Лето на Китовом острове

— …он её украл и поселил в своём Подземном Царстве. — Как жестоко. — Думаешь? — Да. Её ж похитили и насильно заставили остаться. Как так можно? Гон задумывается, откладывая книгу. — Да, несправедливо. — Не просто несправедливо, а бесчеловечно! Если хотел её, пришёл бы и сказал в лоб. А так — устроил целые махинации и спёр у мамки из-под бока. Все небеса на уши поставил. — Так она бы вряд ли согласилась, если б он так заявился. — Ну конечно. Но это её право — соглашаться или нет. Разве он её любил, если не хотел считаться с её мнением? — Как-то всё это грустно. Они лежат на кровати. Уже вечер. — Просто мне эта история показалась немного более адекватной, чем остальные. И он не изменял ей, в отличие от остальных богов. — Не знаю, Гон. — Киллуа перекатывается на живот. — Мне было бы обидно, если б мне изменял любимый человек, но, если б это делал похититель, мне было бы всё равно! — Думаешь? Она же со временем его полюбила. Он обеспечивал её всем, что она хотела, даже выпускал наружу. — Большое дело. — Киллуа подозрительно щурится. — Ты что, его защищаешь? Гон взмахивает руками. — Нет конечно! Просто по-другому взглянул на ситуацию. — А меня бы ты украл? — вдруг каверзно спрашивает Киллуа. Гон краснеет и отводит взгляд. Киллуа подбивает: — Что не отвечаешь? Стыдно? Да или нет? — Нельзя спрашивать такое! — Можно! Да или нет? Гон валит приблизившегося Киллуа обратно на кровать и говорит: — Да, да! Я понимаю Аида. И совсем этим не горжусь. Если б я увидел тебя, наверное, тоже б не сдержался. Но у тебя такой характер, что, скорее всего, сразу бы же вернул! — «Скорее всего» — для уверенности? Гон краснеет. — Киллуа! Киллуа смеётся и прячется от оплеухи. — Шучу, шучу! Не надо. Я виноват. — Если Персефона тоже была такой — мне жалко Аида! — А что! Полюбил, украл, осквернил — будь добр, и люби такой, какой сделал. — Какой же ты… красноязычец! Киллуа прячется от риска быть затюканным на полу. Туда Гону уже лень спускаться. — А если серьёзно? — отсмеявшись, спрашивает Киллуа. — Ты думаешь, он серьёзно её любил? С одного взгляда встрескался? — Почему с одного? Он же не дурак. Пусть и красивая, но злая женщина ему бы вряд ли понравилась. А тут и красивая, и хорошая, и добрая. — Как устроился! Ему, злому, плохому и мрачному — красивая, хорошая и добрая? — Почему злому и плохому? Он же Бог Преисподней. По-моему, наоборот, он должен быть бесстрастен и справедлив, как смерть. — Ага. Настолько бесстрастен, что встрескался в девочку, и настолько справедлив, что украл её. — Честное слово, я рад, что ему ты не попался! — Почему? — Попадись ему ты, он бы проклял весь род людской! — Ах ты ж! — Киллуа поднимается, хватая его за ногу. Гон смеется, отпихиваясь. Книга падает на пол, и Киллуа прижимает его к кровати. — Что ты там говоришь? Чему рад? — Не щекочи! Сдаюсь! Рад, что ты ему не попался! — Он пусть радуется, а ты страдай! Они сваливаются с кровати на пол, и Гон предпринимает стратегическое отступление. Киллуа снова хватает его за щиколотку, но Гон кооперируется и бросается на него. Киллуа оказывается подавлен и попытки выбраться терпят крах. — Слезь с меня! Я ещё не договорил! — Говори так! Чем руки ближе к телу, тем лучше! — На свои посмотри! — Так я ж не сказал, к чьему. Гон его щекочет, и Киллуа едва не плачет от смеха. Мито ещё не пришла, потому что только вышла в магазин. — Всё, всё, перестань! Я сдаюсь! — Сдаёшься? Останешься со мной, Персефона? — Нет! — Тогда пытки продолжаются! — Сдаюсь! — стонет он. — Сдаюсь! Только пощади меня. — Не будешь сбегать? — Не буду. — Навсегда останешься со мной? — А у меня есть выбор? — Отвечай по сценарию! — Буду! — То-то же! Они бессильно валятся на пол. Гон горячий, как печка, и Киллуа чувствует себя так, будто пробежал марафон. — НедоАид, блин. Хорошо, что не в Древней Греции живём. — А то что? — ворчит Гон. — А то не видать мне белого света. Гон смеётся. — Ну что ты, в течение полугода живи снаружи, а другого — возвращайся. Иначе я разнесу весь мир. — Это тоже было в рассказе? — Это уже в приписках. — Боже. Прям так и угрожал? — Прям так не угрожал, но, по-моему, всё и так очевидно. — Какой щедрый. — А ты ещё жалуешься! Всё справедливо. Один на один: полгода — семьи, полгода — его. — Я, пожалуй, к адвокату обращусь. — На Олимпе их не было, а тут они тебе не помогут. — Угрожаешь? — Предупреждаю. Киллуа, хихикая, отползает от него, но Гон притягивает его обратно. — Куда ты, Персефона? — Умаялась, дорогой! Разреши увидеть свет Божий? — Не разрешаю! — Э, где щедрый Аид? — А я не Аид, я жадный Фрикс! Киллуа смеётся, слёзы выступают на глазах. Гон, глядя на него, весело отзывается: — Не буду тебе больше мифы читать. Вместо того чтобы наслаждаться, ты всех осуждаешь. — Я не садист, чтоб таким наслаждаться. Покажешь мне хоть одну нормальную пару, признаю, что это не параша! — Глупый. Про нормальные пары не пишут легенды, но это не значит, что их нет. — Как заговорил. А про нас, как думаешь, напишут? — Обязательно. Её напишу я! — Да? И что там будет? — Напишу, что ты меня эксплуатировал, и, вообще, читатели, не ведитесь на любовь. Она хочет от вас только вкусно поесть и весело провести время. Киллуа картинно оскорбляется. — А я напишу, что ей нужно только приставать, спорить и смущать! — А я напишу, что ей нужно только осуждать, хитрить и веселиться! — Неправда! — Правда! В дверь раздаётся стук. Они оба замолкают. — Мальчики, не шумите. Мито придёт — поругает. Гон вскакивает с пола, открывая дверь. — Ой, бабушка, извини. Ты как поднялась? — Кое-как. — Она заглядывает внутрь. — Как вы тут? Киллуа пытается принять приличную позу. — В порядке, мифы читаем. Хочешь с нами? — Мифы? — Да, про Древнюю Грецию. Я ещё в библиотеке книжку брал. — Ох, я их помню! — она улыбается и проходит внутрь. Киллуа продолжает сидеть на полу, бабушка усаживается на кровать, а Гон падает рядом с ним. — Что вы такое читали, что так расшумелись? — Аида и Персефону. — О-о, — тянет она, — очень интересная история. В молодости она казалась мне такой романтичной. — А сейчас? — спрашивает Киллуа. — А сейчас — наивной. — Почему? — удивляется Гон. Бабушка пожимает плечами. — Не бывает в жизни всё так складно. Только в сказках. Но это даже к лучшему. Сказки — это утрированная ситуация, которую рассказывают детям, чтоб мораль было легче вынести. Гон задумывается так сильно, что пар из ушей валит. Киллуа прямо спрашивает: — А в этой легенде какая мораль? Не надо красть людей? — Не надо делать поспешных выводов? — спрашивает Гон. Бабушка пожимает плечами. — Не знаю. Тут у каждого мораль своя. Что человеку важнее, то он и увидит. Для Киллуа, наверное, важнее свобода. А для Гона — быть понятым. Они задумываются. Бабушка улыбается с их лиц и охает. — Я ж чайник поставила! Спускайтесь покушать. — Да, сейчас придём, — отзывается Гон, помогая ей подняться. Когда она исчезает на лестнице, он поворачивается к Киллуа и говорит: — А реально ведь. Я понял, почему они остались вместе. — Почему? — спрашивает Киллуа. Он ещё не понял. — Персефоне была важна свобода, поэтому он согласился отпускать её на полгода. А она попыталась его понять и осталась довольна. Ну, судя по тому, что осталась. Киллуа мычит — то ли задумчиво, то ли согласно. — Наверное. — Идёшь есть? — Гон всё ещё стоит в дверях. Киллуа спохватывается и бросается следом. Книга продолжает лежать на полу, и одному Богу известно, какой ещё можно было сделать вывод из этой сказки.