это всё ты виноват. Прилип ко мне, как репей, — Сонхо оскаливается в улыбке, но без радости, и зажмуривается. — Ты испортил мне все планы. Всё пошло наперекосяк. Я попал в чёртов любовный треугольник! — Сонхо, судя по выражению лица, сейчас заплачет. — А я ненавижу любовные треугольники! В Чжунсоне поднимается лавина унижения и боли, он делает над собой усилие и давит её, даёт Сонхо договорить. — Я же сначала встретил Сону на свидании вслепую, и он, — Сонхо отводит взгляд, будто ему стыдно. — Он сразу показался мне идеальным. Он хорошо мне подходил, и я выбрал его, не сомневаясь. Понял, что он хочет от шоу того же, что и я — а значит будет мне полезен. Он бы не стал меня ненавидеть за то, что я использую его ради работы. Он сделал бы то же самое ради своего кафе. Чжунсон постепенно закипает от бурлящей в нём злости. Он делает выдохи и вдохи медленнее, потому что если не сдержится, то начнёт кричать и пытаться ранить Сонхо в ответ — он себя знает. — Потом вдруг появился ты. Весь какой-то… из ряда вон. Как антигерой из сенён аниме. Что ты сказал про свой тип? Бунтарь? — Чжунсон поправляет на ‘панк’ и сразу жалеет об этом. — Я тогда ещё подумал — ну, это сразу мимо. Кампервен в один миг словно становится в два раза меньше. Чжунсону трудно дышать, потому что стены давят на него, как спичечный коробок, а одеяло душит. Он садится и начинает с усилием выматываться из него и сучить ногами. — Я пойду, — говорит он, не смотря на Сонхо. Но Сонхо делает странное — он берёт Чжунсона за руку и резко дёргает на себя. — Пожалуйста, заткнись… Я тут пытаюсь признаться. Чжунсон взрывается, как пороховая бочка от газовой горелки. — В чём? Что ты меня презираешь и пиздец как любишь этого ебучего двуличного Сону? К чему тогда было это всё? Тебе просто похуй? Похуй на него, на его чувства — это Чжунсон замалчивает. Сонхо отводит глаза, но его руку не отпускает. Чжунсону так сильно, из мстительной вредности и желчной обиды хочется выдернуть эту руку, хлопнуть поломанной входной дверью в последний раз и свалить в закат, но блять… Это Сонхо. Его Сонхо. — Ты и правда настоящая ведьма, Сонхо, клянусь. Ты вскружил мне голову, как будто заколдовал, я как с ума сошёл. Никогда так быстро и сильно ни в кого не влюблялся. Просто мог бы сказать, что ничего не чувствуешь ко мне — я бы всё понял. Не надо в деталях объяснять, чем Сону лучше меня, я и так это знаю. Но слушать это от тебя… это больно. — Да в том то и дело! Я никогда не чувствовал к Сону того, что заставляешь меня чувствовать ты. Я так сильно злюсь на себя, что не смог понять это сразу. Что снова и снова делал тебе больно, себе, Сону, этими метаниями и полумерами. Я ненавижу себя за то, что делаю это и сейчас, но я так хочу, чтобы ты меня понял… Чжунсон поворачивается и не видит ничего, кроме дрожащих губ Сонхо и его бездонных, затопленных слезами глаз. Он понимает — всё это отчаяние в голосе Сонхо, эта вина, страх и уязвимость — они из желания, чтобы Чжунсон его простил. — Я тут не планировал влюбляться, забавно? — говорит Сонхо, и кривая улыбка трещиной расчерчивает его лицо. — Не знаю, какого дьявола ты на меня свалился. Извёл мне всю душу, все нервы вымотал, у меня даже сердце разбилось несколько раз… Я слабый и я дурак, полный дурень, когда дело касается тебя. Сонхо моргает, и из его глаза срывается в пропасть и бежит по щеке полноводная солёная река. Чжунсон ловит себя на том, что задержал дыхание. — Я бы тут поспорил, кто из нас ведьма, — говорит Сонхо. — Что ты со мной делаешь, испытываешь на прочность, соблазняешь? Говоришь все эти вещи, смотришь — так, как будто я… правда что-то значу. Чжунсон всё-таки вытирает щёки Сонхо свободной рукой, потому что нет же никаких сил. Сонхо утирает нос и говорит снова. — Я решил, уже какое-то время назад, что выберу тебя в самом конце. Извини уж за спойлер. Придётся теперь мне подыгрывать, что не знаешь. И мне плевать, что репутация у меня здесь сложилась такая себе. Плевать, что будет с работой. Я хочу быть твоим. И сейчас, и после шоу, пока не надоем. Ком встаёт у Чжунсона в горле, и он не успевает ничего больше сказать или спросить. Сонхо смотрит ему в глаза. — Я тоже на тебя подсел, Чжунсон-и хён. Чувствую, что так счастлив, когда ты рядом, когда смотришь на меня, как сейчас. Даже когда злишься, мне так хорошо. Да какое хорошо, я от этого хорошо… Хочу тебя ужасно, хочу целоваться с тобой всю ночь, чтобы ты меня трогал и не отпускал. Можешь думать, что я дурак, но я уже тебя люблю, я в тебя влюблён, ты мне нравишься, ты мне так нравишься! Сонхо улыбается, а ещё он плачет — ни стыда ни совести. Чжунсон больше не может на это смотреть, это против его природы. Он высвобождается из сведённых пальцев Сонхо и сразу же крепко обнимает. Сонхо прижимается к нему и поскуливает, Чжунсон покачивает его и похлопывает по спине, пока Сонхо не успокоится. Спустя время Сонхо затихает, и Чжунсон заглядывает ему в лицо, стирает следы спрятавшихся слёз. — Извини, я тут… королева драмы, как всегда. Чжунсон наклоняется и касается поцелуем его влажных гладких губ. — У меня от тебя просто башню сносит… И я тоже тебя люблю. И хочу с тобой встречаться. На лице Сонхо расцветает улыбка с ямочками и он лезет обниматься снова, целует Чжунсона в губы, щёки, подбородок — куда достаёт, они оба смеются и дурачатся, как дети во время игры. Сонхо валит его на спину (Чжунсон, конечно, поддаётся) и забирается сверху, вытягивается и обхватывает руками. — Тебе не тяжело? — Мне хорошо. — Давай полежим так немного. Не хочу уходить. Сонхо придавливает его своим весом к кровати, и это чувствуется так спокойно, комфортно даже, что Чжунсону страшно пошевелиться, как страшно было бы спугнуть кошку, только что заснувшую на коленях. Но Сонхо не спит, Чжунсон чувствует это по его дыханию, и сердце Сонхо слишком быстро для спящего стучится ему в рёбра, синхронизируясь с его собственным ритмом. Сонхо немного сдвигает голову и теперь щекотно дышит ему в ключицы, над воротом куртки. По коже тут же бегут мурашки. — Ты так пахнешь, просто пиздец, — неожиданно говорит Сонхо. Чжунсон напрягается. Да, он явно провонял костром, вспотел, так почему… — Э-э-э… — В смысле, твоя кожа. Пахнет очень вкусно. Сонхо касается его носом, делает вдох, оставляя прохладный след, притирается лбом и трогает приоткрытыми губами. На коже оседают тёплые облачка дыхания, между ними — сдержанные поцелуи. Но даже они заставляют Чжунсона всего сжаться. — С-сонхо… — Да? — Нам, наверное, пора идти. — Я сейчас побью тебя, — говорит Сонхо и не прекращает делать то, что делал. Чжунсон вздыхает. — Хён, я хотел бы поставить тут много засосов. Но, боюсь, это будет слишком очевидно, правда? Чжунсон чувствует, как его предательское сердце пытается пробить грудную клетку. И Сонхо, конечно, чувствует это тоже. — Хён, хочу, чтобы ты меня поцеловал. И чтобы по-настоящему. Чжунсон вздыхает снова. Не двигается несколько секунд, как будто думает, но на самом деле он уже давно не в состоянии думать, ему ебаный пиздец, его сердце бьётся на скорости ударной волны. И ведь сердце Сонхо — тоже. Он переворачивает Сонхо на спину, подкладывает ладонь под его голову, обхватывает затылок. Он встречается с Сонхо взглядом и его как током пробивает, потому что тот рассматривает его с даже не скрываемым обожанием. Сонхо им любуется, темнея широкими зрачками, и у Чжунсона появляется ощущение, что его сейчас мысленно раздевают и едят. Он касается пальцем подбородка Сонхо. — Детка, открой рот для меня. На лице Сонхо такое облегчение и ликование, он жмурится и так покорно приоткрывает рот, что Чжунсон хотел бы быть медленным, но не при таких обстоятельствах. Он ныряет в поцелуй как в омут, пробует рот Сонхо на вкус, ласкает и поглаживает языком, прикусывает губы, те самые для него, посасывает его язык, щекочет нёбо. Совсем немного он думает, что, наверное, целует Сонхо так, будто дорвался до этого, и это правда, он уже давно не целовался, возможно, это заметно… Но в это время Сонхо крепче притягивает его за талию и еле слышно постанывает ему в рот, и Чжунсон после этого уже ни о чём не думает. Хотя, может, только о том, что хочет зацеловать Сонхо до смерти. Сонхо отвечает не с меньшим пылом, и Чжунсона буквально мажет от того, как умело Сонхо целуется. Сонхо не стесняется случайных громких звуков и причмокиваний, и что его губы покрыты слюной, а взгляд абсолютно одержимый. Сонхо целует его с таким желанием, что оно напоминает голод. Сонхо целует так, как будто умоляет продолжать целовать его в ответ. Чжунсон с трудом отрывается от него, пытаясь прогнать туман из головы и осознать, что вообще происходит. Его взгляд фокусируется на Сонхо и всё оказывается бесполезным: тот настолько желанен, что в паху Чжунсона только сильнее наливается кровью и набухает, упираясь в шов джинсов. Щёки Сонхо румяные, губы блестящие и припухшие. Он тяжело дышит, раздувая ноздри, его глаза бегают по лицу Чжунсона, задерживаясь на уровне рта. — Хён, мне жарко… Чжунсон сейчас взвоет. — Блять, Сонхо… Мне очень трудно сейчас сдерживаться. Я тебе клянусь, если мы сейчас не остановимся, то я просто взорвусь. — Я бы на это посмотрел. — Очень смешно. — Я понял, хён. — Сонхо, паршивец, невинно кусает нижнюю губу, алую и мокрую. — Тебе не нужно со мной сдерживаться, правда. Я уже не первый день мечтаю, чтобы ты меня наконец трахнул. Челюсть Чжунсона падает без предупреждения, но видимо такой сегодня день, что его никто ни о чём не предупреждает. — Я даже подготовился, чтобы не тратить время. Сонхо не просто очень расчётливый, он ёбаный стратег, потому что он достаёт из внутреннего кармана бомбера презервативы и смазку, причем презервативы нескольких размеров — “Я же не знал, какой у тебя размер. А спросить постеснялся”. Сонхо пользуется тем, что Чжунсон в шоке, и методично раздевается, снимает куртку, свитер, поднимает подол футболки, и тут Чжунсон отмирает и удерживает его за руку. — Ты уверен? — А что, похоже, что я себя заставляю? Ох, ладно… Поверь, хён, я бы не стал растягивать себя утром в душе, если бы правда этого не хотел. Ты сам-то хочешь? Ну, блять, и похуй тогда на всё — думает Чжунсон, сбрасывая куртку, как отмершую чешую, помогая Сонхо снять влажную от пота футболку, раздеваясь сам, Сонхо заливается хохотом при виде того, как он спешит и заплетается в пуговицах и молниях. Трусы, как баррикада, остаются на них обоих, и Чжунсону неловко, что он уже так сильно возбужден, но Сонхо внимательно рассматривает его пах и бормочет “Хорошо, что взял XL”. Это, конечно, получилось не свидание, а ебучие эмоциональные американские горки. Сонхо говорит: “Ты что, думал, что я полезу трогать тебя грязными руками?” и они вместе идут мыть руки в душевую, такую крохотную, как будто взятую из обзора на ютубе ‘топ капсульных квартир’. Чжунсон мимоходом бросает взгляд на выключенную слепую камеру. — Значит, таких обнимашек ты хотел? Сонхо закатывает глаза. — Ты поймал меня, хён. Всё это время я мечтал лишь о том, чтобы ты всю душу из меня вытрахал. И Чжунсон бы решил, что тот смеётся над ним, если бы не взгляд Сонхо и его алеющие от смушения уши. — Мне всё ещё кажется, что твои слова про подготовку — это моя больная фантазия. — Хён, я наконец-то пошёл с тобой на свидание. Само собой, я всё продумал. У Чжунсона сводит в груди. Ну и в трусах тоже. В любом случае, силы воли у него слишком мало, чтобы запретить себе вцепиться коршуном в Сонхо, мягким толчком прислонить его к стене и поцеловать так, что у самого подкашивались колени. Сонхо привстаёт на цыпочки, льнёт к нему и издаёт довольное урчание. — Сонхо, серьёзно? Я же тебя ещё не трахал, — говорит Чжунсон и с удовольствием наблюдает, как Сонхо краснеет лицом и шеей. Он ожидает, что Сонхо разозлится и ударит его из-за смущения, как сделал бы обычно, но, кажется, у того тоже не осталось никакого терпежу, и Сонхо просто тянет его к себе за шею. Когда они целуются, Чжунсон внаглую подглядывает сквозь приоткрытые веки, потому что не может оторваться от картины, как Сонхо млеет от его губ. Он отстраняется, только чтобы прошептать, что рот Сонхо на вкус, как маршмеллоу — и они смеются. Чжунсон кусает тонкую кожу на шее Сонхо, а тот шипит и дергается — “Ты голодный пёс, я же тебя мясом накормил, ты разве не наелся”, и Чжунсон зализывает свежие засосы, гладит их, как мазки краски на бесцветном полотне. Чжунсон обычно не такой чувствительный, но от этих поцелуев внутри него всё полыхает зелёным волшебным пламенем. Он непростительно жаден, ему мало чистого места на коже Сонхо, он целует, лижет, мнёт в пальцах и вдыхает запах, как дорожку. У него есть всё, что только можно пожелать: изящная шея Сонхо, его покатые плечи с изгибами, отдающими хрупкостью стеклянной статуэтки, его безволосая грудь и пара бордово-коричневых сосков, его пугающиеся малейшей щекотки бока и мягкий живот. Вязь татуировок делает их тела похожими, общими, как одна и та же карта, отражённая в зеркале. В руках Чжунсона всё это становится музыкальным инструментом, Сонхо тихонько восклицает, когда Чжунсону удаётся задеть нужную струну. — Снимай трусы, — говорит Чжунсон. Сонхо раздевается догола, стыдливо прикрываясь, и Чжунсон преклоняет перед ним колени. Ёбаный стыд, он никогда ещё не хотел так сильно кому-то отсосать. — Ты что делаешь? — Блять, Сонхо, пожалуйста… — Хён? — Хочу взять у тебя в рот, сейчас, прошу. У Сонхо глаза круглые, как блюдца. И он его не отталкивает. Чжунсон покрывает мелкими поцелуями руки, отводит их от паха, затем припадает лбом к напрягшемуся животу. Делает глубокий вдох, втягивая в себя пряный запах плоти Сонхо. Господи, блять. Господи. Он точно ебанулся. Член Сонхо ещё мягкий, и Чжунсон прикасается к нежной коже губами. Помещает головку в рот, обводит расслабленным языком, пробует пососать, поднимает глаза — Сонхо приятно? Сонхо смотрит на него, раскрыв рот, с остолбеневшим и заворожённым видом. Он неуклюже держит руки на весу, не зная, куда ещё их деть. Чжунсон с влажным чмоком выпускает член изо рта, Сонхо аж вздрагивает. — Такой чувствительный. Прежде, чем Сонхо успевает что-то ответить, Чжунсон, помогая себе руками, возвращает член в рот и сосёт активнее, целеустремлённо подводя к нарастающей волне удовольствия. Сонхо жмурит глаза и сводит брови будто в муке, хватает ртом воздух и дергает руками в импульсе дотронуться до Чжунсона, и тот кладёт его руки себе на голову, словно вручая пульт управления. Но Сонхо слишком увлечён ощущениями, и его хватает только на то, чтобы вцепиться Чжунсону в волосы. Скоро Сонхо расслабляется и начинает толкаться ему в рот, Чжунсон чувствует на языке его густой вкус. С непривычки болит широко раскрытая челюсть, течёт слюна по подбородку, член Сонхо трётся о нёбо, Сонхо стонет. Блять, Сонхо стонет. У Чжунсона сейчас взорвётся фейерверками мозг. Но прежде взорвутся трусы, блять, у него стоит крепче, чем в пубертате, — на белье тёмное влажное пятно, в трусах твёрдо и натянуто. Он выпускает член изо рта и любуется им, мокрым и возбуждённым. Его личная заслуга. — Ты наглый читер, — говорит Сонхо. — Использовать такой минет для покорения сердца запрещено. — Не было такого правила. Чжунсон кружит языком по ярко-розовой бархатной головке, слизывает каплю предэякулята и усмехается, опьяневший. Сонхо быстро моргает и мнёт зубами губу, грудь его часто поднимается под вдохами. Пиздец, Чжунсону хочется выцеловать, вылизать его всего. Он берёт член как можно глубже, двигает головой с быстрым ритмичным скольжением и на губах его неприлично чавкает слюна с предсеменем. Сонхо в какой-то момент издаёт громкий жалобный стон и отодвигается, Чжунсон уже успевает расстроиться, что всё так быстро закончилось, но Сонхо лишь поднимает его с колен и, прежде чем поцеловать, хрипит в мокрые губы: — Хочу кончить вместе. Пойдём в постель. Они перемещаются на кровать, целуясь по дороге и заплетаясь друг у друга в ногах. Прекрасный, голый Сонхо падает на подушки так грациозно, что Чжунсон мысленно зовёт его принцессой-на-горошине. Чжунсон снимает бельё, потому что блять, ну сколько можно, и его член потемневший от прилившей крови и весь изгвазданный в смазке. Сонхо по-кошачьи обводит языком верхнюю губу, наблюдая за Чжунсоном и неторопливо лаская себя между ног. Чжунсон узнаёт, что насколько хорошо Сонхо целуется, настолько же хорошо он отсасывает. К несчастью, приходится его прервать, потому что у Чжунсона предчувствие — минутой позже, и его член уже был бы у Сонхо в глотке — тысячи комплиментов которой, но сейчас это было бы чересчур. Сонхо будто играет с его членом — перебирает и трёт миниатюрными пальцами, высовывает язык и гладит, пробует, лижет, кладёт на лицо, оценивая размер и вес. Губы Сонхо такие мягкие, жадные, и Чжунсон не может не представлять, как горячо они бы выглядели в его семени, хотя скорее Сонхо проглотил бы всё до последней капли и облизнулся, как ни в чём ни бывало. Контрабандная смазка, которую пронёс Сонхо — Чжунсон понятия не имеет, когда тот только успел это провернуть — логично обнаруживается ледяной. Чжунсон терпеливо греет её в руках. И, когда она уже потеплела, с опозданием вспоминает про грелки для рук — они пришлись бы так кстати. — Я же сказал, что подготовился, — говорит Сонхо, когда Чжунсон начинает его растягивать, с осторожностью двигая пальцами. Чжунсон ловит себя на мысли, что скрывать смущение у Сонхо совсем не получается. И радуется этому. — Какая разница. Хочу сделать тебе приятно. Мышцы постепенно разогреваются — Чжунсон не только чувствует это, но и видит по реакции Сонхо: от более глубоких поглаживаний у того дёргается член, напрягаются мышцы бёдер и живота, он прикрывает глаза и негромко мычит в такт. Скоро Сонхо отбрасывает последнее терпение, а заодно и жалкие крохи стеснения. — Ли Чжунсон, давай уже сюда свой член или пожалеешь, — командует он и машет в воздухе кулаком, что выглядит скорее комично, чем угрожающе. Чжунсон без возражений надевает презерватив, его пальцы подрагивают от предвкушения. Он берёт лодыжки Сонхо и поднимает его ноги вверх, сгибая в коленях, так что Сонхо становится похож на перевернувшегося майского жука. Он сверкает маленькими босыми пятками, и Чжунсон не сдерживается и целует с громким чмоком каждую, заставляя того хохотать и вопить визгливое “щекотно!”. Чжунсон льёт на пальцы ещё порцию смазки, и Сонхо жалуется — сколько можно, в нём уже целый тюбик. Пока Чжунсон медленно входит, они оба замолкают и иногда кряхтят. Сонхо дышит поверхностно и часто, а Чжунсон, напротив, глубоко. Мягкий вход раскрывается для него свободно и так блядски хорошо, совершенно, плотно его обтягивает. — Ох, блять, как же давно у меня никого не было, — на выдохе шепчет Сонхо. Когда член входит в него полностью, Сонхо издает тихий удивлённый возглас. Чжунсон переводит дыхание и наклоняется к нему. — Сильно больно? Ты в порядке? — Я охуенно в порядке, — Сонхо цепляется за него, его руки дрожат. — Поцелуй меня, скорее. Чжунсон так и делает, и этот поцелуй отличается от того безумия, что было между их губами ранее — он нежный и неторопливый. Чжунсон пробует губы Сонхо, как подтаявшее мороженое, а тот гладит его затылок, скребёт кожу ногтями и вот уже нетерпеливо ёрзает задницей, толкается навстречу, трётся членом о живот. Отстраняется и шёпотом просит: давай же, давай! И Чжунсон тоже двигается, начиная с малой амплитуды. — Ты такой мягкий внутри, — говорит Чжунсон. Чжунсон увлажняет пальцы слюной и потирает сочащуюся головку члена Сонхо, кружит медленно и концентрированно, чуть надавливая, отчего тот вскрикивает и дёргается, выгибается дугой. Они двигаются, как волны — то ускоряются, то замедляются. Чжунсон закидывает ноги Сонхо себе на шею, наклоняется и целует его снова. Сонхо под ним кажется таким маленьким оттого, что сложен пополам. Чжунсон замечает, что тот практически весь гладкий, нет волос даже подмышками. Лишь немного оставленных волос на лобке ровно и аккуратно подстрижены триммером. Чего и стоило ожидать от Сонхо — он же так заботится о своей внешности. Сонхо издаёт громкие стоны уже под каждый толчок, а то и вскрикивает, подмахивая бёдрами. — Ох, мне так нравится! — Мне тоже. — Я как будто полон до краёв. Сонхо стимулирующими импульсами сжимает его в себе, и блять, это ни с чем не сравнится, это ебейший кайф, приятнее любой игрушки, даже собственной руки. Честно говоря, Чжунсон в ахуе, как он ещё не кончил, наверное от шока. Чжунсон касается рта Сонхо поначалу короткими поцелуями, и чем глубже они становятся, тем мощнее он трахает Сонхо. Они меняют позу, когда у Сонхо устаёт шея от высоких подушек — ну точно принцесса — и тот переворачивается на живот. Сонхо бессовестно прогибается в спине, приподнимает зад и слегка разводит ноги, так что Чжунсон видит, как его ягодицы с симметричными ямочками раздвигаются, а растянутый, чуть припухший и скользкий от смазки анус сокращается и расширяется. На левой ягодице Сонхо, близко к расщелине, Чжунсон замечает маленькую родинку. Наверное, самый прекрасный и горячий вид, который он даже в моменты сильнейшего возбуждения не мог себе представить. Сонхо оборачивается к нему и смотрит недовольно. Его глаза мутные, как лужи во время летнего ливня. Чжунсон понимает, что так и замер истуканом и тупо пялится, ничего не делая. Сонхо заводит руки назад и впивается пальцами в собственные ягодицы, приглашающие их разводя, уже даже не намекая, а отправляя доступный посыл в лоб для особо непонятливых. Чжунсон облизывает средний палец и проводит им по приоткрытому отверстию, ягодицы Сонхо подёргиваются, сжимаясь. Чжунсон гладит кончиками пальцев нежную внутреннюю сторону бёдер, что моментально покрывается мурашками, а потом наваливается сверху и входит, вызывая у Сонхо гортанный стон, и тот пыхтит в подушку: — Твой член… просто идеален внутри. Мне кажется, я сейчас опять потеку. — Тебе нравится? Все хорошо? — Ох, да, ещё, сильнее… Чжунсон со звоном шлёпает его по заднице, так что Сонхо тонко ахает, переходя в фальцет. Чжунсон стонет и двигается быстрее, толкается глубже, чувствуя простату головкой и ускоряется, пытаясь усилить удовольствие. Короткие быстрые толчки сопровождаются выразительными влажными шлепками их промежностей друг о друга, их тела скользкие и блестящие от пота, и Чжунсон замечает, как со лба у него падают крупные капли на спину Сонхо, напоминая начинающийся дождь. Он наклоняется ниже, вжимая и втрахивая Сонхо в кровать сильными, частыми ударами. Целует заднюю сторону его шеи, ласкает губами и языком изящное маленькое ухо, берёт в рот мочку с сережкой, отдающей вкусом металла. Чжунсон гладит заднюю сторону шеи Сонхо, а тот подрагивает и ёжится от удовольствия. Сонхо откидывает голову ему на плечо, всхлипывает и сводит ноги, поднимает стопы и касается пятками его ягодиц. — А-ах, хён, я скоро кончу, подрочи мне. Чжунсон садится на колени, поднимая Сонхо за собой прямо так, не вынимая члена. Сонхо откидывается на него, ослабевший, и когда Чжунсон касается его члена, Сонхо дёргается всем телом и плотно сокращает сфинктер, так что Чжунсон мычит задушенно ему в волосы. Сонхо поворачивается к нему, закрыв глаза и сведя брови, просит: — Погладь меня, приласкай… Сонхо то и дело облизывает губы, высовывает язык. Его бёдра дрожат мелкой вибрацией от стимуляции члена и интенсивных толчков сзади, Сонхо откидывает голову и издает высокие вскрики. — Ненавижу тебя… Как же хорошо, — охрипло говорит Сонхо. Чжунсон целует его в уголок раскрытого от наслаждения рта и в итоге кончает первым, в презерватив прямо внутри Сонхо, и тот просит остаться в нём и кончает сразу после, пачкая кулак Чжунсона мутными белыми всплесками. Оргазм похож на горячее мощное цунами, он скручивает всё тело в грозовое электрическое облако, прорывается рыком из самой утробы сквозь плотно сжатые зубы. Какое-то время они лежат, запыхавшиеся и вплавленные друг в друга, без сил на то, чтобы даже двигаться. Потом Чжунсон всё же встаёт, плетётся в душевую на подгибающихся ногах и, вернувшись, вытирает смоченным в горячей воде полотенцем живот, обмякший член и задницу Сонхо. Тот пытается пинаться и ворчит, что Чжунсон истинный джентльмен, но потом всё же улыбается и бросает сытый смеющийся взгляд. — Хён, как так вышло, что мы только начали встречаться и ты меня уже заебал? Чжунсон, на стрессовом отходняке, прыскает хохотом. Он вытирается сам, надевает бельё и ложится рядом с Сонхо, заглядывает в его светящееся удовлетворением лицо. — Ты бы знал, как сложно было делить с тобой комнату. И как сильно я по этому скучаю, — говорит Чжунсон. Сонхо переводит погрустневший взгляд в потолок. — Я скучаю по Манчи. — По кому? Сонхо поднимает уголки губ. Чжунсону сразу хочется чмокнуть его в щёку. — Мой сын. Но остальные считают его котом. Чжунсон тоже улыбается. — Так и знал, что у тебя есть кот. Ты сам похож на кота. Какой он? — Черно-белый, с сердитыми глазами. Громко мяукает, если ему что-то не нравится, а ему почти всегда что-то не нравится. Поэтому у меня дома вечный кошачий ор. — Я совсем не против. Уже хочу его увидеть. — Этот парень был таким наивным… — У меня есть преимущество, так что он меня точно примет. — Это ещё какое? — Ты тоже меня любишь. Сонхо фыркает, но выглядит счастливым. — Сонхо, я хочу ещё одно желание. — Хён, думаешь, я тут отдыхал? Ещё один раунд я не выдержу, будешь нести меня обратно на руках, как невесту. — Звучит отлично, но я имел в виду другое, — Чжунсон подползает ближе и утягивает Сонхо в объятия, зарывается носом в волосы. — Приходи разбудить меня завтра утром. Ты — первое, что я хочу увидеть, когда проснусь. — Ли Чжунсон, ты ужасный, неисправимый романтик, — вздыхая, говорит Сонхо. — Хорошо. Чжунсон напоследок стискивает его покрепче и целует в нос. — Я очень-очень-очень счастлив с тобой, Сонхо. — Прости, моя любовь, но нам давно пора вернуться в Дом. И так уже придём самыми последними. — Называй меня так теперь всегда. — Хорошо, в своих мыслях. Чжунсон в отместку кусает Сонхо за щёку, тот пихается локтями и вопит от несправедливости. Когда они выходят из кемпервена в тех же одинаковых бомберах с нашивкой ‘Alpine Valley’ на спине, кажется, что на улице стало ещё холоднее — как на Северном Полюсе, ноет Сонхо. Они смеются, подходя к Дому, Сонхо греет руки в карманах, Чжунсон несёт бумажный пакет с сувенирами из туристического магазина. — Все, наверное, подумают, что я в расстройстве после свидания, выгляжу ужасно, — огорчённо говорит Сонхо, которому после секса пришлось смыть потёкшую от пота косметику. — Ты закатил истерику, как никак. — Я едва могу держать глаза открытыми, — о, Чжунсон тоже. Сейчас бы завалиться спать и не шевелиться ближайшие девять часов. Они заглядывают на кухню, но, на удивление, на первом этаже никого нет. Сонхо поднимается по лестнице на второй этаж, Чжунсон следует за ним. — О, вернулись наконец-то! — насмешливым вскриком встречает их Юнхи, полулежащий на бежевом пуфе, положив руку под голову. На втором пуфе рядом с ним развалился Хенджун. — Где подарки? — Куда вы ходили? — Я спросил, подарки где? Сонхо толкает речь, пока они вместе дарят Хенджуну игрушечный блендер, сопровождая это триумфальным “та-да!”. Похоже, тот в восторге. — Приготовь мне потом коктейль, — говорит Юнхи. — Сделай мне сомэк! Когда Сонхо восхищается тем, что остальные вместо свидания катались на зиплайне, Хенджин, как всегда прямолинейно, называет его засранцем и просит не врать ему в лицо, на что Сонхо бросает робкую улыбку Чжунсону. — Ну, вас тоже можно поздравить, — с хитрой усмешкой говорит Юнхи. — Хотите, в дополнение к парным курткам подарю парные шарфы? Позже шутка доходит до Сонхо, когда тот смотрит в зеркало в своей комнате и шепотом кричит на Чжунсона: — Когда ты успел! У меня шея, как у леопарда! Чжунсон со смелостью камикадзе обнимает Сонхо за талию. — Прости, моя любовь. Можешь мне отомстить и поставить тоже. Вот сюда, пожалуйста.