Зимний паук

      Совещание проходило в тихом, залитом искусственным светом конференц-зале. В центре стола, как идол, стоял планшет с профилем Питера Паркера. На экране сменяли друг друга кадры: анкетные данные, снимки с базы «Гидры», запись его яростной атаки на стекло.       — Содержание в той камере — не вариант, — отчеканила Наташа, её взгляд скользил по лицам собравшихся. — Это укрепляет в нём ощущение плена и вражды. С каждой минутой он ненавидит нас всё сильнее.       — А куда его деть, Романов? — Тони откинулся на спинке кресла, но напряжение в плечах выдавало его. — В «люкс-апартаменты» с видом на Манхэттен? Он, на минуточку, может гнуть стальные балки. И очень хочет меня убить. И Стива. И, вероятно, всех нас по списку.       — Мы не можем его отпустить, — тихо добавил Сэм. — Он вернётся к Гидре. Или, что хуже, попытается сам её собрать. У него в голове дрессировка и мотивация.       — Ему нужна помощь, — настаивал Стив, его кулаки лежали на столе. — Медицинская. Психологическая. Мы не можем просто… запирать и забывать.       — Помощь, которую он отвергает на корню, — парировал Тони. — Он видит в нас врагов, Роджерс. Врагов, которые украли у него «семью» и «порядок». Как ты будешь лечить того, кто считает лекарство — ядом?       Брюс, молчавший до сих пор, снял очки и протёр переносицу. Воцарилась тяжёлая пауза. Все понимали, что он имеет в виду.       — Повторная инъекция нейтрализатора? — уточнила Наташа, и в её голосе не было осуждения, только холодный анализ.       — Краткосрочный протокол, — кивнул Брюс. — Чтобы иметь возможность работать с ним. Говорить. Обследовать. Без риска, что он разнесёт полбазы. Это… неприятно. Но иного выхода я не вижу.       Стив закрыл глаза. Перед ним встал образ: мальчик, скорчившийся на полу камеры после их прошлого вмешательства. Беспомощный. И он же — яростный демон за бронестеклом. Две стороны одной сломанной медали. Он кивнул, не открывая глаз. Согласие, от которого болело внутри.

***

      Дверь в его камеру открылась без предупреждения. Парень сидел на койке, спиной к стене, наблюдая за входом. Он не спал. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить среди врагов.       Вошли двое. Роджерс и Бэннер. У Бэннера в руках — знакомый инжектор. Цель визита стала ясна мгновенно.       Адреналин, тупой и вязкий под остатками нейтрализатора, ударил в виски. Не снова. Он соскользнул с койки на пол, приняв низкую стойку. Ноги дрожали. Мышцы отказывались набирать полную силу, отвечая с задержкой. Тело предавало его. Но разум горел чистым, холодным пламенем.       — Питер, нам нужно поговорить. — Стив сделал шаг вперёд, руки чуть приподняты в жесте, который должен был успокаивать. Он казался огромным в тесноте камеры.       Опять его называли Питером. Он не Питер. Он зимний паук. Они называли его неправильно.       «Говорить». Ложь. Они пришли закрепить свой контроль. Сделать его ещё слабее. Ещё беспомощнее.       Актив бросился не на них, а в сторону. Он рванулся к дальнему углу, где стена соединялась с панелью вентиляции — слабое место, которое он отметил ещё в первые часы. Если сорвать решётку…       Он не успел. Стив двигался с сывороточной скоростью, которой у парня сейчас не было. Железная хватка обхватила его сзади, прижала к стене. Он вырывался, бился затылком, локтями, но хватка не ослабевала. Он был слаб. Как щенок против волкодава.       — Держи, — сказал Стив, и в его голосе прозвучала та же решимость, что и в бою. Он держал не врага. Он держал пациента. И это было невыносимее.       Брюс приблизился сбоку. Его лицо было печальным. — Просто потерпи, малыш. Ненадолго.       «Ненадолго». Как «пауза». Как «необходимость». Лживые, удобные слова.       Мальчик извернулся, попытался ударить Бэннера ногой, но тот ловко уклонился. Инжектор с коротким шипящим звуком вонзился ему в шею, чуть ниже предыдущего укола.       Сначала — тот же леденящий холод. Потом — волна тотального бессилия. Она смыла остатки адреналина, страха, ярости. Его ноги подкосились мгновенно. Стив, почувствовав это, осторожно опустил его на пол, уже не сдерживая, а просто поддерживая.       Парень сидел, прислонившись к стене, глядя перед собой в никуда. Внутри всё гасло. Звуки стали приглушёнными. Свет — размытым. Он видел, как Брюс проверяет его пульс, как Стив стоит рядом, смотря на него с тем же невыносимым выражением — смесью вины и надежды.       — Он не должен оставаться здесь один, — сказал Стив, его голос доносился как сквозь вату. — После такого…       — Я знаю, — ответил Брюс. — Я останусь. На первое время.       Они говорили о нём. Решали. Как о вещи.       Мальчишка попытался поднять руку. Просто чтобы прогнать их. Пальцы дрогнули и безвольно упали. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только тяжесть. Всепоглощающую, могильную тяжесть.       Он видел, как Стив, бросив на него последний взгляд, выходит из камеры. Дверь закрылась. Остался Бэннер. Он присел на корточки на почтительном расстоянии, готовый наблюдать, но не трогать.       Парень медленно, с титаническим усилием, оторвал взгляд от пола и посмотрел в стекло наблюдения на стене. В нём отражалось бледное, опустошённое лицо с тусклыми глазами. Лицо агента, которого обезвредили. Лицо проблемы, которую временно решили.       Он не чувствовал ненависти. Не чувствовал ничего. Только тихий, беззвучный рёв пустоты внутри, где раньше жила цель. Последней мыслью, прежде чем темнота накрыла его с головой, было не слово, а образ. Не Солдата. А паука в банке, которого он видел когда-то давно, ещё до Гидры. Беспомощного, отчаянно бьющегося о стеклянные стенки.

***

      Дверь открылась с уже знакомым тихим шипением. Малец не шевельнулся, сидя на койке спиной к стене. Он отслеживал каждый визит, каждое движение. Запоминал.       Вошел Роджерс. Один. В руках у него был простой пластиковый поднос. На нём — тарелка с какой-то безвкусной на вид пастой, стакан воды и… две маленькие круглые таблетки в отдельном бумажном стаканчике. Белые, ничем не примечательные.       Стив поставил поднос на небольшой столик у стены.       — Поешь, — сказал он просто, голос был усталым, но старался звучать нейтрально. — Таблетки помогут с… с головной болью. Сон будет спокойнее.       Младший не отреагировал. Он смотрел в стену, но всё его внимание было приковано к подносу. Стив постоял ещё мгновение, словно надеясь на слово или взгляд, но не дождался. Он развернулся и вышел. Замок щёлкнул.       Только когда шаги затихли в коридоре, паук медленно повернул голову. Он подошёл к столу, взял бумажный стаканчик. Поднёс к лицу. Не стал пробовать на вкус — яды могли быть горькими. Он сделал короткий, осторожный вдох носом, втягивая запах таблеток и бумаги.       Запах был слабым, химическим, с лёгкой отдалённой горчинкой и чем-то ещё… цветочным, искусственным, чтобы перебить основу. Ментол? Нет. Что-то другое. Он запомнил этот запах. Вонзил его в память, как шип. Метка. Опасность.       Он отставил стаканчик в сторону. Еду он тщательно осмотрел — паста, соус. Не тронул. Воду из стакана вылил в раковину в углу, прополоскал стакан и набрал свежей из-под крана. Выпил залпом, утоляя жажду. Голод терзал желудок, но он игнорировал его. Голод был слабее страха быть усыплённым, превращённым в овощ.       Через день процедура повторилась. Принесли поднос. Еда — на этот раз что-то вроде рагу. И снова те же две таблетки в бумажном стаканчике. Актив, даже не подходя близко, уловил знакомый слабый химический запах, смешанный теперь с ароматом мяса и овощей. Но он шёл не от стаканчика.       Он шёл от еды.       Они были умнее. Они подмешали растёртые таблетки прямо в пищу. Думали, он не заметит. Думали, голод заставит его есть.       Он подошёл к подносу, наклонился над тарелкой. Да, тот самый запах. Чуть приглушённый, но тот же. Он взял тарелку, спокойно отнёс к унитазу и вывалил туда всё содержимое. Нажал на смыв. Вернулся, поставил пустую тарелку на поднос. Сегодня он не пил даже воду из-под крана — вдруг и туда что-то добавили?       Голод стал острой, режущей болью. Слабость от недоедания накладывалась на остаточные эффекты нейтрализатора. Но в голове было ясно. Они пытались его обмануть. Значит, им было нужно, чтобы он был сонным, податливым. Для чего? Для новых разговоров? Для новых уколов? Для того, чтобы окончательно сломать?       Он сидел на койке, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали от слабости. Ждал.       Он не ждал долго. Может, час, может, два — чувство времени было смазано. Дверь открылась снова. На этот раз вошли двое. Роджерс и Бэннер. У Брюса в руках не было подноса. Был инжектор.       Всё встало на свои места. Таблетки — попытка мягкого усыпления. Не сработало. Теперь переходят к жёсткому сценарию.       Солдат встал. Ноги подкосились на секунду, но он упёрся рукой в стену, выпрямился. Он не отступил в угол. Он стоял посередине камеры, встречая их взгляд. В его глазах не было прежней яростной атаки. Была холодная, выверенная ненависть и решимость. Он не дастся без боя. Даже если этот бой заранее проигран.       — Питер, — начал Стив, делая шаг вперёд. Его лицо было серьёзным. — Ты не ел. Тебе нужны силы.       Мальчик молчал. Просто смотрел на инжектор в руке Бэннера. Его не так зовут.       — Мы не хотим тебе зла, — сказал Брюс, и в его голосе снова прозвучала эта проклятая, непрошенная жалость. — Но ты не даёшь нам выбора. Мы должны иметь возможность тебе помочь.       Выбор. У них всегда был выбор. Не травить. Не лгать. Не воровать. Они выбрали это.       Стив двинулся первым. Медленно, как на дикого зверя. Актив ждал. Рассчитывал. У него не было сил для долгой схватки. Только для одного рывка.       Когда Стив оказался в пределах досягаемости, младший рванулся. Не на него. На Бэннера. На того, кто держал угрозу. Он попытался выбить инжектор ударом ребра ладони — приём, которому учил Солдат для обезоруживания.       Но его тело предало. Удар был медленным, неуклюжим. Брюс отшатнулся, а Стив уже был сзади, обхватывая его. Хватка была не такой стальной, как в прошлый раз. Он, кажется, боялся сделать больно. Но она была неумолимой.       Паук вырывался, но это было жалко. Как попытки мотылька вырваться из закрытой ладони. Он не кричал. Только хрипло, тяжело дышал, чувствуя, как последние силы покидают его.       — Держи, — скомандовал Роджерс Брюсу, и в его голосе прозвучало что-то вроде боли.       Брюс быстро подошёл. Его движения были точными, медицинскими. Он нашёл место на шее, свободное от синяков прошлых уколов.       — Прости, — прошептал он.       И вновь этот холодный укус. Этот разливающийся по венам лед. Это чувство, будто кто-то выдёргивает вилку из розетки.       Ноги полностью отказали. Капитан, уже не сдерживая, а просто поддерживая, медленно опустил его на пол. Парень вновь сидел, прислонившись к его ноге, глядя в пустоту. Ярость гасла, уступая место всепоглощающему, унизительному бессилию. Он не мог даже голову держать ровно.       Он видел, как Брюс проверяет его пульс, как кивает Стиву. Слышал их приглушённые голоса:       «…сильнее, чем в прошлый раз, реакция…»       «…должен поесть, иначе…»       «…оставлю его под наблюдением…»       Они снова решали. Снова контролировали.       Стив осторожно убрал свою ногу, позволив Питеру мягко сползти на бок на холодный пол. Он накрыл его тем же тонким одеялом. Жест, полый от смысла.       Потом они ушли. Оставили его одного в тишине, где единственным звуком было его собственное тяжёлое, беспомощное дыхание и тихий, неостановимый стук сердца, которое всё ещё билось, даже когда всё остальное уже умерло. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как тьма подбирается с краёв зрения, зная, что на этот раз сопротивление кончилось. Совсем.       Время стало единственной валютой, единственным оружием. Парень начал вести счёт. Не в часах — их не было — а в циклах: свет, еда, визиты, сон. Свет в камере приглушали на шесть циклов — условную «ночь». Потом яркость повышалась — «день». Еду приносили трижды за «день». Визиты с проверками — нерегулярно, но в среднем каждые восемь-десять циклов.       Главное — отследить связь. Он перестал отказываться от еды. После второго укола нейтрализатора, когда он три дня подряд съедал всё до крошки и не проявлял «агрессивной активности», визит с инжектором не состоялся. Гипотеза подтвердилась: укол — реакция на отказ от их контроля. Еда с таблетками или без — часть контроля. Если он её принимает, его считают «усмирённым». Значит, шанс.       Он начал есть. Каждый кусок был противен. Каждый глоток воды — акт подавления рвотного рефлекса. Он ел медленно, механически, не получая удовольствия, только топливо. Силы понемногу возвращались. Слабость от голода отступала, но её место не заняла прежняя ярость. Её сменила холодная, расчётливая концентрация. Он мысленно разбирал камеру на слабые точки. Дверь — магниты, гидравлика. Стекло — бронированное, но стык со стеной… Вентиляция — решётка крепилась на четырёх болтах изнутри. Болты можно вырвать, если иметь точку опоры и достаточно времени.       Но времени не дадут. Значит, атака должна быть молниеносной, в момент открытия двери. Цель — не побег. Побег невозможен. Цель — демонстрация. Послание. Или… ликвидация самого слабого звена в цепи его тюремщиков. Бэннер. Без Халка он был уязвим. Человек с медицинскими знаниями, с совестью. Уязвимый.       План сложился, как пазл, в голове. Оружие было примитивным: одеяло. Плотная, недышащая синтетическая ткань. Инструмент удушения. Метод — не сила, а неожиданность и знание анатомии: пережать сонные артерии, заблокировать дыхание. У учёного с его неспортивным телом шансов будет мало, если действовать без колебаний.       Он ждал подходящего цикла. Того, когда еду приносил Брюс один. Это случалось реже, но случалось. Обычно после «спокойных» периодов. Питер изображал спокойствие. Сидел на койке, смотрел в стену, вставал без рывков, когда дверь открывалась.       И этот цикл настал. Дверь открылась. В проёме — один Брюс с подносом. В его руках не было инжектора, только еда. Он выглядел усталым, рассеянным. Мальчик, не поднимая глаз, сошёл с койки и медленно, как сонный, подошёл к столику, уступая дорогу. Учёный, привыкший к его пассивности, прошёл мимо, чтобы поставить поднос.       В этот момент Актив двинулся.       Это не был рывок ярости. Это было точное, выверенное движение хищника. Он схватил своё одеяло, которое лежало свёрнутым на койке, и в два быстрых шага набросил петлю из плотной ткани на шею Брюса сзади. Не давая опомниться, он резко провернулся грудью к спине учёного, используя собственный вес как рычаг, и затянул.       Ткань впилась в шею. Брюс издал короткий, перекрытый хрип — больше от неожиданности, чем от нехватки воздуха. Поднос с грохотом упал на пол. Он инстинктивно вцепился руками в ткань у горла, пытаясь ослабить давление, но паук уже закрутил одеяло крепче, перехватив концы, и начал душить по-настоящему, упираясь ногами в пол и откидываясь назад всем телом. Он видел, как лицо мужчины начинает багроветь, как его глаза расширяются от шока и паники.       Мысли паука были кристально чисты: Сонная артерия. Давление. Десять секунд до потери сознания. Тридцать — до необратимых повреждений. Он считал про себя. Его собственное дыхание было ровным, сердце билось часто, но не от страха, а от адреналина миссии.       Но он недооценил систему безопасности. Или переоценил свои силы, всё ещё не полностью восстановившиеся.       Не прошло и пяти секунд, как дверь с резким шипением гидравлики распахнулась настежь. В проём влетела красная с золотом фигура — не весь костюм, а перчатка и наплечник Тони, управляемые дистанционно. Они вцепились в пацана с такой силой, что кость хрустнула. Железная хватка разжала его пальцы, сорвала одеяло.       В следующее мгновение в камеру ворвался Стив. Его лицо было искажено не гневом, а чем-то вроде ужаса. Он не стал бить. Он просто обхватил мальчишку сзади, полностью обездвижив, и прижал к стене, отрывая от Брюса.       Брюс, освобождённый, рухнул на колени, отчаянно кашляя, хватая ртом воздух, его руки дрожали, прижимаясь к покрасневшей полосе на шее.       Он не сопротивлялся. Всё было кончено. Он висел в хватке Стива, наблюдая за картиной: разбитая еда на полу, давящийся учёный, железная перчатка, наведённая теперь прямо на его лицо. В его голове не было отчаяния. Был только холодный, безэмоциональный отчёт: Миссия провалена. Цель не ликвидирована. Силы противника превосходят расчёт. Требуется новый анализ.       — Что… что с ним не так?! — прорычал Тони, его голос из динамиков звучал металлически и яростно. Железная перчатка сжалась в кулак в сантиметре от носа парня.       Стив не отвечал. Он просто держал мальчика, его дыхание было тяжёлым. Он смотрел поверх головы паука на Брюса, который, наконец, перестал кашлять и сидел на полу, смотря на свои дрожащие руки пустым взглядом.       В камере пахло едой, страхом и подавленной силой. Младший закрыл глаза, отключаясь от происходящего, уходя внутрь себя — в единственное место, где его ещё не смогли достать. Туда, где ждал следующий расчёт.       Стив, не ослабляя хватки, но и не причиняя лишней боли, оттащил его от места схватки к койке. Движения его были жёсткими, механическими — солдат, выполняющий задачу по обезвреживанию опасного объекта. Он усадил мальчика на край топчана, одной рукой продолжая прижимать его плечо к стене.       — Не двигайся, — его голос был низким, натянутым, как трос. В нём не осталось и следа от прежних попыток говорить. Была только сталь.       Паук не сопротивлялся. Он сидел, глядя перед собой в пустоту, дыхание уже ровное. Рука, которую сдавила железная перчатка, болезненно ныла, но он игнорировал сигнал. Провал нужно было проанализировать, а не оплакивать.       Тем временем Тони, отозвав перчатку обратно в коридор, уже был на коленях рядом с Брюсом.       — Брюс? Дыши. Глубоко. Всё в порядке, — он говорил резко, но в его тоне сквозила неподдельная тревога. Он осматривал шею учёного: ярко-красная полоса, начинающиеся синяки. Но самое главное было не это. Его шея начала зеленеть...— Чёрт. Ещё чуть-чуть и… Ничего, сейчас поможем.       Брюс кивнул, всё ещё не в силах вымолвить слово. Он позволил Тони помочь себе подняться и, пошатываясь, вышел из камеры, опираясь на его плечо. Его последний взгляд, брошенный через плечо на Питера, был не злым. Он был… потрясённым. И глубоко уставшим.       Дверь закрылась, оставив Стива и парня наедине. Капитан ещё несколько секунд держал его, словно проверяя, не сорвётся ли он снова. Потом отпустил и отошёл на шаг, блокируя путь к выходу. Его взгляд сканировал камеру. Упавшее одеяло. Рассыпанную еду. Хрупкого, смертельно опасного подростка на кровати.       — Зачем? — спросил Стив наконец. Один-единственный, сжатый вопрос.       Малец не ответил. Зачем объяснять логику солдата гражданскому? Он просто поднял глаза и встретил взгляд капитана. В его глазах не было ни вызова, ни страха. Была оценка. Как инженер изучает повреждённый механизм.       Стив, увидев это, сжал губы. Он понял, что слов здесь не нужно. Он вышел, и дверь за ним заперлась на все запоры.

***

      Следующие циклы прошли в абсолютной тишине. Еду приносил роботизированный сервисный дрон на маленьких колёсиках, который заезжал в камеру через узкий люк внизу двери, оставлял поднос и тут же уезжал. Они лишили его даже этого минимального человеческого контакта.       Новое одеяло.       Оно лежало на роботе, аккуратно сложенное. Парень подошёл и взял его. Оно было лёгким, почти невесомым, но на ощупь напоминало не ткань, а плотную сетку из очень тонких, упругих полимерных волокон. Он попытался растянуть край. Материал поддался, эластичный, как резинка, но стоило приложить чуть больше усилия в попытке закрутить его или затянуть в петлю — волокна тут же теряли эластичность, становясь жёсткими и неподатливыми, как проволочная сетка. Он попробовал обернуть им свою руку и резко дёрнуть — материал тут же дал маленький разрыв.       Он поднёс его к лицу. Запах — слабый химический, как у нового спортивного инвентаря.       Малец сел на койку, держа в руках это бесполезное, высокотехнологичное одеяло-сетку. Его пальцы скользили по странной поверхности. Разум уже работал, сканируя новую проблему. Если нельзя использовать силу сжатия… что оставалось? Удар? Но без твёрдого кулака, удар терял силу. Удушение? Исключено. Использование предметов? Все предметы в камере теперь были или привинчены, или сделаны из такого же податливо-неподатливого материала.       Они думали, что решили уравнение, убрав переменную. Паук аккуратно сложил одеяло, положил его на место. Его лицо было бесстрастным. Они ошиблись. Они лишь изменили условия задачи. А любая задача имеет решение. Нужно было только найти новый вектор атаки. Новую слабость в этой системе. И он её найдёт. Просто теперь расчёт потребует больше времени.       Свет в камере был ровным, не меняющимся, но паук чувствовал приближение визита по лёгкому изменению гула вентиляции за стеной — система готовила коридор к чьему-то проходу. Он не ошибся.       Дверь открылась. Вошёл Роджерс. Один. Без подноса, без инжектора. Он выглядел… сосредоточенным. Не злым, не сочувствующим. Деловым. Как перед выполнением задания.       Пацан сидел на койке, не двигаясь, но его внимание обострилось до предела. Почему один? Почему без средств сдерживания? Ловушка?       Стив остановился в метре от него, не пытаясь приблизиться. Он сложил руки за спиной — поза, которую малец видел у старших офицеров ГИДРы перед оглашением приказа.       — Питер, — начал капитан, и его голос звучал отчётливо, без намёка на уговоры. Опять это имя.— Мы переводим тебя в другое помещение. Оно больше. Там есть окно. Естественный свет.       Мальчик не моргнул. Окно. Свет. Приманка. Или тест. Зачем они улучшают условия? Чтобы ослабить бдительность? Чтобы он расслабился? Или… потому что старые условия не работали, и они меняют тактику?       — Это будет завтра утром, — продолжал Стив, глядя на него прямо. Его голубые глаза были ясными, непроницаемыми. — Но перед перемещением, для безопасности всех, включая тебя, тебе сделают инъекцию нейтрализатора. Краткосрочного действия. Ты проснёшься уже на новом месте.       Вот оно. Суть. Укол. Они всегда возвращаются к уколу. Но зачем… зачем говорить об этом? Предупреждать?       В голове актива включилась тревожная сирена. Это противоречило всей логике ГИДРы. Никто никогда не предупреждал о болезненных процедурах заранее. Их просто проводили, пока ты был в сознании, чтобы ты помнил боль, помнил власть. Или обнуляли, и ты просыпался уже после, с пустотой в голове. Предупреждать — это давать время подготовиться. Давать время на страх. Или на сопротивление.       Зачем враг даёт ему такое преимущество?       Младший медленно поднял взгляд, впервые за этот разговор глядя прямо в лицо Роджерсу. Он искал подвох, насмешку, жестокость. Но видел лишь ту же непрошибаемую решимость. Капитан Америка не лгал. Он просто… информировал. Как будто это было каким-то правилом. Правилом честной игры.       «Какая глупость» промелькнула мысль. Честность перед пленным. Перед оружием.       — Ты всё понял? — спросил Стив, увидев, что парень смотрит на него.       Он не ответил. Он просто смотрел. Его разум лихорадочно перебирал варианты. Вариант 1: Это психологическая пытка. Дать знать о неизбежном, чтобы усилить страх. Но он не боялся укола. Он ненавидел его, но не боялся. Вариант 2: Это проверка на реакцию. Хотят увидеть, попытается ли он что-то предпринять заранее. Значит, будут следить. Вариант 3: …самый нелепый. Они, эти «Мстители», искренне считали, что должны быть «честными» даже с ним. Что у него есть право знать. Это было настолько чуждо, настолько иррационально, что его мозг отказывался принимать это как рабочую гипотезу.       — Хорошо, — сказал Стив, приняв молчание за ответ. Он слегка кивнул, развернулся и вышел. Дверь закрылась.       Паук остался сидеть, уставившись в пространство перед собой. Враги, которые предупреждают о своём ударе. Кто так поступает? Только дураки. Или те, кто настолько уверен в своей силе, что считает любые приготовления жертвы бессмысленными. Роджерс не выглядел дураком.       Значит, уверенность. Превышающая разум.       Парень лёг на койку, на своё бесполезное сетчатое одеяло, и закрыл глаза. Внешне — полное спокойствие. Внутри — лихорадочная работа. Они дали ему время. Даже если это ловушка, время — ресурс. Нужно продумать каждую секунду завтрашнего утра. Момент, когда они войдут. Момент укола. Возможно, во время перемещения, в коридоре, будут другие уязвимости. Его новое «безопасное» обмундирование было бесполезно для атаки, но… возможно, его можно использовать иначе. Как отвлечение. Как элемент неожиданности.       Но главный вопрос, который не давал покоя, крутился на задворках сознания: Зачем он сказал?       Этот вопрос был опаснее любой ловушки. Потому что он ставил под сомнение саму природу врага. А если враг не тот, за кого себя выдаёт… то рушится вся система координат. И это было страшнее любой бронированной двери.