"Вереск пурпурный цветет..."

Ноябрьское небо, налитое свинцовыми тучами, угрюмо хмурилось. Пронзительный ветер, дующий с Темзы, обещал принести снег, но пока в тусклом свете фонарей было видно только редкую, лениво летающую мелкую «крупу». Смеркалось быстро — в течение получаса вкрадчивая ползучая тьма окутала Лондон и накрыла его глухим черным коконом. Город останется в ее власти до утра. Внезапный порыв яростной боры попробовал на прочность закрытое окно темно-зеленого трехэтажного таунхауса и оно заходило ходуном. Огненные навершия свечей, гнездящихся в стоявших на крепком дубовом столе трех медных, слегка посеребренных канделябрах, нервно затрепетали и на стенах просторного, по-спартански обставленного кабинета заплясали сумрачные полузимние тени. Сидящий за столом мужчина раздраженно отбросил перо, потер озябшие руки и, пытаясь согреть пальцы, жарко подышал на них. Затем встал, подошел к окну и закрыл его плотнее — тонкая щель, через которую в помещение проникал простуженный воздух, исчезла. Он просидел за рабочим столом больше пяти часов и уставшее тело настойчиво требовало отдыха. Но отдыхать было некогда — музыка, непрерывно звучащая у него в голове, яростно просилась наружу. Вернувшись к столу, он рывком придвинул тяжелое кресло ближе, обмакнул перо в чернила и склонился над аккуратно разлинованным листом дорогой бумаги. Девственно-белый лист тут же быстро зачернел нотами, оставляемыми стремительной рукой маэстро и вскоре стал похож на десяток других, в беспорядке лежащих на столешнице. Забыв о холоде и усталости, маэстро писал, с трудом поспевая за смело летящей мыслью, однако помарок и клякс не делал — хотя ноты и периодически наскакивали друг на друга, текст в общем читался легко. Закончив мысль, он отложил перо. Пробежав написанное взглядом, он взглянул на часы, собрал все исписанные листы в аккуратную стопку и громко крикнул по-немецки: — Кристоф! Зайдите ко мне. Через несколько секунд чуткое ухо маэстро уловило тихий скрип соседней двери и звук поспешных, легких шагов. В кабинет вошел молодой человек лет двадцати трех. Среднего роста, несколько женственного сложения, он обладал красивым открытым лицом саксонского типа — с тонким носом, изящным маленьким ртом, синими глазами и бровями вразлет. Парика в доме он не носил, голову ничем не покрывал и небрежно перехватывал свои густые русые волосы черной ленточкой. Пятнадцать лет назад отец увез его из родной Саксонии в Англию. Натурализировавшись, Кристоф Шмидт-старший, старинный друг и помощник маэстро Генделя, превратился в мистера Кристофера Смита. Но мальчика, его полного тезку, все по-домашнему звали Кристофом. С раннего детства у него обнаружились незаурядные музыкальные способности. Приметив это, маэстро лично занялся его обучением. Когда Кристоф вырос, Гендель предложил ему должность секретаря и тот с готовностью согласился. Совмещая переписывание набело черновых партитур мастера с музицированием, Смит, прекрасно играющий на клавесине, гобое и скрипке, при необходимости безотказно помогал ему в оркестре. — Перепишите это как можно скорее. — Сказал маэстро, забирая у подошедшего юноши чистовики и вручая ему пачку черновиков. — Хорошо, герр Гендель. В театре я вам нужен сегодня? — Нет, сам справлюсь. Но утром чтоб были здесь как штык. Молодой человек попрощался и вышел. Внимательно просмотрев переписанную набело партитуру, маэстро положил ноты в папку, опустил шторы, задвинул кресло, убрал письменные принадлежности в стол, надел парик, потушил свечи в двух канделябрах и, взяв в руку третий, поспешно спустился в холл. Часовая стрелка показывала семь вечера. Чертовски хотелось есть, но на ужин совершенно не было времени — в театре его уже ждали. Надев плащ и шляпу-треуголку, он взял из рук слуги трость с наконечником в виде лошадиной головы — символ ганноверского дома, которому он служил уже более двадцати лет — и вышел на улицу. Новый порыв морозного ветра бросил ему в лицо ворох мелких снежинок. Почувствовав на щеках неприятное жжение, он вполголоса ругнулся по-немецки и поднял воротник. Усевшись в ожидающую его карету, маэстро коротко приказал ехать в Ковент-Гарден и, откинувшись на спинку сиденья, прикрыл уставшие глаза. Сегодня должна была начаться репетиция его новой оперы, «Ариодант», на которую он возлагал большие надежды. Прекрасно зная, как падок Лондон на все новое, модное и необычное, он рискнул вставить в партитуру балетные номера и поручил их не кому-нибудь, а самой Мари Сале. Оркестр, состоявший частью из концертирующих виртуозов, был хорошо сработанным, слаженным. Впрочем, лондонцам по сути было плевать на музыку. Их интересовали только смазливые мордашки примадонны и кастрата, поющего заглавную партию — и их красивые голоса. Когда-то в качестве primo uomo в операх маэстро блистал Сенезино, статный красавец и обладатель чарующего контральто. Но их пути разошлись и вместо него было принято решение выписать с материка восходящую «звезду», кастрата Карестини. С ним в общем можно было работать — его капризные выходки маэстро резко пресекал, а технику потихоньку подтягивал до нужного ему уровня. Однако он прекрасно понимал, что Карестини далеко до настоящей, кажется, прочно обосновавшейся здесь «звезды» — Фаринелли. Это имя отдалось тупой болью в висках и маэстро машинально потер их. С Фаринелли он впервые соприкоснулся несколько лет назад, когда ездил в командировку в Италию. Самому Генделю чистый хрустальный голос этого вундеркинда-самородка по душе не пришелся, однако он позарез был нужен пайщикам. К его досаде, Фаринелли трижды отказался с ним встретиться. Приходить к нему в четвертый раз уже всерьез разозленный маэстро не посчитал нужным. Набрав труппу, он вернулся в Англию и занялся своими делами. Тем не менее, образ недосягаемого кастрата — высокого, хрупкого черноволосого юноши, обладающего тонким красивым лицом и выразительными темными глазами — долго преследовал его, вызывая то досаду, то глухое раздражение. Вот и сейчас это лицо как нельзя некстати всплыло в памяти, отозвавшись колким ударом в сердце. Почему? Черт возьми, почему?!..