Зимний паук

      Тишина была первым, что зарегистрировал его мозг. Не полная, а та особая, густая, которую обеспечивают подавленные стены. Мальчик открыл глаза. Потолок был не тот. Выше. Темнее. Не серый металл камеры Зимнего Паука. Тревога, холодная и острая, кольнула под рёбра. Не там.       Он сел резко, беззвучно. Камера. Не его. Больше. Пустее. Одна стена — стекло. Не его бронированное стекло с правильной матовостью, а какое-то другое, слишком прозрачное, безвкусное. Где охранники? Где техники?       Внутри всё сжалось. Это была не процедура. Не тренировка. Его переместили. Без Солдата. Без предупреждения. Гидра не здесь. Значит, что-то случилось. Сбой. Атака.       Мысли заработали, быстрые и чёткие, как расчёты перед прыжком. Враги могли проникнуть. Те, кто против Порядка. Мстители. Эта мысль вызвала не гнев, а холодную концентрацию. Они могли быть где угодно. Даже здесь.       Он встал, краем глаза оценивая обстановку. Дверь в камере — не люк, а обычная. Слабое место. Они дали ему более светлую комнату. Почему? Чтобы спрятать? Чтобы испытать? Пирс и Рамлоу не говорили о перемещении. Значит, это инициатива врага. Или… проверка на бдительность.       Но они его найдут. Пирс знал его ценность. Рамлоу не позволит потерять актив. Они проследят за сбоем. Они вычислят его местоположение. Направят группу. Либо Солдат придёт. У него есть его трекер, вживлённый под лопатку. Солдат найдёт. Солдат вытащит.       Задача сейчас — не поддаваться. Не показывать слабость. Не играть в их игры, кто бы ни был за стеклом. Сохранять статус. Ждать извлечения. Они должны видеть не запуганного ребёнка, а агента. Оружие. Тогда они поймут, что он не сломался, что он готов к возвращению в строй.       Он отошёл от стекла назад, в самый тёмный угол комнаты, где его почти не было видно. Присел на корточки, приняв позу отдыха, но не расслабляясь. Мышцы оставались собранными, как пружины. Взгляд — неподвижным, прицельным, устремлённым в точку на полу перед собой. Не на стекло. Не на дверь. Внутрь.       Он дышит ровно. Сердце бьётся спокойно, с выверенным, тренированным ритмом. Он — точка тишины в середине чужого хаоса. Они его найдут. Они всегда находят. А пока что он будет ждать. Не как пленник. Как заклад. Как мина замедленного действия.       Тень в коридоре за стеклом сгустилась в фигуру. Актив, сидевший в своём углу, не поворачивал головы, но всё внимание сфокусировал на движении. Нервные окончания на коже зашевелились, подавая сигнал: Чужой. Чужой. Чужой.       Фигура остановилась прямо напротив. Не техник, не охранник в знакомой форме. Слишком прямая осанка. Слишком широкая грудная клетка. В воздухе, даже сквозь стекло, будто витало что-то чуждое — пыль, запах улицы, свободы. От этого тошнило.       И тогда солдат медленно поднял взгляд.       Лицо. Он знал это лицо. Оно было в файлах. В файлах как цель номер один. На плакатах в зале славы Стив, которому когда-то, в другой жизни, может быть, и восхищался. Теперь это было лицо проблемы. Головной боли.

Капитан Америка. Роджерс.

      Но в голове агента щёлкнуло не это. Щёлкнуло другое. Всплыл обрывок, острый, как осколок: камера после миссии, Солдат сидит, протирая «Калибр». Его металлическая рука замерла. Взгляд был пустым, но в нём что-то плавало, что-то болезненное.       — Ты помнишь что-нибудь ещё? — спрашивал младший, тогда ещё любопытный, ещё пытающийся сложить пазл из своего напарника.       — Стив... — прошептал Солдат, и голос его дал трещину. — Я помню Стива.       И потом — сбой. Слёзы, которых у агента быть не должно. Боль, которую пришлось купировать седативными. Дни обнуления. Солдат кричал, метался на столе, прежде чем код снова заглушил всё. Из-за этого имени. Из-за этого человека.       Гнев накатил не сразу. Сначала пришло холодное, кристально ясное понимание. Вот он. Причина. Причина сбоев Солдата. Причина его боли. Причина, по которой Солдат, самый надёжный, самый сильный, мог дрогнуть, мог вспомнить то, что должен был забыть. Он был вирусом в его системе. Ядом в крови напарника.       Роджерс что-то говорил. Шевелил губами. Малец не слышал и не хотел слышать. Все слова этого человека были ложью. Вся его «доброта» — ловушкой, чтобы ослабить, чтобы заставить предать.

«Предать. Да.»

      Солдат был предан. Им. Роджерсом. Он утащил его из ГИДРы, из порядка, из-под защиты Пирса и Рамлоу. Он заставил его сомневаться, сделал уязвимым, чуть не сломал. Он украл у ГИДРы её совершенное оружие. И всё из-за каких-то дурацких, липких воспоминаний.       Ярость пришла тихо. Не как взрыв, а как поднимающийся ледяной прилив. Она заполнила всё — от кончиков пальцев до резкости в глазах. Его руки медленно сжались в кулаки. Костяшки побелели.       Этот человек за стеклом не просто враг. Он — разрушитель. Он пришёл, наверное, и за ним. Чтобы украсть и его. Вырвать из системы. Сделать предателем, как Солдата. Заставить забыть, кто дал ему силу, цель, исцеление. Заставить служить хаосу.       Парень встал. Плавно, как поднимающаяся змея. Он не бросился сразу. Он сделал шаг к стеклу. Ещё один. Его взгляд, обычно такой расчётливый, теперь был заряжен чистой, неразбавленной ненавистью. В нём не было вопроса. Было знание. Обличение.       Он остановился в сантиметре от непробиваемой поверхности. Дышал ровно, но каждый вдох обжигал лёгкие. Он видел своё отражение — бледное, искажённое злобой лицо — наложенное на лицо человека по ту сторону.       И тогда он двинулся.       Это не был яростный, неконтролируемый наскок. Это было преднамеренное, сконцентрированное насилие. Его кулак, весь вес тела, вся сила сыворотки и года тренировок за ним, со всей чёткостью ударил в точку между глаз Роджерса на стекле.

ГУУУМ!

      Звук был глухим, утробным, как удар по гробу. Стекло не дрогнуло. Но паук не остановился. Удар следовал за ударом. Локоть. Второй кулак. Он бил методично, молча, без крика. Только сжатые зубы и свист воздуха между ними.

Каждый удар был посланием.

Это — за сбои Солдата. БАМ!

Это — за каждый его крик на столе обнуления. БАМ!

Это — за то, что посмел прийти сюда. БАМ!

За то, что думаешь, я тоже предам. БАМ!

      Кровь выступила на его содранных костяшках, размазываясь по гладкой поверхности. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только ледяной, абсолютный гнев. Этот человек был ошибкой. Патологией. И его нужно было стереть. Чтобы Солдат был спокоен. Чтобы порядок восстановился. Чтобы ГИДРа была сильна.

БАМ!

      Еще один удар. По стеклу расходился узор из алых брызг и жирных отпечатков. Звук был ужасающим — не крик, а методичный, животный стук мяса о стекло.       — Парень! — голос Стива пробивался сквозь толстое стекло, приглушенный, но полный отчаянной силы. Он стоял вплотную, ладони уперты в холодную поверхность, как будто мог через нее дотянуться. — Парень, остановись! Ты делаешь себе больно!       Боль? Боль была где-то там, далеко. Ее заглушал гул в ушах и ясная, холодная цель в голове. Этот голос. Этот голос был тем самым ядом. Он звучал в голове Солдата, когда тот метался в кошмарах. Он выдергивал его из строя. Он угрожал всему порядку. Его нужно было заглушить. Навсегда.

БАМ-БАМ-БАМ!

      Три быстрых удара подряд в одну точку. Стекло издало едва слышный, высокий звон — первый признак нагрузки. Мальчик заметил это. Усилил натиск. Его глаза, широко раскрытые, не мигая, смотрели не в лицо Стиву, а куда-то сквозь него, на призрак предательства, которое тот олицетворял.       — Ты не должен этого делать! Они промыли тебе мозги, ты не понимаешь! — Стив пробовал другой подход, его лицо искажалось от боли — не физической, а той, что причиняла ему эта картина. Он видел в этом мальчишке тень Баки. Такую же слепую ярость, такое же порабощение.       «Промыли мозги». Смешно. Ему открыли глаза. Дали ясность. Он все понимал прекрасно. Понимал, что этот «Капитан» украл у ГИДРы ее лучшего солдата. И теперь пришел за ним. Вор. Разрушитель семей. Предатель.       — Мы хотим тебе помочь! — крикнул Стив, и в его голосе прорвалась хриплая нота. — Баки здесь! Баки хочет тебя видеть! Он помнит тебя!       Имя «Баки» пронзило ярость, как раскаленная игла. Не теплом. Новой волной бешенства. Они посмели использовать его. Использовать слабость Солдата, его сбитые, неправильные воспоминания, как крюк. Как приманку. Это было низко. Это доказывало их истинную суть.       Актив на мгновение замер. Дыхание вырывалось из него облачками пара на запекшейся крови на стекле. Он медленно, очень медленно перевел взгляд с абстрактной точки прямо в глаза Стиву. Взгляд был мертвым и обещающим. В нем не осталось ничего человеческого, только расчет паука, видящего дрожание паутины.       Он наклонился чуть ближе, губы, растянутые в оскале, почти касались кровавого стекла. — Отдать актива назад, — его голос был тихим, хриплым от напряжения, но каждый слог, должно быть, был ясно виден по губам. — Иной выход: паук вырвет Стиву сердце.       Он не кричал. Он констатировал. План действий. Цель номер один: ликвидировать Роджерса. Цель номер два: найти Солдата, провести дебрифинг, вернуть в строй. Все просто. Все ясно.       В этот момент в коридоре появилась еще одна фигура — массивная, ссутуленная, в растянутом свитере. Брюс Бэннер подошел к Стиву, не сводя встревоженного взгляда с разъяренного подростка за стеклом. Он смотрел не на ярость, а на её проявления: на безумную частоту ударов, на полное отсутствие самосохранения, на содранные до мяса костяшки пальцев, которые мальчик, казалось, просто не чувствовал.       — Стив, — тихо сказал Брюс, отводя капитана на полшага назад. — Ты до него не достучишься. Смотри на него. Это не гнев. Это программа.       Паук, увидев их шепот, возобновил атаку с новой силой. Он начал бить по стеклу не только кулаками, но и плечом, всей массой тела, пытаясь использовать его как таран.       — Мы не можем оставлять его в таком состоянии, — Брюс говорил быстро, аналитично, но в его глазах была тяжесть. — Он себя искалечит. И, если выйдет, кого-нибудь убьет. Возможно, даже… Баки, если тот попытается его остановить. Его не остановить словами.       Стив сжал кулаки, глядя, как мальчик, в котором он видел жертву, превратился в идеальное орудие мести.       — Что предлагаешь?       Брюс вздохнул. Взгляд его стал печальным и решительным.       — Тони извлек данные из базы ГИДРы. У них был протокл на случай… потери контроля над усиленными агентами. Нейтрализатор. Химический агент, который не убивает, но подавляет нервную деятельность и метаболизм сыворотки. Временно. Очень временно. Он погрузит его в состояние, близкое к коме, пока мы… пока мы не разберемся, что с ним делать.       — Уколоть его? — Стив протестующе покачал головой. — Мы не можем просто…       — Смотри на него, Стив! — Брюс резко указал на стекло. Мальчик на мгновение остановился, его грудь высоко вздымалась. Он поймал взгляд Брюса, и в его глазах вспыхнуло понимание — понимание того, что они планируют контрмеры. Это лишь подлило масла в огонь. Следующий удар по стеклу был с таким бешенством, что по всей его поверхности, казалось могла пойти тончайшая, почти невидимая паутинка трещин.       — Мы не можем до него добраться, не можем с ним говорить, — голос Брюса стал тверже. — Это не лечение. Это… обезвреживание бомбы. Пока у нас есть шанс. Пока он не проломил это стекло.       Стив закрыл глаза на секунду. Звук очередного удара, теперь уже с противным, сухим звуком рвущегося материала, заставил его вздрогнуть. Он смотрел на изможденное, искаженное ненавистью лицо мальчишки. На того, кого Баки, сквозь туман своих воспоминаний, называл «паучком». И кивнул. Скорбный, тяжелый кивок.       — Хорошо. Готовь нейтрализатор.

***

      Дверь открылась с тихим шипящим звуком. Он уже стоял наготове, в центре комнаты, в тени. Ноги мягко пружинили на полу. Глаза, суженные, вычисляли.       Вошел не Роджерс. Вошел он. Железный человек. Старк. Его костюм был не парадным, а боевым, матовым, без бликов. Факт №1: боится прямого контакта. Прячется в железную банку. Слабость.       Парень замер, но не отступил ни на сантиметр. Он позволил Тони сделать шаг внутрь, позволил дверь закрыться. Магнитный замок щёлкнул. Ловушка захлопнулась. Но для кого?       — Эй, паучок, — голос из динамиков был фальшиво-спокойным. — Давай поговорим без… — Старк не успел закончить.       Он рванул. Не на Тони. Он оттолкнулся от боковой стены, используя её как трамплин, и метнулся к двери. К слабому звену в команде. К выходу. Его пальцы впились в стык между дверью и рамой, пытаясь отодрать её силой. Металл заскрипел. Чутьё предупредило его.       И тут сзади налетел Роджерс. Не через дверь. Он прятался в слепой зоне у потолка, в углублении вентиляции. Гад. Мальчик почуял движение воздушного потока, но было уже поздно. Руки, обхватившие его сзади, были стальными. Не метафорически. Сыворотка против сыворотки. Роджерс прижал его к двери, обездвиживая руки.       — Держи! — крикнул капитан, и голос его гудел прямо у уха. Отвратительно близко.       Актив выгнулся, как кошка, ударил головой назад. Череп звонко стукнулся о подбородок Роджерса. Хватка на миг ослабла. Этого хватило. Агент выскользнул, развернулся, уже занося кулак, чтобы вогнать ребра капитану…       И в этот момент сбоку подошёл Третий. Брюс. Не Халк. Просто Брюс. В руках у него был не шприц, а что-то вроде инжектора, короткого и толстого. Его глаза были полны не злобы, а… жалости. Это бесило больше всего.       Паук отшвырнул Роджерса в сторону, чтобы разобраться с этой новой угрозой, но Тони сзади схватил его за плечи, поймав в гидравлические тиски костюма. Роджерс, придя в себя, вновь набросился спереди, прижал его грудь и свободную руку к стене. Они держали. Вдвоём. Одна сыворотка и одна железная банка. Прижимали к стене. Как бракованный агрегат. Как проблему, которую нужно устранить.       Он вырывался. Молча. Только свист воздуха между зубов и глухие удары тел о доспехи Тони. Он видел, как Брюс подходит сбоку. Видел этот мерзкий инжектор.       — Прости, малыш, — тихо сказал Бэннер. И вонзил ему в шею, чуть ниже линии волос.       Сначала была просто точка холода. Потом — волна. Не боль. Пустота. Она разлилась по венам быстрее, чем ярость. Сила, та самая, что всегда была в мышцах, тёплая и надёжная, начала тускнеть. Как будто свет в комнате плавно выключили.       Ноги подкосились. Руки, с такой яростью цеплявшиеся за руки Роджерса, ослабели и повисли. Он не мог даже держать голову. Она упала на грудь.       Тони и Стив осторожно отпустили его, дав ему сползти на пол. Он сидел, прислонившись к стене, смотря в пустоту перед собой. Попытался сжать кулак. Пальцы дрогнули и разжались. Он поднял взгляд. На троих взрослых, которые смотрели на него сверху. Роджерс выглядел разбитым. Старк — замкнутым. Бэннер — виноватым.       Они что-то говорили. Слова доносились как сквозь толщу воды.

«…теперь подействует…»

«…отвезти в медблок…»

«…Баки не должен этого видеть…»

      Они повернулись. Ушли. Дверь за ними закрылась. Щёлкнул магнитный замок. Он остался один.       Темнота наступала не извне. Она поднималась изнутри. Из той самой пустоты, что теперь была в мышцах, в костях. Он попытался вспомнить лицо Солдата. Строгие глаза, металлическую руку. Но образ плыл, таял.       Он пошевелил пальцами по холодному полу. Шелест кожи о металл был последним, что он услышал, прежде чем тишина поглотила все звуки. Потом погас свет. Не в комнате. В голове. Он медленно наклонился на бок, на холодный пол. Сознание утекало, как вода сквозь пальцы. Ни ярости, ни страха. Только тяжесть и тихий, беззвучный вопрос, затерявшийся в темноте:

«солдат?..»

***

      Звуки вернулись раньше, чем способность открыть глаза. Гулкий спор. Слова, прорезавшие туман в голове, тяжелый и липкий, как нефть.       — …не нужно было этого делать, Стив! Он не зверь, чтобы его травить!       Голос Баки. Солдата. Но в нём не было привычной стальной ровности. Там трещала живая боль. Паук не шевелился, слушая сквозь сонную вялость, окутавшую тело.       — Это была необходимость, Бак. Ты видел его. Он хотел меня убить. И себя бы искалечил. У нас не было выбора. — Голос Роджерса. Спокойный. Убеждённый. Лживый.       Выбор. Глубоко внутри, под слоями химического ступора, кольнуло знакомое холодное презрение. У них всегда был выбор. Не красть. Не разрушать. Но они выбрали и это.       — Он напуган! Он в панике! Он думает, что мы враги! Мы должны были…       — Мы должны были обезопасить всех. Его в том числе. Нейтрализатор — это не наказание. Это… пауза.       Пауза. Как обнуление. Но хуже. Потому что делали не свои. Делали чужие. Те, кто назвался другом, а на деле оказался тюремщиком. Гнев пытался пробиться сквозь химическую блокаду, но тело не слушалось. Оно было ватным, чужим. Он мог только лежать и слушать, как они спорят о нём. Как о проблеме.       Он заставил себя открыть глаза. Щели было достаточно. Он лежал на той же койке, но теперь накрытый тонким одеялом. За стеклом, в тускло освещённом коридоре, стояли двое. Солдат… Баки. И Роджерс.              Баки стоял к нему почти спиной, сгорбленный, его металлическая рука сжимала перила у стекла так, что металл тихо скрипел. Роджерс напротив, лицом к камере, и его взгляд сразу же встретился с приоткрывшимися глазами мальчишки. Капитан замолчал, его лицо напряглось.       Баки, заметив это, резко обернулся.       — Питер? — его голос сорвался на полушепот. Он шагнул вплотную к стеклу, и парент увидел его лицо. Настоящее. Не маску агента. Там были тревога, облегчение и что-то ещё… что-то мягкое, чего он не мог определить и потому ненавидел. Это была слабость. Эту слабость в него вложил Роджерс.       Они звали Питера. Кто такой Питер? Зачем им Питер? И самое главное, как он был связан с этим Питером?       Силы вернулись лишь на гребне этой ненависти. Паук заставил мышцы слушаться. Медленно, с тихим стоном, который он подавил, зажав зубы, он сел. Одеяло сползло. Он был в простых мягких штанах и футболке. Не его форма. Ещё одно унижение.       Он не сводил глаз с Баки. Солдат смотрел на него, и в его взгляде не было командной чёткости, готовности к миссии. Там была каша. Сочувствие. Вина.       «Вернуть актив», — пронеслась единственная ясная мысль сквозь химический туман. Его миссия. Он провалил часть первое — ликвидацию цели. Но цель номер два… Она была здесь. В двух метрах от него, за стеклом. Надо вернуть его. Объяснить. Очистить его разум от этого яда.       Парень встал. Ноги дрогнули, но выдержали. Он подошёл к стеклу, шатаясь, как после долгого обнуления. Остановился прямо напротив Баки. Не обращая внимания на Роджерса.       — Солдат, — его голос был хриплым, чужим. — Пора возвращаться. Они ждут.       Баки вздрогнул, будто от удара.        — Питер… нет. Я не вернусь туда.       — Стёрли актив! Солдат принадлежит починке! — малец упёрся ладонями в холодное стекло, как бы желая протянуть руки и встряхнуть его. — Это всё он. — Взгляд мальчика на миг метнулся к Стиву, полный немой обвинительной ярости.       — Это не так, Питер, — опять это имя. Баки говорил тихо, но настойчиво. Его металлические пальцы тоже легли на стекло, почти напротив рук мальчика, но не в агрессии, а в жесте, будто пытаясь коснуться. — Это… жизнь. Там меня стирали. Делали пустым. Здесь… Здесь я помню. Пусть не всё. Пусть больно. Но это моё.       — Солдат принадлежит ГИДРе! Солдат должен вернуться! Получение наказания - цель солдата в период.       Он искал слово. «Слабый». «Запутавшийся». «Предатель». Но язык не поворачивался выговорить это вслух про него. Про Солдата.       — Мне хорошо здесь, Питер, — сказал Баки, и голос его дрогнул. Он не Питер. — Нет, не всегда. Иногда ужасно. Но это… настоящее. Стив… он мой друг. Он помогает.       «Друг». То самое слово, что Роджерс вложил ему в голову. Парень почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Не от нейтрализатора. От этого предательства.       — Он — причина, поломки! — выкрикнул актив, и его кулак слабо стукнул по стеклу, уже без прежней силы, но с отчаянием. — Починят! Цель: служить ГИДРе!       Он умолк, тяжело дыша. В глазах Баки стояла непробиваемая стена печали. И понимания. Понимания, которого младший принять не мог.       — Там нас хотели стереть, Питер, — тихо сказал Баки. — И тебя стёрли. Сделали бы удобным орудием. Как меня. Я не хочу этого для тебя.       Это был последний гвоздь. Не просто отказ. Это была… жалость. Солдат жалел его. Считал такой же жертвой.       Ярость, та самая, чистая и направленная, что всегда вела его, внезапно схлынула. Осталась только ледяная, беспомощная пустота. Он отступил от стекла на шаг. Смотрел на Баки — на этого человека с лицом его напарника и глазами незнакомца.       — Актив сломан. Актив больше не принадлежит починке — констатировал Питер без эмоций. — Они победили. Ты предатель.       Он повернулся и, не глядя больше ни на кого, медленно, шатаясь, дошёл до койки и снова лёг, отвернувшись к стене. Спиной к стеклу. Спиной к Солдату, которого больше не было.       За стеклом воцарилась тишина. Потом он услышал сдавленный, хриплый вздох Баки и тихие шаги, уходящие прочь. Спор был окончен. Миссия провалена. В полном одиночестве.