Kaeros

***

Он появился на свет благодаря удаче, и стал проклятьем для своей матери, которая на тот момент не могла позаботиться даже о себе. Когда женщина узнала, что беременна, а не больна какой-то страшной болезнью печени или почек, делать аборт было уже поздно, да и денег на это не было. Феликс смутно помнил, что мать, выпивая, жаловалась на свою тяжелую жизнь, в которой теперь появился еще и обременяющий и без того тяжкое состояние ребенок, на то, что сама была едва ли не ребенком, когда ее выгнали из дома. Женщине платили пособие как малоимущей, за маленького Феликса платили тоже. Она была эмигранткой из Кореи, как и сотни тысяч других таких же отважных, стремившихся сбежать из консервативной, осуждающей страны по своим причинам. Но откуда у молодой восемнадцатилетней девушки сумма, благодаря которой она сможет одна выжить в незнакомой и далекой от дома стране? Проведя полтора года в родном городе, где она ночевала у друзей, девушка переехала в Мельбурн, где ей удалось найти работу и какое-то время снимать жилье. Когда на аренду денег не осталось — ночевала в приюте для молодых бездомных. Меняя один приют на другой, она нередко ночевала под открытым небом на какой нибудь из скрипящих парковых скамеек. Живя так несколько лет, она впала в глубокую депрессию и стала выпивать. Зависимость усиливалась, и маленький Феликс находя мать, спускающую последние деньги на стакан крепкого дешевого рома или эля в ближайшем уличном баре, поначалу плакал, а когда слышал о том, что это он причина всех ее проблем, уходил ночевать в церковь, которая находилась недалеко от приюта. Многие бездомные проводили там ночи, хоть пасторы и старались выгонять их из здания, но кто выгонит шестилетнего ребенка, у которого из родни в этом мире только мать, клянущая его во всех бедах. Ночной храм завораживал, было тихо; свет, что не ярко теплился от зажженных ламп, имитирующих свечи на держащих арочный свод массивных колоннах придавал полумрачному помещению еще большей загадочности и наполнял атмосферой таинства. Расписные стеклянные витражи отражали яркий свет луны и образовывали на полу причудливые цветные орнаменты, которыми так любил любоваться маленький Феликс, оставаясь спать на деревянной скамье в центральном нефе. Пастор, что оставался на ночь, давал мальчику подушку и теплое одеяло, чтобы тот не простыл. Летние ночи были холодными, а ветер, гонимый волнами океана, часто норовил ворваться через неплотно закрытые окна и двери. После вечерней службы женщина из прихода, что работала учительницей в местной школе, обучала Ёнбока чтению и письму. Она была доброй, внимательной, так что часто, заговариваясь он звал её мамой, после чего сильно смущался. Женщина гладила его по волосам и добродушно улыбалась, будто говоря что все в порядке. Его же мать никогда не уделяла внимания развитию мальчика. Она считала что всему что нужно знать, его должны будут обучить в школе, сейчас знания — не его, и уж точно не ее забота. Феликс был любопытен, часто играл с другими детьми в парке, гладил бездомных собак, что встречал в подворотнях какой-нибудь грязной улицы, а еще много времени проводил на набережной, где просто сидел на пристани и кидал в воду камни, любуясь закатами и смотря на прибывающие в порт огромные лайнеры. Его мать не интересовалась где находится и чем занимается её ребенок в таком большом городе, потому что в принципе не была в состоянии помнить хоть что-то, находясь под сильным влиянием алкоголя, так что мальчик приходил в приют сам. Она часто оставалась ночевать прямо в баре, потому что нередко сама дойти не могла, а нести ее было некому. Он ночевал в их комнате совсем один, смотря телевизор в общем холле, где часто крутили какие то известные старые американские фильмы. Иногда он обижался, и, силясь не заплакать прямо на виду у всех, бежал обратно в комнату. Такое бывало когда в фильмах бывал хороший и счастливый конец — когда семья воссоединяется и мама читает ребенку сказку на ночь, или герой находит любовь всей своей жизни. Феликсу же никто, кроме учительницы из прихода, сказок не читал. Он привык быть сам по себе и надеялся в скором времени пойти в школу, чтобы не слоняться без дела и хорошо обучиться писать и читать, для того чтобы самому читать разные истории, когда ему захочется, а не ждать воскресенья. Тот день, насколько сейчас Феликс мог помнить, на удивление не был жарким, несмотря на то что на дворе был январь, когда удушливо сухая погода стояла на улице каждый день. Феликс не занимался ничем особенным, все утро он просидел на дереве в парке, там же играл с другими детьми. К обеду, когда все его знакомые разбежались кто куда, он решил пойти на причал. В кармане затертых цветных шорт у него было несколько центов мелочи. Что-то ему давали мужчины, с которыми так часто выпивала его мать, что-то он находил на улице, но он не воровал и не брал чужого. Ему очень нравилось мятное мороженое в одной из лавок на пристани, в жаркие дни там всегда было много покупателей, но сегодня штормило, так что вместо мороженого он решил взять кусок яблочного пирога в ближайшей пекарне, а домой купить овощной хлеб. Погода портилась. Ветер, что до этого так ласково игрался с волосами и одеждой прохожих, начал трепать их по голове, словно пытаясь сбить с ног. Волны с размаху насаживаясь на острые преграды волнорезов шумели и разбивались о каменные преграды городской бухты. Небо было практически черным, улицы стремительно пустели — люди боялись попасть в самый эпицентр шторма. Дождя все еще не было, но в его ожидании все будто затихло. Пыль, еще не прибитая к земле потоками воды, казалось, была словно эхом и гонимая ветрами разносила с собой и тревоги. Увидев вдалеке над океаном яркую вспышку молнии, Феликс затаил дыхание — он знал что после такого яркого пламени в небесах должен прозвучать оглушающий и сотрясающий землю раскат грома. Он затаил дыхание, а через пару секунд резкий треск и следующий за ним раскат грома оповестили всех в городе о надвигающейся буре лучше любых штормовых предупреждений из рупоров громкоговорителей или радио. Мальчик покрепче ухватил свои покупки и побежал домой со всех ног, чтобы не намокнуть самому, а еще потому, что до смерти боялся грозы. Сердце заходилось, ноги почти не слушались, но он не переставал бежать, потому что отец одного из мальчиков из парка был спортсменом, и когда ребята играли в догонялки он сказал, что нельзя сбивать дыхание и останавливаться, станет хуже и устанешь еще сильнее. Феликс запомнил это тогда и потому терпел сейчас, хотя горло першило из-за того, как он часто и резко вдыхал электризованный холодный воздух. Он бежал, спотыкаясь, покрепче держа хлеб обеими руками. На первом же светофоре, запыхаясь и дыша через рот, словно шумный насос, он понял, что его силы закончились. Он смотрел на небо чтобы понять, не догоняет ли его надвигающийся ураган, и сколько еще у него есть времени, чтобы добраться до дома. Оставалось недалеко — всего одна улица и он будет в безопасности. В холле хостела старики наверное уже выключили свет и спят в темноте, на своих таких же старых, укрытых тремя пледами креслах. Они делали так каждый раз во время грозы, а еще сердито гаркали на Феликса если тот включал телевизор чтобы посмотреть мультфильм или какое-нибудь комедийное шоу. Кто-то из них, что жил тут гораздо дольше мальчика объяснил ему, что они выключают свет и всю технику затем, чтобы молния не ударила в здание, а еще чтобы не залетела шаровая. Феликс слушал с широко раскрытыми глазами. Он мог представить себе шаровую молнию только со слов этого старика, хотя тот и сказал что последний раз их видели очень давно, мальчик все равно боялся, что эта молния будет гоняться за ним по всему дому, а потом убьет. Он поднялся по лестнице на третий этаж, в комнату, где жил с мамой. Феликс надеялся, что она была дома, успел даже представить, как она будет рада свежему овощному хлебу с ароматными специями, но, дойдя до нужной двери под номером 310, остановился и напрягся, крепче сжимая в руках бумажную упаковку с выпечкой внутри. Он отчетливо различал голос его матери и, кажется, она была в бешенстве. Послышались еще два басистых мужских голоса. Он сжал пакет с хлебом еще сильнее и подошел ближе к двери. Упаковка хрустела в руках. Люди за дверью ругались, перекрикивая друг друга. Феликс побоялся зайти внутрь и решил, что будет лучше подождать, пока те двое уйдут, хоть он и очень переживал за маму. Было очень тихо, не считая ругани в их с мамой комнате — ковры, которыми был застелен коридор, заглушали все звуки. Темнота, казалось, тоже способствовала тому что, все звуки стали тише. За окном уже минут десять шел проливной ливень. Пугающая тишина и темнота, так ловко подобравшись к маленькому ребенку, пробирались в его воображение, заставляли трястись и бояться. Его мама прямо за этой дверью, но кто с ней? Почему эти люди кричат? Почему так подозрительно тихо? Он сейчас точно один в этом коридоре? Никто не утащит его за ноги вниз по лестнице в сырой подвал? Сердце бешено стучало, а пугливый до чертиков разум подкидывал еще более глупые и пугающие идеи, что сейчас может произойти. Нервы были напряжены до предела, а глаза бегали в поиске любой реальной или выдуманной опасности. Помещение оглушил мощный раскат грома. Феликс непроизвольно подпрыгнул на месте и закричал. Он до смерти боялся грозы. Почему она постоянно хочет его напугать? Это совсем не весело. Быстро обернувшись сначала в сторону окна, а затем в сторону двери, за которой стихли голоса, он понял что наделал. В голове крутилось только одно: «нет нет нет нет нет нет нет». Кажется он слышал как в темноте над ним кто то только что подло хихикал. «Так это ты, тишина?». Эти двое, словно издеваясь, заманили Феликса в свою ловушку, а он как глупый олененок угодил в их капкан. Теперь из-за его крика люди за дверью, знали что он здесь, а значит догадались что он подслушивал. Хотя он не мог разобрать, о чем они говорили. Его мать не учила его корейскому, так что он мог разобрать только ругательства, которыми она осыпала его иногда, как и тех мужчин с которыми говорила сейчас. Ручка двери начала поворачиваться. Деваться было некуда, прятаться тоже — коридор был узким и длинным. Феликс вдохнул поглубже и широко раскрыл глаза. Дверь с противным до обморока скрипом открылась. Там стояла его мать. Вид у женщины был как всегда ужасный и печальный. Её когда-то красивые карамельные волосы были спутаны и похожи на что то, что глупые и ленивые птицы называют своим домом. Лицо было опухшим, руки тряслись. От алкоголя? Злости? Страха? Он не мог сейчас сказать, и не мог угадать её настроения по отношению к себе. Её лицо искривилось, она сделав два шага навстречу, взяла Феликса за ворот хлопковой, местами испачканной в песке и земле футболки, и втащила внутрь комнаты, хлопнув дверью. Хлеб выпал из его рук на пол. Тут же нагнувшись, чтобы поднять его, он увидел перед лицом две пары начищенных, лакированных черных мужских ботинок. Мальчик поднял голову. Двое мужчин, сидевших на его кровати, внимательно, почти не моргая следили за тем, что он делает. Их лица ничего не выражали. Вообще все люди в этой комнате пристально смотрели на него и молчали. Он обернулся на мать. Та стояла около двери сложив руки на груди и скрестив ноги, опираясь телом на стену позади себя. Она не обращала на сына никакого внимания, словно его и не было в комнате. Дождь неумолимо стучался в окно. Вдруг один из мужчин, подавшись вперед и улыбаясь, обратился к нему на чистом, почти без акцента английском — Как тебя зовут, малыш? Второй мужчина все также молчал и смотрел на его мать. Феликс нахмурился. Почему эти люди ругались хуже портовых работников всего минуту назад, а сейчас мило улыбаются и молчат? Они еще и пялятся все на него. Мальчик еще раз посмотрел на мать, а та все также упорно смотрела в окно. — Как твое имя? Мама не учила тебя, что со старшими нужно быть вежливым? — мужчина наклонил голову вбок и попытался посмеяться. Феликс смотрел на его отблескивающие даже в темноте вставные золотые зубы. Эти люди точно не были пьяницами из бара, они выглядели довольно опрятно и от них не пахло алкоголем — но тогда, кто они такие? — Мое имя Феликс. Феликс Ли. — он произнёс это со всей храбростью которую мог иметь в этой непонятной ситуации, немного задирая вверх подбородок, чтобы посмотреть в глаза темноволосому мужчине в тонких металических очках, что спрашивал его. — О! — мужчина рассмеялся — очень красивое имя, Феликс, тебе оно подходит. — Что-то было не так, но он не мог понять, что именно. Если начнет бегло озираться на мать, эти люди поймут, что он их испугался, поэтому сейчас он сидел ровно перед ними и ждал, что они расскажут, зачем пришли. Тот из мужчин, что все время молчал, поставил себе на колени дипломат, до этого стоявший на полу сбоку от кровати. Он внимательно посмотрел на Феликса оценивающим взглядом и открыл свою сумку. Внутри были деньги. Мужчина начал бегло пересчитывать их стопки, а когда закончил, развернул их в сторону матери Феликса и сказал: — Подпишите бумаги, что вы подтверждаете сделку. И отдайте нам все. Я еще раз повторяю, все документы. Поддельный паспорт будет готов завтра, наш человек найдет вас, так что можете не переживать ни о чем, если ни одна лишняя живая душа не узнает о сделке. Вам понятно? — Да, я все поняла — сказала мать Феликса отрешенным, безжалостным голосом, не смотря в сторону сына, пока тот крутил головой из стороны в сторону в попытках понять, что тут происходит. Мужчины начали собираться чтобы покинуть жалкую тесную комнату общежития — мать Феликса осела на пол и закрыла лицо руками. Феликс, до этого сидевший не так далеко от нее, подполз к женщине и легко потряс ее за шершавую, огрубевшую руку. Казалось, что его мама плачет, возможно она задолжала им? Обманула? Украла у них что-то? Нет, такого просто не могло быть. Они ни дня в жизни не жили в достатке, но ни Феликс ни его мать никогда ничего не крали. Феликс протянул руки к лицу женщины, пытаясь утешить ее, но ей не были нужны утешения от сопляка, отравляющего ее жизнь. Ее не нужно было больше утешать, ведь теперь она будет жить хорошо. Она будет жить для себя. Женщина, осевшая на пол, не плакала от горя, она истерично смеялась от радости и облегчения. — Убери от меня свои ручонки! — вскрикнула она, отпихивая ребёнка от себя, когда Феликс пытался вытереть слезы, которых не было, с ее щек. — Заберите его! Заберите его и проваливайте сами! Уходите прочь! — Женщина поднялась с колен и вцепилась в ногу того из мужчин, что считал деньги, лежащие в чемоданчике. Он, пытаясь убрать носком ботинка вцепившиеся пальцы истеричной женщины со своей ноги, встал и слегка брезгливо отряхнул свои брюки, будто бы руки матери Феликса были испачканы в чем-то липком, грязном, противном. В чем-то типа горящего машинного масла. Поправив свои серебристые очки, он посмотрел на напарника и кивком головы указал на дверь. — Заканчиваем здесь и уходим. Держи крепче. — они переглянулись, и тот из мужчин, что до этого спрашивал, как зовут Феликса, схватил его и кинул на кровать, крепко зажимая рот ладонью. Мальчик завизжал от страха. Он дергался, пытался вырваться, стучал ногами по спине мужчины и мычал. Его мать истерично рыдала, сидя на полу около облезлой двери, но не было понятно почему. Она уже давно была не в себе. Алкоголь часто управлял ее разумом. Феликс начал верещать и пинаться еще сильнее, на что удерживающий его мужчина крепче сжал его шею и руки сильнее. Мужчина в очках надел медицинские перчатки и набирал что-то в шприц. Глаза мальчика расширились еще больше. Не трудно было догадаться, кому он предназначался. Если бы крики Феликса сейчас слышал пастор церкви, в которой он бывал на выходных, то он без сомнений бы утвердил, что в нем поселился дьявол — настолько истошно вопил ребенок даже с зажатым ладонью ртом. Когда в центр для бездомных приходили врачи, проверяя состояние жителей, его мать часто твердила, что те ставят уколы и вживляют внутрь какие то чипы, словно бездомным собакам. Феликс не понимал, что значит «вживлять чип», но он видел, что делает служба отлова диких животных с бездомными кошками и собаками, так что боялся, что и ему поставят укол, поймают и посадят в клетку. Феликс не боялся врачей, но он до смерти боялся уколов. — Черт! Ты можешь быть быстрее?! Он сейчас мне руку до кости прокусит! — крикнул мужчина, державший Феликса, на своего напарника. Тот внимательно посмотрел на них, аккуратно стукнул пальцем по шприцу и подошел ближе. Феликс начал еще сильнее мотать головой. Взглянув на мальчика из-под своих серебряных очков этот человек произнёс — Поверни его голову влево и держи крепче чтобы не дергался. Яремная вена прекрасно вздута, минуты не пройдёт как он уснет. — Мать мальчика, до этого момента сидевшая в углу комнаты и прикидывая в уме, куда она потратит всю сумму денег, что смогла только что получить от продажи этого поганого мальчишки, вдруг очнулась и начала визжать, пытаясь оттащить мужчин от ребёнка. — Ах вы уроды! Что вы собрались ему колоть?! Хотите чтобы он здесь сдох что ли?! — Мужчина в очках и шприцом в руке, который он чуть было только что не разлил, тоже перешел на крик. — Мисс Ли! Это Кетамин! Снотворное! Или вы думаете ваш сын так радостно поедет в Китай по своей воле?! — Он отпихнул женщину и, постучав пальцами по шприцу еще несколько раз, выбивая пузырьки воздуха, которых там и так не было, снова приблизился к кровати. Голова Феликса была повернута в сторону стены тяжелой рукой, а ноги придавлены телом мужчины. Он почувствовал, как холодные пальцы в резиновой перчатке коснулись его шеи и провели по ней салфеткой, смоченной в спирте. Феликс напрягся изо всех сил, когда эти холодные пальцы, похожие на мерзкие щупальца, натянули его кожу до неприятного жжения. На улице раздался раскат грома, а над самым ухом шепот. — Будешь дергаться — я порву твою артерию, ты захлебнешься в крови и умрешь. Лежи смирно. — Феликс замер. Его голова все еще была насильно прижата и он отчаянно бегал глазами чтобы увидеть, что происходит, но не мог. Внезапно, он почувствовал холодный металлический наконечник иглы, что начинала медленно проникать под кожу. Он зажмурил глаза и глубоко вдохнул. Боль была тупой и ноющей. Он мог почувствовать, как холодная жидкость из шприца проникает внутрь и уже ничего не мог поделать с этим. От боли закружилась голова. Хватка на его голове ослабла. Уродливый мужчина лет сорока и не очень привлекательной азиатской внешности, державший его все это время, ослабил хватку. К шее же прижали ужасно пахнущую спиртовую салфетку. Феликс, прижимая ладошку к месту укола, вскочил на кровати и быстро огляделся. Мужчина, что делал ему укол, стоял к нему спиной и снимал свои резиновые перчатки. Его напарник закрыл полный купюр кейс и поставил его на пол. Мать Феликса все еще сидела в углу, пряча голову в коленях. — Мама… — ребенок звал женщину, что позволила каким-то двум уродам издеваться над ним. Она подняла голову. — Мама? — она впилась взглядом в своего сына — Ты мне больше не сын! У меня вообще никогда не было детей! Уходите прочь! — она вскочила и крича начала пихать мужчин ближе к выходу из комнаты. — Выметайтесь отсюда все! — Феликс ничего не понимал. Его голова кружилась. С утра он съел только несчастный кусок яблочного пирога и его начало тошнить. Ливень на улице усилился и начал яро бить по окнам. Ему хотелось спать. Он ляжет спать, его мама придет в себя и они обязательно вместе съедят тот пряный овощной хлеб, что он принес для нее. Он закрыл глаза и прислонил голову к подушке. Сквозь полусон он слышал истошные крики матери и чувствовал, как кто-то взял его на руки. Феликс проснулся не дома.