Kaeros

Жизнь была в беспорядке. Ком только что проглоченых слез сдавливал горло и мешал полноценно дышать. «Я действительно бесполезен», — подумалось парню. Он прожил почти двадцать лет, и сколько бы ни старался стать счастливым и жить относительно хорошую жизнь, все всегда оборачивалось вот так. «Если я умру в ближайшее время, это совсем не имело смысла. Моя жизнь все это время не имела смысла». Расстраиваться по этому поводу он не собирался, уж точно не сейчас и не в этом месте. Он считал так на самом деле, и уже давно. Горькое чувство обиды за то, что не смог помочь себе, сжирало его каждый день. Оно всегда было рядом, словно демон сидящий на плече за спиной, оно заговорщески шептало: «Покончи со всем Феликс, посмотри как ты жалок, как сильно ты отстаешь от всех своих сверстников. Пока они ходят в университеты, встречаются и путешествуют, где находишься ты? Пока они живут эту жизнь, что делаешь ты? Реши проблему, либо живи нормально, либо убей себя, Феликс Ли.» Мысли о самоубийстве крутились в голове каждый раз, когда его день отклонялся от заданной им самим нормы хотя бы на долю процента. Каждая мелочь, каждая его ошибка оборачивалась для него страданием, на которое он был словно обречен богами, и после каждого такого случая вслух или про себя Феликс произносил «я убью себя». Убить себя на самом деле ему хотелось только когда он косячил слишком серьезно, был избит в переулке местной бандой придурков, около дома где снимал комнату в общежитии или уволен с работы, в остальном это была просто приевшаяся привычка. Он давно потерял смысл этих слов, не придавая им того значения, которое они имели на самом деле. Вероятно, больше всего на свете ему хотелось бы убить того Феликса, которым он был сейчас, не физически. Стать новой личностью, прожить достойную, счастливую жизнь. Такую, за которую он мог бы гордиться самим собой. Его боги были немилостивы, и ждать такой подарок от судьбы было глупо и наивно, так что он имел то, мог, в силу своих возможностей. Прошло не так много времени с момента его выпуска из приюта. Там его жизнь имела стабильность, хоть иногда и казалась адом, из которого юному Феликсу приходилось вытаскивать себя самому, стараясь не погрязнуть в потоке не решаемых на тот момент проблем. Он прошел долгий путь к выстраиванию своего собственного, абстрагированного от жестокости, завистливых слухов и грязи мира, в котором провел долгие двенадцать лет. От мира ужасных вещей, где каждая пропащая душа норовилась съесть другую, более слабую. Все те чудовищные истории о пропавших детях, найденых месяцами позже в лесах на другом конце города. Девочки, попадавшие в реанимацию ближайшей больницы от передоза веществами из цветных пакетиков. Мертвые, болезненные и жестоко униженные другими дети этого дома, найденые в ванной в лужах собвенной крови, не смытой хлорированной жесткой и ржавой водой. Все те вещи, о которых он слышал в коридорах краем уха, или от парней перед сном, были не где-то далеко, а совсем рядом. Мерзкое ощущение страха словно обнимало его своими липкими руками, всегда наблюдало из-за угла или стояло за хлипкой, закрытой на один засов дверью его комнаты. Споткнись один раз, закрой глаза или обернись — оно утащит тебя за собой и шанса убежать обратно может и не быть. Чтобы обезопасить себя, Ёнбок погружался в учебу, но не потому, что ему это в действительности нравилось, нет, просто ежедневное выполнение заданий дарило ему чувство стабильности и ответственности. Он помнил о том, что когда только попал сюда, местные озлобленные дети не упустили шанса поглумиться над тем, что маленький Феликс почти не знал языка. Только спустя время нападки прекратились и он стал чувствовать себя более менее наравне с остальными. Имя Ёнбок он получил от одной из учительниц, что вела у них каллиграфию. В особенно солнечные дни, маленький мальчик с волосами цвета жженой карамели, что так красиво переливались в лучах, падающих на стол, усердно пытался выводить буквы, и женщина не могла не отметить для себя, насколько мило тот выглядел, когда был занят. Урок закончился, дети сдавали листы с криво нацарапанными прописями. Когда к учительнице подошел Феликс, она взяла его лист со старательно выведенными буквами и с улыбкой произнесла: -Феликс, действительно, выглядишь как счастье, — мальчик поднял на нее свои большие, темные глаза, не понимая о чем говорит эта женщина. -Точно! Точно! — завизжала светловолосая девочка рядом с ним и подошла ближе, рассматривая его лицо, — он поцелован солнцем! Счастливый, счастливый Феликс! — она вязала его щеки в свои шершавые маленькие ручки и растянула на манер улыбки, чтобы развеселить засмущавшегося одноклассника. Учительница засмеялась вместе с ней, смотря на ничего не понимающиего и стремительного краснеющего от неожиданного внимания Феликса. -Твое имя, — начала она, — Феликс, от слова счастье. Счастье, — повторила она уже на корейском, а девчонка запищала, — Хёнбоки! Енбоки! Хахаха! Возможно это было одно из самых светлых и приятных воспоминаний за все двенадцать лет, проведенных в приюте. Ту девочку в скором времени забрали, на уроках она больше не появлялась и завистливо радоваться его веснушкам в классе стало некому. Взрослый, жестокий мир незаметно подкрадывался, а иногда и врывался в размеренно спокойную жизнь брошенных детей, словно религиозный надзиратель, пришедший в жилище молящихся, чтобы наказать. Годы шли, осознание собственной ничтожности укреплялось в создании все тверже. Феликс нередко рыдал ночами в своей маленькой комнате над тем, чего был лишен так несправедливо. Клялся себе стараться стать лучше, любить себя, заботится о себе, но с каждой неудачей, с каждым даже мимолетно брошенным в его сторону презрительным взглядом других парней, смирившихся с тем, кто они есть на самом деле, все старания на долю секунды или на целые недели теряли смысл, и Феликс будто бы медленно, но верно хоронил сам себя. У него не было человека, который мог бы встряхнуть его и сказать «не переживай, все обязательно станет лучше», или «ты действительно сильный Феликс, я верю в тебя». Иногда было горячо необходимо услышать даже такие, казалось бы, незначительные слова поддержки от кого-то другого, вместо голоса в своей голове. Потому что чем больше времени проходило — тем меньше он верил в то, что изо дня в день повторял себе, словно молитву: «Ты справишься». С каждым годом вера в собственные силы и попытки устроить жизнь лучшим образом скатывались на нет все чаще. Если в средней школе Ёнбок усердно учился и мечтал поступить в самый лучший университет, то уже в начале старшей рассчитывал на то, что его возьмут хотя бы куда нибудь. К концу учебы ему стало понятно, что при такой огромной конкуренции среди сверстников в приоритете будут те, у кого больше денег. Так что, выпустившись из приюта, он понял, что хотя университет, возможно, и был когда то его большой мечтой, в ближайшем будущем так мечтой и останется. Он едва сводил концы с концами. Он не мог пойти работать на производство или куда нибудь, где применяют тяжелый физический труд, хоть там и платили гораздо больше. Ёнбок не был развит физически, да и кому там сдался хилый восемнадцатилетний подросток? Он работал доставщиком, но быстро уставал, а транспорта у него не было. Работал официантом в каком то подвальном караоке клубе, но ночные смены и мерзкие мужчины довольно преклонного возраста, что нередко распускали свои руки, буквально заставили юношу убежать оттуда. Мыл посуду в каком то старом щиктане, где хозяйкой была противная и дотошная пожилая дама, платившая ему исправно, пусть и не очень много. В один летний день, когда он пришел к открытию заведения, хозяйки не было, зато перед ним стояла женщина лет 30, которая сказала ему о том, что Ёнбок здесь больше не работает. И само заведение тоже закрывается. Как оказалось хозяйка, которая всегда придиралась к чистоте, которую наводил Феликс, умерла на днях, а эта женщина, её дочка, быстро решила продать помещение. Вот так в один момент кто-то лишился работы, а кто то дела, которым занимался почти всю жизнь. И вот в свои почти неполные двадцать лет он был совсем один. У него не было ни друзей, ни семьи, ни животных, ни собственного жилья, да и даже денег часто не бывало. У него в этом мире не было никого кроме себя, но этого было так ничтожно мало, что холодными ночами он часто думал о том, как бы сложилась его жизнь, не попади он в приют. Как бы он жил сейчас и чем занимался, если бы его мать не предала его так жестоко? Была бы она вообще жива? Говорила ли ему о том, как сильно любит его? Пыталась бы искупить то что натворила со своей и его жизнью? Ответа на эти вопросы конечно же не у него не было, но быть может тот, кто вершил его судьбу, их знал? Ёнбок часто проваливался в сон с такими режущими душу словно тысячи ножей мыслями, в своей каждый раз разной, но всегда маленькой, сырой от плесени и сотрясающейся от сильных порывов ветра комнате. Сейчас же, лежа на холодном, давящем на кости, бетонном полу он вспоминал, что это все с ним уже происходило и эти воспоминания наплывали на него, пробирая болью. Какая ирония: его снова похитили, снова он в сыром подвале трясется от страха быть использованным и убитым, или убитым и распроданым на органы. Возможно боги удачи смеялись над ним каждый день в его пропащей жизни, а может он просто был рожден под несчастливой звездой. А может это ему воздается за деяния прошлой жизни? Этого он тоже не знал, и не мог сказать, почему именно его жизнь складывается таким образом.